Yorik

Гордость Колмогорова Говорят, что академик Андрей Николаевич Колмогоров (Катаев, 1903-1987) очень гордился выведенной им формулой, описывающей женскую логику: "Если из А следует В, и В приятно, то А — истинно". Две оговорки Делая доклад на русском языке на Международной топологической конференции в Баку (1987), академик Сергей Петрович Новиков (р. 1938) в какой-то момент оговорился, произнеся окончание фразы на англо-русском: "...международное комьюнити". Переводчик машинально среагировал: "...интернешнл сообщество". “Пёс” У одного из основателей современной топологии, академика Павла Сергеевича Александрова (1896-1982), было прозвище “Пёс”. Своим появлением на свет оно обязано остроумной дарственной надписи. Ею Александров украсил экземпляр своей первой книги, подаренный другому незаурядному топологу, своему другу Павлу Самуиловичу Урысону (1898-1924): "ПСУ от ПСА". Я – генеральша! Профессор Елена Сергеевна Вентцель (Долгинцева, 1907-2002) была одновременно автором широко известного учебника по теории вероятностей и нескольких популярных повестей, написанных под псевдонимом И. Грекова (то есть Игрекова). Долгие годы она преподавала в академии им. Жуковского вместе со своим мужем, Дмитрием Александровичем Вентцелем (1898-1955), профессором, генерал-майором авиации. Однажды, спеша на лекцию, она пыталась втиснуться в переполненный дачный автобус. Вначале Елена Сергеевна попыталась взывать к совести пассажиров и водителя: "Поймите, я опаздываю на лекцию! Я профессор математики! Если я сейчас не уеду, то лекция будет сорвана". Эти крики никак не действовали на окружающих, и тогда Елена Сергеевна в отчаянии возопила: "Я — генеральша!" Двери автобуса тут же отворились. Меняй формулировку! Еще одна история про Е.С. Вентцель. В непринужденной обстановке Елена Сергеевна однажды вспомнила о бдительном редактировании её первого задачника. В нескольких задачах шла речь о выявлении случайного брака при массовом производстве технической продукции, отпускаемой с завода большими партиями. Задача завершалась вопросом: "Какова вероятность того, что партия будет забракована?" Цензор предложил изъять столь опасную двусмысленность и согласился с противоположной формулировкой: "Какова вероятность того, что партия НЕ будет забракована?" Резолюция Однажды на стол ректору Ленинградского Университета известному геометру профессору Александру Даниловичу Александрову (1912-1999), тогда ещё не академику, легло заявление: "Прошу принять меня в ОСПИРАНТУРУ..." В ответ Александров наложил резолюцию: "АТКАЗАТЬ". Что должна дать школа? Известный немецкий математик Феликс Клейн (1849~1925) перед началом Великой войны организовал комиссию по реорганизации преподавания. Дело в том, что занимаясь немецкими гимназиями, он присутствовал на нескольких уроках. На одном из них, когда речь зашла о Копернике, Клейн задал классу вопрос: "Когда родился Коперник?" Тишина. В дальнейшем дискуссия протекала следующим образом. Клейн спрашивает: "Если не знаете даты рождения и смерти, скажите, хотя бы, в каком веке он жил?" Гробовое молчание. Клейн тогда спрашивает: "Скажите, жил он до нашей эры или нет?" На этот вопрос класс убеждённо ответил: "Конечно, до нашей эры". Резюмируя свои наблюдения, Клейн отмечает: "Школа должна была добиться, чтобы ученики, отвечая на этот вопрос, хотя бы не употребляли слово “конечно”". Интересно, а сколько выпускников российских школ знают, кто такой Коперник? Ум + глупость = ? Знаменитый немецкий математик Давид Гильберт (1862-1943) однажды сказал, что если собрать вместе десять самых умных людей и попросить их придумать самую глупую вещь на свете, то им не удастся придумать ничего более тупого, чем астрология.

Въезд в Турин Когда Суворов въезжал в освобождённый Турин, он, как писал его современник маркиз Анри Жозеф Коста де Борегар (1752-1824), "сидел верхом на маленькой татарской лошадке, с плохой уздечкой и казацким седлом, которые стоили не дороже шести франков, а подушка на седле была обита зелёным сукном. Суворов был в мундире и во всех орденах; на голове его красовалась всегдашняя зелёная каска, и он, так сказать, распинался в поклонах, отвечая на громкие приветствия толпы. Рядом с ним ехал великий князь Константин на довольно красивой лошади, а с другой стороны главнокомандующего находился его штабной священник". Внешность Суворова Интересно описание внешности Суворова, которое оставил Борегар: "Русский главнокомандующий немного выше среднего роста и ходит слегка наклонившись набок, как будто собирается танцевать. У него вздёрнутый нос с бородавкой на одной стороне, чёрные живые глаза, далеко отстоящие один от другого, большой рот с хорошо сохранившимися зубами. Но во всей его фигуре особенно поражают огромные ноги и икры невероятной толщины. Он принимал мальтийских рыцарей в короткой жакетке из белого канифаса, узких панталонах из той же материи и в низких сапогах без шпор. Рубашка его была грязная и мятая, хотя с высоким жабо; на шее его был одет галстух шириною в два пальца, а на голове зелёная сафьянная каска с густым плюмажем из петушиных перьев". А у нас его обычно изображают сухоньким старичком на тоненьких ножках. Война и политика Из Турина Суворов сразу же отправил делегацию к Сардинскому королю Карлу Эммануилу IV (1751-1819, король 1796-1802) с приглашением вернуться домой и принять бразды правления в свои руки. В Вене, однако, оспорили приглашение Суворова и рекомендовали Карлу Эммануилу IV до особого распоряжения оставаться в Тоскане при дворе великого герцога Фердинанда III (1769-1824, великий герцог 1790-1801 и 1814-1824), который только что вернул себе власть после изгнания французов. Беседа с де Ревелем В письмах Косты де Борегара интересна ссылка на отзыв маркиза де Ревеля о встрече с Суворовым: "Шевалье де Ревель, которого все считают умнейшим человеком, был в восторге от беседы с Суворовым, и не мог прийти в себя от удивления, что татарин при такой оригинальной и шутовской наружности может иметь такие обширные и разносторонние сведения, и так хорошо выражается на французском языке". Ещё больше удивился де Ревель дальше: "В это время доложили о приходе нескольких австрийских генералов, и главнокомандующий вышел к ним навстречу. Шевалье де Ревель был очень удивлён, что все они стоят перед ним навытяжку, как капралы, ожидающие приказаний от своего начальника". Когда их беседа продолжилась "Ревель просил Суворова объяснить некоторые подробности в данной ему инструкции, но получил такой ответ:"Мы ведь полупомешанные, мой друг Шателер и я. Следовательно, не придерживайтесь буквально мелочей в инструкциях, которые получаются из моей главной квартиры, а действуйте по своему усмотрению, как сочтёте лучшим. Что же касается до общих мер, то это дело другое – тут уж ничего изменять не следует". Иоганн Габриель Шателер-Курсель (1763-1825) – маркиз, генерал-квартирмейстер русско-австрийской армии. Джузеппе Алессандро Таон де Ревель (1756-1820) - сын маркиза Шарля Франсуа Таон де Ревель (1725-1807), генерала от инфантерии. Мальтийские рыцари у Суворова Тот же маркиз Коста де Борегар описывает визит мальтийских рыцарей к Суворову в Турин: "Когда Суворов овладел Турином, и мальтийские рыцари решили ему сделать сообща визит, я также присоединился к ним. Едва доложили о нас, как главнокомандующий вышел к нам навстречу и прежде всего обнял командоров д’Озак и де Колленьо. Затем они были приглашены в залу, где стоял большой стол, ещё накрытый скатертью. Суворов сам придерживал дверь, и когда мы проходили мимо него один за другим, то он прикладывался к кресту каждого из командоров. Войдя в залу, он посадил возле себя упомянутых командоров и сделал знак казакам, сидевшим у стен с поджатыми ногами наподобие турок, чтобы они подали стулья остальным кавалерам. Когда все заняли свои места, он благословил нас и сказал, что давно желал видеть своих собратьев, и надеется, что это не последний наш визит, и мы будем время от времени посещать его по-приятельски. При этом Суворов заметил, что из всех отличий, дарованных ему русским императором, мальтийский орден был для него наиболее лестным, потому что самые знатные фамилии в Европе считали за честь иметь рыцарей в числе своих предков. В заключение он сказал, что к своему великому утешению видел рыцарей и бывшего гроссмейстера ордена в Триесте". Командор де Колленьо выслушал эту речь Суворова и поздравил его с успехами в Италии. На это Суворов, подняв глаза к небу, ответил: "Господь отпустил нам грехи и Пресвятая Богородица услышала наши молитвы об успехе нашего оружия". Тот же командор сказал Суворову по поводу беспорядка, в котором отступили французы: "Они бледнеют при одном имени Вашей Светлости, и обращаются в бегство всякий раз, как увидят русских". Суворов улыбнулся: "Они ещё не знают русских; а о себе могу сказать, что я не злой человек и помню, что нужно быть вежливым с французами". Борегар продолжает описание встречи с командорами и рыцарями Мальтийского ордена: "Затем разговор перешёл к его деятельности и неутомимости в работе, и он признался, что ничто не утомляет его в такой степени, как кабинетная работа, и он готов лучше семь часов сряду провести на коне во время битвы, чем поработать час со своими офицерами; но сознавая, что это необходимо, он пересиливает себя, хотя всякий раз после такой работы чувствует такое стеснение в груди, что не в состоянии говорить. Он также беседовал с нами о последних военных событиях и ни разу не ошибся в собственных именах. Он отозвался о нашем короле с большим уважением и, произнося его имя, всякий раз кланялся. После того Суворов стал предлагать нам завтрак и несмотря на наш отказ приказал подавать его. Но когда мы вторично отказались, то он больше не настаивал и неожиданно поднялся с места. На прощание он опять поцеловал командоров, пожал руку остальным рыцарям и, благословив нас, пожелал всем дожить до ста лет".

Фридрих Вильгельм III: театрал на троне Державный театрал Король Пруссии Фридрих Вильгельм III (1770-1840, король с 1797) старался посещать театр каждый вечер, если только этому не мешали какие-нибудь особые обстоятельства. Даже летом он приезжал из Потсдама на спектакль, который видел уже раз двадцать. Перед спектаклем король проходил на сцену и болтал с актёрами. Частенько берлинцы видели своего короля, убегавшего со сцены после поднятия занавеса. Один раз короля даже подняли вверх на летающей колеснице, когда он, сидя на колеснице, заболтался с механиком. Берлинцы слишком умны Королю нравились глуповатые комедии с оплеухами, падениями и танцами, а на сюжет он не обращал никакого внимания. Очень понравилась королю мелодрама “Пятница”, в которой кривлялся юный Луи Шнейдер (1805-1878) и танцевали дикари. Берлинцам пьеса категорически не понравилась, и её пришлось снять после второго представления. Король же ворчал: "Не понимаю берлинцев – слишком умна публика". В жизни много трагедий Серьёзных пьес король не любил и никогда не ходил на подобные спектакли: "В жизни и без того много трагедий, незачем для них ещё и в театр ходить". Такие пьесы, как “Разбойников” и “Вильгельма Телля” Шиллера, “Эгмонта” Гёте или “Дон Жуана” Гофмана король ставить не разрешал, считая их безнравственными. Пьесу барона Готгильфа Августа Мальтица (1794-1837) “Старый студент” он запретил из-за того, что в конце спектакля студент произносит фразу: "Vivat Academia et Polonia!" Мундир не трогать! В пьесе “Минна фон Барнхельм” Лессинга король собственноручно вымарал целый абзац. Во время спектакля ему не понравились слова, произнесённые актрисой: "Мой вахмистр неповоротлив и точно деревянный, но он всё воображает себя на параде, а когда солдаты маршируют, они кажутся выточенными куклами, а не людьми". Услышав подобную ересь, король сразу же покинул театр, затребовал к себе текст пьесы и собственноручно вычеркнул из неё оскорбившие высочайший слух слова. Зато Фридрих Вильгельм III обожал пьесу под названием “Семь девушек в мундире”. Готхольд Эфраим Лессинг (1729-1781). Любимый Спонтини Фридрих Вильгельм III был очень бережливым, даже скупым, человеком, но была у него страсть, на которой он не экономил. Этот король обожал музыку Габриеля Спонтини (1774-1851) и не жалел никаких денег на постановку его опер. Он даже запретил в газетах отрицательно отзываться как об этих постановках, так и о творчестве композитора. Разошлись во вкусах В 1827 году в одной из газет появился сатирический рассказ Людвига Рольштаба (1799-1860) “Генриетта, прекрасная певица”, в котором автор позволил себе не восхититься мастерством певицы Генриетты Зонтаг (1806-1854). Король тут же отправил Рольштаба на несколько суток в тюрьму Шпандау. Любимые балерины Ко всему прочему Фридрих Вильгельм III ещё так любил балеты, что даже на воды в Теплице он брал с собой ведущих балерин Лемьер и Гоге. Король внешне вёл себя очень сдержанно с этими балеринами и никому не позволял никаких вольностей по отношению к ним. Но и его балерины должны были отличаться безупречным поведением. Балерина, которая заводила себе любовника, или становилось известно, что у неё в прошлом был любовник, не могла рассчитывать на место в Берлинском театре. Вот и любимица короля госпожа Лемьер была изгнана из Берлина, когда увлеклась одним из танцовщиков. Театру быть! Фридрих Вильгельм III был непреклонен в свой любви к театру и отвергал все поползновения духовников и проповедников против театра. В 1817 году сгорел театр на Жандармской площади, и сразу же поползли слухи о том, что Бог покарал театр, построенный между двумя церквами. На короля это не произвело никакого впечатления, и он приказал отстроить театр на прежнем месте. “Я потому люблю театр...” Свою любовь к театру король объяснял так: "Я потому хожу всякий вечер в театр, что мне там никто не мешает думать. Я обдумываю всё, что случилось в этот день и что надо сделать в следующий. Там я слышу речи, которые обращены не ко мне и не говорятся для того, чтобы я их слышал. Там не обращаются поминутно ко мне и ничего у меня не просят..." Вкусы наследника Наследный принц Фридрих Вильгельм (1795-1864, король Пруссии с 1840), будущий король Фридрих Вильгельм IV, в отличие от отца театр терпеть не мог, и актрисами не интересовался.

Вечер старых друзей В начале 1922 года Пастернак получил гонорар за “Сестру мою жизнь” и решил устроить у себя на Волхонке нечто вроде литературного вечера с хорошим угощением и выпивкой. На этот вечер пришли и некоторые лица из тех, что бывали в своё время в салоне у Анисимовых. На этой вечеринке Сергей Бобров ругался Юлианом Анисимовым, убеждая того, что "нельзя, чтобы весь словарь поэзии умещался в одном пупке". Анисимов всё больше дулся и багровел. Пастернак, как радушный хозяин, время от времени подыгрывал обеим спорящим сторонам. Вдруг взорвался Константин Локс: "Молчи, Сергей! Или получишь по морде!" Бобров захохотал: "Ну, ну! Хватит галдеть, господа! Костя! Костя! Нет, пьянка для меня – не “надрыв в трактире”, а эпос. Надо пить много и чинно и говорить со спокойным увлечением, а не ругаться, как мужик с Горем в сказке, не забивать во втулку дубового клина и не топить сображника в Яузе. Так не годится в “гулючки играть”!" Затем Пастернак попытался успокоить Локса: "Костя! Костя! Положите себе кусок севрюги на вашу приходно-расходную тарелку. Занимайтесь делом, только делом. Что это вы? Ведь мы с вами учились в Московском университете... Не хмыкайте, Костя, я тоже помню пушкинского “Альманашника”:"...он был человек учёный, а я учился в Московском университете". И про Бесстыдина помню: "Боже мой – стакан в дребезгах". [Пастернак ошибается, так как “в дребезгах” принадлежит Альманашнику.] Именно: “вдребезгáх”. До чего непревзойдённо по-хамски! Но ведь мы сидели на семинаре Лопатина. Как он знал досократиков! Прочитали бы лучше, Костя, из Сáфо". Локс буркнул: "Не буду я читать". Пастернак уже благодушно разрешил: "Ну, так кушайте севрюгу". Лев Михайлович Лопатин (1855-1920) – профессор Московского университета. После чтения стихов Пастернаком Бобров ещё несколько раз “уколол” Анисимова своими репликами, тот обиделся и, не попрощавшись, ушёл. Следом за ним ушла и Вера Оскаровна, а вскоре рванул со своего стула и Бобров. Через несколько минут на лестничной площадке стояла негодующая Анисимова, а у её ног на ступеньках сидели пьяненькие Бобров и Анисимов. Бобров обнимал Анисимова и, хихикая, говорил: "Ведь я же люблю тебя, чудака!" Анисимов терпел подобное амикошонство, и вроде бы это даже начинало ему нравиться. Аудиенция у Троцкого В 1922 году Пастернак с первой женой, Евгенией Владимировной (Лурье, 1898-1965), собирался поехать в Берлин, где проживали его родители. Последний вечер перед отъездом Пастернак провёл с друзьями, и выпито было немало. Утром, около 12, раздался телефонный звонок из секретариата председателя Реввоенсовета, мол, товарищ Троцкий просит к себе Бориса Леонидовича в час дня “на аудиенцию”. Троцкий тогда писал и печатал в газете “Правда” серию очерков о советских писателях. Видимо, дошла очередь и до Пастернака. Пастернак стал спешно приводить себя в порядок: побрился, лил холодную воду на голову, пил холодный кофе. Затем надел подкрахмаленную рубашку, отутюженный и вычищенный синий костюм и на присланном мотоцикле с коляской отбыл. В изложении Пастернака их получасовая встреча выглядела так. После взаимных приветствий Пастернак извинился за свой вид: "Простите, я к вам после прощальной ночной попойки". Троцкий оскалился: "Да, вид у вас действительно дикий". После краткой паузы Троцкий продолжил: "Скажите, а вы, правда, как мне говорили, идеалист?" Пастернак признался: "Да, я учился на философском отделении Московского университета, а потом – у Когена в Марбурге. Чудесный городок с густым отстоем старины. Я и в нём поживу хоть день-другой во время моей побывки в Германии". Троцкий возразил: "Но лучше, если у вас в голове не будет этого “густого отстоя”!" Затем Троцкий стал пространно, но в популярной форме излагать Пастернаку свою точку зрения на материалистическую и идеалистическую философию, а затем патетически воскликнул: "Не так уж даже важно, кто прав, кто виноват. Важно, что исторический материализм Маркса взят на вооружение социальными силами, способными преобразить мир". Пастернак послушно кивнул: "Я вас понял". Вскоре Троцкий перешёл к творчеству посетителя: "Я вчера только начал продираться сквозь густой кустарник вашей книги. Что вы хотели в ней выразить?" Пастернак уклонился от прямого ответа: "Это надо спросить у читателя. Вот вы сами решите". Тут Троцкий решил, что пора заканчивать аудиенцию: "Что ж, буду продолжать продираться! Был рад нашей встрече, Борис Леонидович! До следующего свидания, когда вы вернётесь в Страну Советов". Пастернак откланялся: "Я тоже был рад, и очень. И обязательно увидимся". Очерк Троцкого о Пастернаке в “Правде” так и появился – видимо вождь не продрался. Они больше не встретились. Герман Коген (Cohen, 1842-1918) – немецкий философ. Правильнее произносить его фамилию следует Коэн. Пеработка стихов Занимаясь подготовкой в 1928 году переиздания книги “Поверх барьеров”, Пастернак довольно значительно переработал свои старые стихотворения. Мария Павловна Богословская (1902-1974), довольно известная переводчица и жена уже упоминавшегося поэта С.П. Боброва, по этому поводу спросила Бориса Леонидовича, как ему удаётся заново создавать стихотворения, уже однажды написанные. Пастернак ответил сразу и без раздумий: "Это может удаться, если точно помнишь, что ты хотел, но не сумел выразить, а теперь можешь. Или ежели тебе было некогда разбираться в том, что происходило тогда с твоей душой". Перелом в творчестве Многие читатели и почитатели Пастернака удивляются довольно резкому перелому в творчестве поэта, который произошёл в начале 30-х годов XX века. Частично свет на этот вопрос проливает письмо поэта, написанное своему отцу 25.12.1934: "А я, хоть и поздно, взялся за ум. Ничего из того, что я написал, не существует. Тот мир прекратился, и этому. Новому, мне нечего показать. Было бы плохо, если бы я этого не понимал. Но по счастью я жив, глаза у меня открыты, и вот я спешно переделываю себя в прозаика диккенсовского толка, а потом, если хватит сил, в поэта – пушкинского. Ты не вообрази, что я думаю себя с ними сравнивать. Я их называю, чтобы дать тебе понятие о внутренней перемене". Пастернак о музыкантах Широко известно, что с детских лет Бориса Пастернака семья готовила к музыкальной карьере. Ведь его мать, Розалия Исидоровна Пастернак (Кауфман, 1868-1939), была довольно известной пианисткой, и сам Скрябин в своё время похвалил юное дарование, но молодой человек выбрал литературу. Рассуждения Бориса Пастернака о музыке представляют определённый интерес, как видение поэтом мира другого искусства, хотя и тесно связанного с поэзией. К сожалению, эти суждения приходится давать в пересказе его друзей и современников. Скрябиным Пастернак восхищался чуть ли не взахлёб: "Боже, что это была за музыка! Её всю переполняло содержание, до безумия новое, объявившее непримиримую войну всему одряхлевшему, уже увенчанному лаврами. Трагичность и озорная лёгкость здесь вступила в заговор против чванной сытости вкусов, обжитых кресел Благородного собрания во главе с меломаном, маленьким Трубецким в кавалерийском мундире стоявшего в Москве Сумского полка и против всего “танеевского школярства”". Александр Николаевич Скрябин (1871-1915) – русский композитор и пианист. Сергей Иванович Танеев (1856-1915) – русский композитор, пианист и учёный-музыковед. Князь Николай Петрович Трубецкой (1828-1900) – один из учредителей Московской консерватории, музыковед. Близость дат смерти двух композиторов не случайна. А.Н. Скрябин умер 14 (27) апреля от заражения крови, полученного из-за неудачно выдавленного фурункула возле носа. С.И. Танеев пришёл на похороны Скрябина сильно простуженным, усилил свою простуду до пневмонии, которую тогда лечить не умели, и скончался 6(19) июня. Рассказывают, что после смерти Скрябина мамаши Москвы и Петербурга ещё много лет впадали в истерику, если заставали своих сыночков за выдавливанием юношеских угрей и прыщей. О творчестве Шопена Пастернак говорил более сдержанно: "Шопен – реалист не в меньшей мере, чем Лев Толстой, который его так обожал, и как-то раз признался маме [Розалия Исидоровна была очень хорошей пианисткой], что для него весь мир делится на Chopin и всех других композиторов. И в самом деле, что отличает Шопена от его современников и предшественников? Конечно же, не сходство с ними, а сходство с натурой, с которой он писал, вернее, которую он познавал в своём предельно личном, а потому предельно реалистическом соприкосновении с жизнью". Оценка Маяковского Николай Вильмонт однажды разговаривал с Пастернаком о стихотворениях Маяковского и высказался об отношении Бориса Леонидовича к его творчеству: "Вы в большей степени видите в них произведения поэта, чем произведения поэзии". Пастернак сразу же согласился: "Это очень точно. Именно так. И это потому, что его поэзия, такая настоящая, выросшая до размеров “il gigante” Микеланджело и по праву занявшая первое место на европейском чемпионате поэзии, всё же остаётся русской провинцией, чем-то гениально-доморощенным. Как это он не сбросит с себя всех этих осипов бриков и кручёных, которые консервируют его недостатки себе на праздную забаву! Его петровская дубинка стучит по тротуарам первопрестольной, не зная истинного своего применения". Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) – литературовед и переводчик. Чтец Борис Леонидович очень любил читать своим домашним, а иногда и гостям, Пушкина, особенно отрывки из его поэм: из “Медного всадника”, “Цыган”, “Графа Нулина” (его всегда от первой до последней строчки и с большим юмором – гораздо лучше, чем Яхонтов), но чаще всего из “Полтавы”. Доходя до любимейших мест, он прерывал чтение и заранее разъяснял слушателям чудесные свойства отрывка.