Yorik

Старая английская болезнь Англия была очень недовольна условиями заключённого в Сан-Стефано мирного договора 1878 года. Премьер-министр Бенджамин Дизраэли (1804-1881) даже съездил в Берлин, чтобы добиться согласия немцев на пересмотр условий этого договора. Когда Дизраэли спросили, в каком смысле следует изменить текст Сан-Стефанского договора, он ответил: "Там придётся сделать много изменений, но самое существенное будет состоять в том, что везде, где стоит “Россия”, мы поставим “Европа”". Внутренняя политика по-габсбургски Император Франц I (1708-1765, император с 1745) в беседе с французским посланником объяснял суть внутренней политики Габсбургов: "Мои народы чужды друг другу, и это — самое лучшее. Они не заболевают одновременно одною и тою же болезнью. У вас, во Франции, когда является лихорадка, она охватывает всех сразу. Я же у себя помещаю итальянцев в Венгрии, а венгерцев — в Италии. Каждый стережёт соседа. Они друг друга не понимают и ненавидят одни других. От их антипатии рождается порядок, от их взаимной ненависти — общий мир". Добрые ребята Суворов говорил: "Австрийцы — добрые ребята, но у них проклятая привычка — всегда быть битыми". Пронемецкий король Чехии Чешский король Оттокар II (1233-1278, король с 1253) был очень активным правителем, непоседливым воином, и весьма значительно расширил территорию своего государства. Будучи чехом, Оттокар II в своей политике делал ставку на немцев, давал им многочисленные привилегии и охотно расселял их на подвластных ему землях. Даже в своей семье король разговаривал только по-немецки, так что современники о нём говорили: "Как жаль, что такой мудрый, великий и славный государь не умеет говорить на своём родном языке!" Кстати, именно Оттокар II в 1255 году во время крестового похода против язычников пруссов основал город Кёнигсберг, а помогал ему в этом мероприятии великий магистр Тевтонского ордена Поппо фон Остерна (1200-1267). Потеря целого материка Когда в 1774 году лорд Фредерик Норт (1732-1792), премьер-министр Великобритании, упорно отказывал в уступках американцам, Фокс с трибуны воскликнул: "Ни лорд Четэм, ни король Прусский, ни Александр Великий не победили столько стран, сколько их проиграло английское министерство в одну кампанию, - лорд Норт разом лишил Англию целого материка". Чарльз Джеймс Фокс (1749-1806). Лорд Четэм – Уильям Питт-Старший (1708-1778), значительно увеличил английские владения во время Семилетней войны. Высокомерие Меттерниха Когда в 1847 году сословия Нижней Австрии опубликовали оппозиционный манифест, князь Меттерних (1773-1859) пренебрежительно заявил: "Существуют горы, рождающие мышей, у нас же в Вене, на Herrengasse, находится дом дворянского собрания, где рождаются либеральные блохи". Когда сословия Богемии стали угрожать отказом от платежа податей, князь Меттерних обронил: "Этим пражским обезьянам во чтобы то ни стало хочется подражать героям английской конституции". Католики ещё не перевелись В одном из салонов принц Жозеф Наполеон (1822-1891) воскликнул: "Разве есть ещё католики?!" Известный журналист Эмиль Жирарден (1806-1884) спокойно ответил, что, по крайней мере, один есть. Он объяснил, что "на свете, как в сфере религии, так и национальности, существует нечто вроде клеток. Я родился в клетке католической точно также как и в клетке французской, и остаюсь как в той, так и в другой". Женская дуэль в Неаполе В 1552 году в Неаполе две дамы, Изабелла де Карацци и Диамбра де Петтинелла, дрались на дуэли из-за молодого человека по имени Фабио де Зересола. Судьёй поединка был Франческо Фердинандо (1530-1571), 5-й маркиз дель Васто. Исход дуэли нам, к сожалению, не известен, но испанский художник Хосе де Рибера (1591-1652), побывав в Неаполе, услышал историю этой дуэли и запечатлел её на одном из своих полотен. Милосердие по-испански Когда князь Михаил Александрович Горчаков (1839-1897) был посланником в Мадриде, русское правительство рекомендовало ему повлиять на испанцев для прекращения этого варварского зрелища, корриды, в видах человеколюбия и милосердия к животным. Горчаков ответил Петербургу: "Я скорее смогу добиться от испанцев уступки какой-нибудь провинции, чем сумею спасти жизнь хоть одного быка, предназначенного corrida de toros!" Гюго в старости В 80 лет Гюго выглядел ещё совершенно бодрым. Однажды он принимал посетителей в комнате на первом этаже, стоя у камина. Лицо его несколько покраснело, но взор был ясен, и в какой-то момент он сказал присутствующим: "Я с каждым днём чувствую себя ближе к Богу. Я счастлив, что смог своим словом и примером хоть несколько приостановить развитие материализма в нашем отечестве".

Всё для Испании, кроме... Когда мощи святого апостола Якова (СантъЯго) нашли пристанище в Испании (IX век), где для них был выстроен собор, Бог был очень доволен этим обстоятельством. Бог вызвал святого апостола к себе и пообещал, что за все деяния Якова и в честь признания его заслуг на Земле он исполнит любую его просьбу. СантъЯго попросил, чтобы Бог даровал Испании богатство, плодотворное солнце и изобилие во всём. Бог говорит: "Хорошо, всё это будет". СантъЯго продолжает: "Храбрость и мужество народу Испании, славу его оружию". Бог отвечает: "Будет!" СантъЯго не унимается: "Хорошее и мудрое правительство..." Тут Бог прервал святого апостола: "Ну, нет! Это невозможно: если ко всему перечисленному в Испании будет ещё и хорошее правительство, то все ангелы уйдут из рая в Испанию". Кстати, дорога в Северной Испании, ведущая в город Сантъяго де Компостела, где находится могила святого Якова, называется “путь Сантъяго” и пользуется большой популярностью с XII века. “La capa” Ещё в XIX веке самой необходимой принадлежностью одежды почти любого кастильца был плащ, который они надевали и зимой, и летом. Только государственные чиновники и аристократы носили обыкновенную европейскую одежду. Кастильцы утверждали, что их “la capa” (плащ) зимой укрывает от холода, а летом защищает от жара солнца, и ходили, закутанные в эти плащи, круглый год – и в июле, и в январе. Так как плащ закрывал всю остальную одежду, то простые кастильцы не слишком о ней заботились. Но без “la capa” кастилец не мог пойти в аюнтамьенто (муниципалитет) – это было неприлично, не мог участвовать в процессиях, присутствовать на свадьбах и делать визиты важным лицам. Плащ был формой одежды, почти мундиром. Никаких деревьев! В XIX веке равнины Кастилии являли путешественнику вид пустыни, так как однообразие полей не нарушалось ни деревцем, ни даже кустарником. Это было тем более странно, что по этой земле текут множество речек, земля плодородна, крестьяне трудолюбивы. Но кастильцы были твёрдо убеждены в том, что птицы, которые могут гнездиться на деревьях и кустарниках, будут наносить значительный ущерб урожаю зерновых. А так как деревья не только привлекают птиц, но и служат им убежищем, то кастильцы испытывали отвращение ко всем деревьям. Ирландский натуралист Уильям Боулз (1720-1780), известный в Испании как Гильермо Боулес, писал об этом: "Земледельцы не хотят сажать никаких деревьев в Кастилии... Они говорят, что тень увеличивает силу стебля, и урожай дает мало зерна, а зерно лучше соломы. Они добавляют, что деревья притягивают и удивительно умножают количество птиц, дают им удобные гнёзда, и не нужно содействовать этому бичу, то есть размножению воробьёв". Бунт шляп и плащей Испанский король Карл III (1716-1788, король с 1759) происходил из династии Бурбонов и, взойдя на престол, решил проводить в стране реформы по французскому образцу. Испанцы довольно равнодушно взирали на реформы в политике и экономике, но когда дело дошло до одежды... Королевский министр Леопольдо де Грегорио, маркиз Скилаче (1741-1785), сам был родом из Мессины, но активно поддерживал реформаторскую деятельность своего короля и в 1766 году издал указ, запрещавший ношение длинных плащей и широкополых шляп. Он действовал из самых лучших побуждений, пытаясь снизить уличную преступность, так как под просторным плащом оружие было незаметно, а широкополые шляпы почти полностью скрывали лица людей. Однако жители Мадрида, первыми узнавшие об этом указе, категорически отказались обрезать поля у своих шляп и носить французские камзолы вместо своих любимых “la capa”. В Мадриде начались волнения, настоящий бунт, и перепуганный Карл III бежал из столицы в свою загородную резиденцию, и даже подумывал о переносе столицы в Севилью. Спас положение граф Педро де Болеа-Аранда (1719-1798), который посоветовал королю выслать маркиза Скилаче обратно на Сицилию, а после этого довольно легко усмирил Мадрид. Провинность короля Король Испании Филипп III (1578-1621, король 1598) воспитывался в монастыре и до того пропитался католическим духом, что готов был целовать руку любому встречному монаху. Этот король был очень предан духовным иерархам и очень любил присутствовать при autos de fé. Но вот однажды, когда на костре должны были сжечь какого-то еврея, король с удивлением увидел, что осуждённый с сияющим лицом торжественно шёл к месту своей казни. Поражённый король воскликнул: "Как жаль, что этот человек должен умереть! Верно, у него совесть чиста, если с таким бесстрашием он идёт на смерть". Это неосторожное высказывание короля было немедленно передано Великому инквизитору, который решил, что подобные слова оскорбляют святость и справедливость суда инквизиции, а виновник должен быть сурово наказан (т.е. сожжён). Но особа короля так же священна, как и святая инквизиция. Как быть? Великий инквизитор нашёл буквально соломоново решение: "Палач должен пустить королю кровь из руки — и кровь эта должна быть сожжена". Как ни странно, Филипп III покорился этому решению великого инквизитора и исполнил предписанную процедуру. Прототип Дон Жуана Дон Мигель де Маньяра (1627-1679) был очень богатым испанским грандом, жил в Севилье и прославился своими многочисленными дуэлями и любовными похождениями. Рассказывали, что он мог приказать своим слугам доставить понравившуюся ему женщину, если она игнорировала его знаки внимания. Этот дон Мигель де Маньяра послужил основным прототипом при создании образа Дон Жуана, широко распространённого в мировой литературе. Говорят, что этот гуляка в зрелом возрасте раскаялся в своих нечестивых поступках и обратился к праведной жизни. Он истратил огромные средства на строительство различных сооружений в госпитале де ла Каридад и на улучшение содержания больных, а перед смертью завещал похоронить себя под порогом часовни этого госпиталя, чтобы набожные люди попирали ногами его грешную плоть. Однако монахи оценили глубину раскаяния дона Мигеля де Маньяра и в благодарность за его благотворительную деятельность похоронили его внутри часовни. Защитник моста Орвиго Во времена правления короля Хуана II Кастильского (1405-1454, король с 1406) прославился рыцарь из Леона по имени Суэро де Киньонес (1409-1458), который был вторым сыном (из десяти детей) дона Диего Фернандеса де Киньонес (1369-1444). Это был сильный и бесстрашный воин, которого, однако, отвергла одна прекрасная дама. Суэро решил так прославить своё имя, чтобы эта дама не смогла его игнорировать, и решил стать на защиту “пути Сантъяго”, так как паломники сильно страдали от разбойников. Он собрал компанию из десяти друзей и разослал по всем землям (европейским и арабским) извещение, что всякий, кто захочет проехать через мост на реке Орвиго, должен будет сразиться с ним, а если желающих будет слишком много, то с его друзьями. Побеждённые в подобных схватках должны были посвятить свою жизнь охране “пути Сантъяго” от разбойников. Первые желающие сразиться с отважным рыцарем появились 10 июля 1434 года. Говорят, что поединки происходили прямо на мосту, чтобы противникам некуда было скрыться. В некоторые дни в поединках удавалось преломить несколько десятков копий, а когда дело затягивалось до темноты, то прямо на мосту разводили костры для освещения. Желающие сразиться с Суэро де Киньонесом приезжали не только из европейских стран, но и из арабских владений, так как каждый мечтал прославиться победой над таким знаменитым рыцарем. Поединки продолжались до 9 августа, и за это время Суэро сумел победить 68 рыцарей, для чего ему пришлось провести около семисот схваток. Об этом мы знаем почти достоверно, так как на время защиты моста Орвиго Суэро нанял нотариуса, который тщательно фиксировал все схватки и составил подробный отчёт о каждом поединке. В 1588 году сокращённый вариант этого отчёта издал в Саламанке монах Хуан де Пинеда (1557-1637) под названием: "Книга о Проезде чести, защищаемом выдающимся рыцарем Суэро де Киньонес". Поединки были прекращены по требованию коннетабля Кастилии дона Альваро де Луна, герцога Трухильо (1390-1453), который был недоволен тем, что огромные массы воинов отвлекаются от несения боевой и караульной службы. Чем закончилась та история с прекрасной дамой, так и осталось неизвестно.

Аврора Дюдеван в Париже В самом начале 1831 года Аврора Дюдеван (будущая Жорж Санд), фактически разошедшаяся с мужем, Казимиром Дюдеваном (1795-1871), приехала в Париж вместе со своим очередным любовником Жюлем Сандо. Денег, выделяемых ей мужем, естественно, на всё не хватало. Жорж Санд (Амандина Аврора Люсиль Дюпен, по мужу Дюдеван, 1804-1876) — известная писательница. Жюль Сандо (1811-1883) - писатель, с 1853 года член Французской академии. Мужская одежда Считается, что Аврора тогда же начала носить мужскую одежду - сначала из экономии; кроме того, в партеры театров дам не пускали; вот так и повелось. Первый успех и выбор псевдонима Чтобы подзаработать, Жюль Сандо и Аврора написали роман “Роз и Бланш”, вышедший в свет, как произведение одного Жюля Сандо. Роман имел некоторый успех у читателей, особенно женщин, и дальше Аврора писала романы уже одна. Сандо, впрочем, тоже. Её роман “Индиана” вышел в свет в 1832 году и имел большой успех, а автором был назван некий господин Жорж Санд. Впрочем, уже очень скоро весь Париж знал настоящее имя автора этого романа. Связь с Мари Дорваль Помимо литературных трудов, Жорж Санд в Париже нашла множество любовных приключений, и даже не только с мужчинами. У неё была очень пылкая связь с известной актрисой Мари Дорваль (1798-1841), которая в то же самое время была любовницей уже известного писателя графа Альфреда да Виньи (1797-1863). Жорж Санд засыпала свою подругу пылкими посланиями и получала в ответ не менее страстные признания. При встречах они так ласкались друг с другом, что почти ни у кого не оставалось сомнений в характере их отношений. Все усмехались, наблюдая за этой сладкой парочкой, а страдал только один Альфред да Виньи. Конфуз с Мериме Приблизительно в это же время Жорж Санд захотела сделать своим любовником уже очень знаменитого писателя Проспера Мериме (1803-1870), однако эта попытка лишь развеселила весь Париж. Мериме очень гордился своими успехами на амурном фронте и не сомневался в успешном завершении своего нового романа. Первая же попытка их близости оказалась роковой для Мериме, так как по каким-то причинам он оказался совершенно несостоятельным любовником, а второй попытки у него уже не было. Судя по всему, по взаимному (негласному) согласию сторон. Проспер Мериме (1803-1870) - с 1844 года член Французской академии. Желание познакомиться с Мюссе И тут в поле зрения Жорж Санд попал молодой красавец граф Альфред де Мюссе, дебютировавший на литературном поприще в 1830 году и купавшийся в лучах славы. Болезненный организм Альфреда был к тому времени уже достаточно измучен шлюхами и алкоголем, и он имел в Париже соответствующую репутацию. Жорж Санд сначала захотела познакомиться с молодым поэтом, и просила Сент-Бёва представить его ей, но вскоре передумала, испугавшись его репутации, и написала своему приятелю: "Взвесив все обстоятельства, я не хочу, чтобы вы представляли мне Альфреда де Мюссе. Он большой денди, мы не подходим друг другу, и я хотела его видеть скорее из любопытства, чем из действительного интереса. Однако было бы неосторожно стремиться удовлетворить всякое любопытство". Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804-1869) — литературный критик, с 1844 года член Французской академии. Альфред де Мюссе (1810-1857) — поэт, драматург и прозаик, с 1852 года член Французской академии. Сент-Бёв Почему Жорж Санд обратилась именно к Сент-Бёву? Дело в том, что этот критик очень благожелательно отзывался о творчестве обоих писателей и находился с ними в дружеских отношениях. Сент-Бёв осыпал Мюссе многочисленными похвалами, а тот писал на критика пародии и эпиграммы, или называл его то “госпожа Пернель” (см. “Тартюф” Мольера), то Сент-Бевю (bevue – ошибка). Пьяный очаровашка В своей страсти к вину и девкам Мюссе был совершенно неудержим, а друзья никогда не останавливали его, ибо, как писал Мериме Стендалю в 1831 году, “когда он пьян, то совершенно очарователен”.

Зла не помню Когда Николай Павлович был ещё лишь Великим князем, его неудовольствие навлёк на себя полковник Николай Сергеевич Беклешов (1789-1859), который сразу же подал в отставку. Когда же Николай Павлович взошёл на престол, Беклешов обратился к императору с письмом, в котором просил опять принять его на службу. Император милостиво отнёсся к этой просьбе и сказал Бенкендорфу: "Я забываю то, чем мне досаждают другие. Скажите Беклешову, чтобы он просил у меня должности, какую сам считает для себя приличною". Беклешов был произведён в статские советники и определён в обер-прокуроры 2-го департамента Сената. Непорядок в гимназии Известно, что Николай I уделял большое внимание образованию подрастающего поколения. В 1833 году император посетил 1-ю гимназию Петербурга и остался очень недоволен увиденным. В пятом классе на уроке истории один из учеников [лучший по успеваемости и поведению] внимательно слушал преподавателя, но при этом облокотился о стол. Николай Павлович усмотрел в этом нарушение дисциплины и велел этого учителя отстранить от должности. На уроке Закона Божия Николай I тоже усмотрел непорядок: хотя все мальчики внимательно слушали священника, один из учеников посмел прислониться спиной к заднему столу. Император сделал священнику выговор, на что тот почтительно ответил: "Государь, я обращаю внимание более на то, как они слушают мои наставления, нежели на то, как они сидят". Дело приняло нешуточный оборот, так что попечителю Петербургского учебного округа Константину Матвеевичу Бороздину (1781-1848) пришлось подать прошение об отставке. Император прошение удовлетворил, но произвёл Бороздина в действительные тайные советники и сделал простым сенатором. Снова не так В 1843 году Николай I снова посетил 1-ю гимназию, и приехал уже в дурном расположении духа. Сердитый император ходил по гимназии и всё пытался отыскать, к чему бы придраться. Наконец, он гневно посмотрел на одного из учеников и воскликнул: "Это что за чухонская рожа?" На прощание император сурово сказал директору гимназии Петру Давыдовичу Калмыкову (1808-1860): "Да, у вас всё хорошо по наружности, но что за рожи у ваших воспитанников! Первая гимназия должна быть первая по всему: у них нет этой живости, этой полноты, этого благородства, какими, например, отличаются воспитанники 4-й гимназии!" Благодарность В 1838 году начальник Корпуса жандармов Леонтий Васильевич Дубельт (1792-1862) вызвал к себе драматурга Николая Алексеевича Полевого (1796-1846), чтобы передать ему высочайше пожалованный перстень за пьесу “Ботик Петра I”. Дубельт, вручая перстень, произнёс: "Вот вы теперь стоите на хорошей дороге: это гораздо лучше, чем попусту либеральничать". Полевой на эти слова низко поклонился и ответил: "Ваше превосходительство, я написал ещё одну пьесу, в которой ещё больше верноподданнических чувств. Надеюсь, вы ею тоже будете довольны". Император в толпе В 1842 году последний маскарад перед Великим постом в Дворянском собрании был очень многолюдным, и Николай I лишь с трудом мог пробираться в этой праздничной толпе. В одном месте дамы-патриотки в масках так плотно окружили императора, что он был вынужден остановиться и ждать. Маски-дамы наслаждались лицезрением любимого императора, но Николаю Павловичу это вскоре надоело, он топнул ногой и грозно прикрикнул на дам, по-французски, разумеется, обозвав их скотами. Мгновенно наступила тишина, и толпа перед императором расступилась, как волны Красного моря перед жезлом Моисея. Несостоявшийся спектакль Осенью 1843 года афиши, расклеенные в Петербурге, известили горожан, что вскоре, в среду, в “Севильском цирюльнике” перед жителями столицы впервые предстанет знаменитая певица Полина Гарсиа. Краевский тогда редактировал литературное приложение к “Русскому инвалиду”. Он был уверен, что спектакль непременно состоится в среду, и решил опередить конкурентов с рецензией на спектакль. Он заказал статью некоему журналисту Сорокину, в которой бойкий щелкопёр превознёс до небес пение и игру знаменитой актрисы Гарсии: публика была в восторге, на сцену летели цветы и актрисе преподнесли два венка. Статья оказалась в руках Краевского в среду, и он тотчас же отправил её в набор. Между тем, спектакль в среду не состоялся, так как приболел тенор Рубини. С утра четверга в Петербурге не смолкал смех среди читателей “Инвалида”, к которым вскоре присоединилась и остальная публика. Всех развеселили неумеренные похвалы несостоявшемуся спектаклю и его исполнителям, а особенно мадам Гарсии. Не смеялся только Николай Павлович, который приказал незадачливого журналиста Сорокина на месяц посадить на гауптвахту, а “Русскому инвалиду” впредь запретил писать статьи о театре. Джованни Батиста Рубини (1794-1854) – тенор. Полина Гарсиа-Виардо (1821-1910) – певица. Андрей Александрович Краевский (1810-1889) – издатель и журналист. Хороша, но... Следует отметить, что Николай I был неравнодушен к хорошеньким актрисам. В 1843 году он присмотрел в Варшаве очень красивую певицу Ассандри и захотел увидеть её в Петербурге. Мадемуазель Ассандри сразу же получила очень приличный ангажемент в Итальянскую оперу. Да, девица была очень хороша, только вот пела она не очень... Да ещё выступать ей довелось после триумфальных выступлений мадам Гарсии, так что ничего не было удивительного в том, что петербургская публика её ошикала, тем более что все уже знали, как она попала в Петербург. Поэтому на втором выступлении Ассандри в “Норме” присутствовал сам император, который аплодировал певице; высокопоставленные зрители последовали примеру Николая Павловича, а простая публика безмолвствовала. Тем временем в 256 номере “Северной пчелы”, благонамеренной газеты, издававшейся Булгариным, о первом представлении “Нормы”, где впервые перед публикой предстала прекрасная Ассандри, было написано следующее: "Мы не скажем об этом представлении ни словечка, по латинской пословице: aut bene, aut nihil... Гораздо более имели мы наслаждения в зверинце г-на Зама..." Из-за этой фразы министр двора князь Волконский потребовал от цензоров ответа для доклада императору: "На каком основании осмелились пропустить сию неприличную фразу [сравнение оперы со зверинцем], и кто её сочинитель?" Всю ночь в цензурном комитете готовили ответ на этот вопрос и, наконец, отбились, написав, что не находят в этой статье ничего ни для кого обидного, а "в простом сближении двух разнородных предметов - оперы и зверинца - она [цензура] видит только дурной вкус автора статьи, против чего нет никаких цензурных правил, а, напротив, цензурный устав требует, чтобы цензоры не вмешивались в дела личного вкуса". Были приведены соответствующие параграфы цензорского устава. На том дело и утихло. Фаддей Венедиктович Булгарин (Ян Тадеуш Кшиштоф, 1789-1859) – писатель, журналист и издатель. Пётр Михайлович Волконский (1776-1852) – светлейший князь, министр двора и уделов. Зверинец Зама находился на углу Мойки и Кирпичного переулка. Итальянская опера выступала в каменном Большом театре, который находился на месте современной Консерватории. Всё равно, виноват! В 1847 году Булгарин опубликовал стихотворение графини Ростопчиной “Неравный брак”, которое вызвало сильное недовольство Николая I. Он даже хотел запретить Булгарину издавать эту газету, но того защитил шеф жандармов князь Орлов, который объяснил императору, что Булгарин просто не понял иносказательного смысла стихов. Николай Павлович был очень зол и отрубил: "Если он [Булгарин] не виноват как поляк, то виноват как дурак!" Однако дело этим и кончилось, но графиню Ростопчину было велено вызвать в Петербург. Цензоры успокоились. Евдокия Петровна Ростопчина (Сушкова, 1812-1858). Алексей Фёдорович Орлов (1787-1862). Солдат жалко В 1828 году Николай I слушал доклад генерал-фельдмаршала Петра Христиановича Витгенштейна (1769-1843) об осаде Шумлы и поинтересовался: "Можно ли взять сию крепость, которая считается неприступною?" Витгенштейн, не задумываясь, ответил: "Да, Ваше Величество, только это может стоить нам пятидесяти тысяч храбрых солдат". На это император пафосно воскликнул: "Так я лучше буду стоять под ней, доколе она не сдастся сама, хотя бы мне это стоило пятидесяти лет жизни!"