Yorik

Широко известный во второй половине XIX века, а ныне изрядно подзабытый писатель Пётр Дмитриевич Боборыкин (1836-1921) оставил любопытные воспоминания “За пятьдесят лет”, из которых я извлёк портреты некоторых знаменитых его современников. Граф Владимир Александрович Соллогуб Мыза Карлово, что находится на окраине Дерпта (Тарту), с 1828 года принадлежала Фаддею Венедиктовичу Булгарину (1789-1859), который постоянно бывал там до 1837 года. Через некоторое время Булгарин начал сдавать Карлово внаём, и в середине 50-х годов XIX века после семейства князя Михаила Александровича Дондукова-Корсакова (1794-1869) на мызу въехал граф В.А. Соллогуб, уже давно ставший известным писателем. Боборыкин тогда учился в Дерптском университете и был свидетелем этого события: "В Карлове после Дондуковых поселилась семья автора “Тарантаса” графа В.А. Соллогуба, которого я впервые увидал у Дондуковых, когда он приехал подсмотреть для своего семейства квартиру ещё за год до найма булгаринских хором". Первые впечатления Боборыкина об известном писателе были не слишком благоприятными: "Признаюсь, он мне в тот визит к обывателям Карлова не особенно приглянулся. Наружностью он походил ещё на тогдашние портреты автора “Тарантаса”, без седины, с бакенбардами, с чувственным ртом, очень рослый, если не тучный, то плотный; держался он сутуловато и как бы умышленно небрежно, говорил, мешая французский жаргон с русским – скорее деланным тоном, часто острил и пускал в ход комические интонации. Таким оставался он и позднее... но мы с ним всё-таки ладили. Я был к тому времени довольно уже обстрелянный “студиозус”, любящий поспорить и отстоять своё мнение". Боборыкин невольно признаётся в том, что у него к тому времени уже сложилось определённое отношение к творчеству Соллогуба-писателя, что, конечно же, отразилось и на восприятии Соллогуба-человека: "Как писатель тогдашний граф Соллогуб уже мало “импонировал” мне, как говорят в таких случаях. Не один я находил уже, что он разменялся на мелкие деньги. Его либеральная комедия “Чиновник” совсем меня не обманула ни в “цивическом” (гражданском), ни в художественном смысле". Свою любовь к спорам, невзирая на авторитеты, молодой Боборыкин проявил почти сразу же после знакомства с графом Соллогубом: "И в первый же вечер, когда граф (ещё в первую зиму) пригласил к себе слушать действие какой-то новой двухактной пьесы (которую Вера Самойлова попросила его написать для неё), студиозус, уже мечтавший тогда о дороге писателя, позволил себе довольно-таки сильную атаку и на замысел пьесы, и на отдельные лица, и, главное, на диалог. И со мною согласилась прежде всех остальных слушателей сама графиня. Автор не обиделся, по крайней мере, не выказал никакого “генеральства”, почти не возражал и вскоре потом говорил нашим общим знакомым, что он пьесу доканчивать не будет, ссылаясь и на мои замечания. От такого критического успеха я не возгордился". Вера Васильевна Самойлова 2-я (по мужу Мичурина, 1824-1880) – известная русская актриса. Сологуб очень спокойно перенёс сильную атаку дерзкого студента, но не отдалил его от себя, а, наоборот, делился с любознательным молодым человеком своими воспоминаниями о встречах со знаменитыми соотечественниками: "И граф не стал вовсе избегать разговоров со мною. Напротив, от него я услыхал – за два сезона, особенно в Карлове – целую серию рассказов из его воспоминаний о Пушкине, которого он хорошо знал, Одоевском, Тургеневе, Григоровиче, Островском. Он действительно был первый петербургский литератор, у которого Островский прочёл комедию “Свои люди - сочтёмся!”. И он искренно ценил его талант и значение как создателя бытового русского театра". После таких бесед Боборыкин скорректировал своё мнение о графе Соллогубе, как писателе, правда, в либерально-демократическом духе: "В таких людях, как граф Соллогуб, надо различать две половины: личность известного нравственного склада, продукт барски-дилетантской среды с разными “провинностями и шалушками”, и человека, преданного идее искусства и вообще, и в области литературного творчества. В нём сидел нелицемерный культ Пушкина и Гоголя; он в своё время, да и в эти годы, способен был поддержать своим сочувствием всякое новое дарование. Но связи с тогдашними передовыми идеями у него уже не было настолько, чтобы самому обновиться. Он уже растратил всё то, что имел, когда писал лучшие свои повести, вроде “Истории двух калош”, и свой “Тарантас”. Он действительно разменялся, кидаясь от театра (вплоть до водевиля) к этнографии, к разным видам полуписательской службы, состоя чиновником по специальным поручениям". Да и для Сологуба-человека у Боборыкина нашлись потом добрые слова: "В Соллогубе остался и бурш, когда-то учившийся в Дерпте, член русской корпорации. Сквозь его светскость чувствовался всё-таки особого пошиба барин, который и в петербургском монде в года молодости выделялся своим тоном и манерами, водился постоянно с писателями, и когда женился и зажил домом, собирал к себе пишущую братию". Окончательно Боборыкина добил граф Сологуб своим отношением к молодёжи зимой 1859 года: "В предпоследнюю мою дерптскую зиму он вошёл в наше сценическое любительство, когда мы с благотворительной целью (в пользу русской школы, где я преподавал) ставили спектакли в клубе “Casino”, давали и “Ревизора”, и “Свадьбу Кречинского”, и обе комедии Островского. Он приходил в наши уборные, гримировал нас и одевал, и угощал при этом шампанским". Графиня Софья Михайловна Соллогуб Жена графа В.А. Соллогуба, графиня Софья Михайловна Соллогуб (Виельгорская, 1820-1878), была замечательной женщиной и заслуживает отдельной главы. Боборыкин вспоминает, что сразу же после приезда Соллогубов в Карлово, он "стал часто бывать у Соллогубов, но больше у жены его, графини Софьи Михайловны (урожденной графини Виельгорской), чем у него, потому что он то и дело уезжал в Петербург, где состоял на какой-то службе, кажется по тюремному ведомству". Да, красота графини оказала такое сильное влияние на нашего молодого человека, что даже спустя годы он как-то невнятно оправдывает свои частые посещения дома Соллогубов. Впрочем, описывает графиню Боборыкин довольно скупыми мазками: "Его жена, графиня Софья Михайловна, была для всего нашего кружка гораздо привлекательнее графа. Но первое время она казалась чопорной и даже странной, с особым тоном, жестами и говором немного на иностранный лад. Но она была - в её поколении - одна из самых милых женщин, каких я встречал среди наших барынь света и придворных сфер; а её мать вышла из семьи герцогов Биронов, и воспитывали её вместе с её сестрой Веневитиновой чрезвычайно строго". Аполлинария Михайловна Веневитинова (Виельгорская, 1818-1884) в 1843 году вышла замуж за Алексея Владимировича Веневитинова (1806-1872), брата поэта Дмитрия Владимировича Веневитинова (1805-1827).. Отмечал Боборыкин и давнее знакомство графини с Гоголем: "Тогда графиня уже была матерью целой вереницы детей, и старшая дочь (теперь Е.В. Сабурова) ещё ходила в коротких платьях и носила прозвище Булки, каким окрестил её когда-то Гоголь. Воспоминания о Гоголе были темой моих первых разговоров с графиней. Она задолго до его смерти была близка с ним, состояла с ним в переписке и много нам рассказывала из разных полос жизни автора “Мёртвых душ”". Елизавета Владимировна Сабурова (Соллогуб, 1847-1932). Напоследок Боборыкин делает почти идиллическую зарисовку: "В маленьком кабинете графини (в Карлове) я читал ей в последнюю мою зиму и статьи, и беллетристику, в том числе и свои вещи. Тогда же я посвятил ей пьесу “Мать”, которая явилась в печати под псевдонимом". Пётр Исаевич Вейнберг С поэтом, переводчиком и журналистом Петром Исаевичем Вейнбергом (1831-1908) Боборыкин познакомился в 1861 году, когда тому было 30 лет, поэтому определённый интерес представляет зарисовка нестарого ещё литератора, которого все привыкли видеть на портретах позднего времени с окладистой бородой: "Кто знаком с теперешней наружностью моего собрата – с его обликом “Нестора” петербургского писательского мира, - вряд ли мог бы составить себе понятие о тогдашнем его внешнем виде. Он был резкий брюнет, с бородкой, уже с редеющей шевелюрой на лбу и более закругленными чертами лица, но с тем же тоном и манерами. Дома он носил длинный рабочий сюртук – род шлафрока, принимал в первой, довольно просторной комнате, служившей редакторским кабинетом". Вейнберг был тогда редактором еженедельного журнала “Век”, и упоминание об этом позволяет Боборыкину отметить ещё несколько черт личности Петра Исаевича: "В “Веке” появился разбор моего “Ребёнка”, написанный самим редактором, - очень для меня лестный. Оценка эта исходила от такого серьёзного любителя и знатока сценического дела. Он раньше, в Петербурге же, играл Хлестакова в том знаменитом спектакле, когда был поставлен “Ревизор” в пользу [Литературного] “Фонда” и где Писемский (также хороший актёр) исполнял городничего, а все литературные “имена” выступали в немых лицах купцов, в том числе и Тургенев". Алексей Феофилактович Писемский (1820-1881) – русский писатель. Михаил Илларионович Михайлов Литератора М.И. Михайлова (1829-1865) Боборыкин снабжает инициалами М.Л. по той простой причине, что все тогда говорили “Михаил Ларионович”; так и повелось. Впервые Боборыкин увидел Михайлова ещё в свои юные годы, и был поражён его внешностью: "О М.Л. Михайлове я должен забежать вперёд, ещё к годам моего отрочества в Нижнем. Он жил там одно время у своего дяди, начальника соляного правления, и уже печатался; но я, гимназистом, видел его только издали, привлечённый его необычайно некрасивой наружностью. Кажется, я ещё и не смотрел на него тогда, как на настоящего писателя, и его беллетристические вещи (начиная с рассказа “Кружевница” и продолжая романом “Перелётные птицы”) читал уже в студенческие годы". Познакомился же с Михайловым Боборыкин несколько позже, когда из Дерпта, где он учился в местном университете, он приехал в Петербург к известному поэту Якову Петровичу Полонскому (1819-1898): "В первый раз я с ним говорил у Я.П. Полонского, когда являлся к тому, ещё дерптским студентом, автором первой моей комедии “Фразёры”. Когда я сказал ему у Полонского, что видал его когда-то в Нижнем, то Я.П. спросил с юмором:"Вероятно, в каком-нибудь неприличном месте?" И я вспомнил тогда, что Михайлова считали автором скабрезных куплетов на Нижегородскую ярмарку, где есть слобода Кунавино". Ненавязчиво Боборыкин упоминает и о переходе Михайлова к полулегальной деятельности: "После знакомства с Вейнбергом я столкнулся с Михайловым у Писемского вскоре после приезда моего в Петербург. Он, уходя, жаловался Писемскому на то, что у него совсем нет охоты писать беллетристику."А ведь я был романист!" - вскричал он. "Заучились, батюшка, заучились... Вот и растеряли талант!" - пожурил его Писемский. В эти годы Михайлов уже отдавался публицистике в целом ряде статей на разные “гражданские” темы в “Современнике”, и из-за границы, где долго жил, вернулся очень “красным” (как говорили тогда), что и сказалось в его дальнейшей судьбе".

Сны о часах Стравинский отмечал, что значительное влияние на его творчество оказывают сновидения. Стравинский вспоминал, что в своих снах он часто пытался сказать кому-то который час, при этом смотрел на наручные часы и обнаруживал их отсутствие. Поселители: Равель Когда в 1911 или 1912 году Стравинский заболел тифом, Дягилев ни разу не посетил больного, так как панически боялся заразы, но полностью оплатил его лечение (все счета из больницы). Одними из первых Стравинского навестили Пуччини и Равель. Равель во время посещения Стравинского расплакался, чем очень напугал больного. Морис Равель (1875-1937) Посетители: Пуччини С Пуччини Стравинский познакомился на премьере балета “Петрушка” и тепло отзывался об итальянском композиторе: "Пуччини был человеком, способным испытывать привязанность, приветливым и простым в обращении. Он говорил на плохом итальяно-французском языке, а я на плохом русско-французском, но ни это обстоятельство, ни отдалённость наших музыкальных стилей не помешали нашим дружественным отношениям". Пуччини тогда говорил, что музыка Стравинского ужасна, но очень талантлива. Джакомо Пуччини (1858-1924). Завтрак у Дебюсси В 1911 году, вскоре после премьеры “Петрушки”, Стравинский был на завтраке у Дебюсси: "Мы пили шампанское и ели с изысканных приборов... После завтрака к нам присоединился Эрик Сати, и я сфотографировал обоих французских композиторов вместе, а Сати снял меня вместе с Дебюсси". Первая из упомянутых фотографий стала широко известной. Клод Дебюсси (1862-1918). Эрик Сати (1866-1925). Дебюсси перед закатом Стравинский так описывал Дебюсси в последние годы его жизни: "Дебюсси был не намного выше меня ростом, но гораздо плотнее. Он говорил низким, спокойным голосом, и концы его фраз часто бывали неразборчивыми – это было к лучшему, так как в них часто содержались скрытые колкости и неожиданные словесные подвохи... Я редко виделся с ним во время войны, и те немногие визиты, которые я нанёс ему, были крайне мучительны. Исчезла его тонкая, печальная улыбка, лицо осунулось и стало жёлтым; нетрудно было разглядеть в нём будущий труп... Последний раз я видел его за девять месяцев до его смерти [Дебюсси умер 25 марта 1918 года]. Это был грустный визит, и Париж был тогда серый, тихий, лишённый уличного освещения и движения". Пасадобль в Севилье В Севилье Стравинский наблюдал следующую сценку: "Я стоял на улице с Дягилевым во время процессии – это было на Страстной неделе – и с большим удовольствием прислушивался к игре оркестрика “боя быков”, состоявшего из корнета. Тромбона и фагота. Они играли пасодобль. Внезапно большой духовой оркестр огласил улицу увертюрой к “Тангейзеру”. Звуки пасодобля потонули в этом грохоте, но затем “Тангейзер” был прерван криками и дракой. Оказывается, один из исполнителей оркестрика пасодобля обозвал шлюхой фигуру Мадонны из процессии с большим духовым оркестром. Я никогда не забуду этот пасодобль". Paso doble – двойной шаг (исп.). Фривольность криков “Горько!” Рассказывая о создании своей “Свадебки”, Стравинский вспоминает старые русские обычаи и доходит до застолья: "В одном месте по традиции требуется, чтобы кто-нибудь сказал:“Горько”. Услышав это, жених должен поцеловать невесту, после чего присутствующие говорят: “Вино сладкое”. Эта игра на крестьянских свадьбах в жизни протекает непристойным образом: жених смотрит в свою рюмку и говорит: “Я вижу грудь, и мне горько”, - после чего целует грудь невесты, чтобы сделать её сладкой, и так далее в нисходящем порядке". “Поцелуй феи”, или разрыв с Дягилевым Причиной окончательного разрыва между Стравинским и Дягилевым послужил балет “Поцелуй феи”, заказ на создание которого композитор получил от Иды Львовны Рубинштейн (1885-1960) в конце 1927 года. Балет посвящался 35-летию со дня смерти Петра Ильича Чайковского, но Дягилев злился из-за того, что Ида Рубинштейн ушла из его балета и организовала собственную труппу. Стравинский описывает их разрыв следующими словами: "“Поцелуй феи” ответственен за окончательный крах моей дружбы с Дягилевым. Он не смог простить мне, что я принял заказ от Иды Рубинштейн, и громогласно поносил мой балет и меня в частных кругах, и в печати. [“Notre Igor aime seulement l’argent”. (Наш Игорь любит только деньги.) Г-жа Рубинштейн заплатила мне 7500 долларов за “Поцелуй феи”; позже я получил от неё такую же сумму за “Персефону”.] Но Дягилев сердился на меня ещё по одной причине. Он жаждал, чтобы я признал гениальность его последнего протеже, чего я никак не мог сделать, поскольку тот никакой гениальностью не обладал. Поэтому наши взаимоотношения прервались..."

Вопросы и ответы Вопрос: "Существуют разные мнения относительно влияния Вальтера Скотта на сознание южан во время Гражданской войны". Фолкнер: "Мне кажется, на Юге увлекались Вальтером Скоттом в те годы, когда у южан не хватало денег на покупку книг, а жизнь горной Шотландии Скотта чем-то напоминала жизнь американского Юга после Реконструкции: и там, и здесь был край, разрушенный и опустошенный людьми, которые говорили на языке этого края – что не так уж часто случается. Поэтому, если уж южане покупали книги, то покупали Скотта: хотелось за деньги получить что-то стоящее – побольше слов, что ли. Так или иначе, в каждой семье, которая считала себя мало-мальски грамотной, был Вальтер Скотт". Вальтер Скотт (1771-1832). Вопрос: "Влияет ли на творчество писателей американского Юга тот факт, что их читают и издают в основном на Севере?" Фолкнер: "Безусловно. В сознании писателя с Юга всегда остаётся мысль о том, что издатель будет из северных штатов. Издатель, и в какой-то степени и читатели, - с Севера. Мне кажется, большинство писателей с Юга знают, что местным жителям в любом случае не понравится то, что они напишут. Писатели фактически не пишут для них: южане просто не читают книг. Они хорошие люди, но они просто не читают книг". Вопрос: "Считаете ли вы, что роман написать легче, чем рассказ?" Фолкнер: "Да, потому что в романе можно быть более небрежным, в роман можно вставить больше всякого вздора, и вам это простят. В рассказе, который по сути своей близок к стихотворению, каждое слово должно быть предельно точным. В романе можно быть небрежным, в рассказе – нельзя. Я имею в виду настоящие рассказы, такие, как писал Чехов". Вопрос: "Считаете ли вы, что американскому писателю следует иметь другую работу помимо литературного творчества?" Фолкнер: "Да, считаю. Я думаю, писатель должен иметь другую работу, иначе он начнёт рассматривать своё творчество с точки зрения возможных размеров гонорара. А ведь каждому нравится время от времени, помимо хлеба насущного, иметь немного лишних денег на табак, виски и развлечения. И потому лучше иметь работу. Чтобы писатель мог оставаться вольным художником, не превращая творчество в средство добывания хлеба насущного". Из интервью с профессором Видой Маркович Профессор Белградского университета Вида Маркович брала у Фолкнера интервью 6 мая 1962. Фолкнер отвечал на её вопросы коротко и с сильным южным акцентом. Привожу несколько фрагментов из их беседы. Маркович: "Вы любите [штат] Вирджинию, не правда ли?" Фолкнер: "Я люблю охоту на лис". Маркович: "Вы любите животных?" Фолкнер: "Я люблю лошадей и собак". Маркович: "Вы любите их больше, чем людей?" Фолкнер: "Я люблю умных животных. Лошади, а также собаки, умны. Но не столь умны, как крысы". Маркович: "Откуда вы черпаете образы и сюжеты для своих романов? Быть может, из историй, которые слышали в детстве?" Фолкнер: "Я не могу разговаривать о моих книгах. Я не помню их. Я помню людей и пишу о людях. Они – живые. Книг не помню. Как только я заканчиваю их, они не принадлежат мне более. Я никогда не возвращаюсь к ним и не читаю. Другие читают мои книги. Как только я их написал, мне более нечего с ними делать". Особенно упорно профессор Маркович наседала на Фолкнера по вопросу о его любимых писателях и книгах. Фолкнер изворачивался, как мог. Маркович: "Вы любите читать? Кто ваши любимые писатели?" Фолкнер: "Для меня не существует любимых писателей, у меня есть любимые книги". Маркович: "Вам нравится Джеймс Джойс, его “Портрет художника” или “Улисс”?" Фолкнер: "Один раз я прочитал “Улисса”. Маркович: "Как он вам понравился?" Фолкнер: "Книга интересная, но мне, вероятно, она не понравилась, так как я к ней не вернулся. К книгам, которые любишь, обязательно возвращаешься". Маркович: "Какие книги вам нравятся?" Фолкнер: "Каждый год я читаю “Дон Кихота”, Библию, немного из Диккенса, “Братьев Карамазовых”, Чехова..." Маркович: "“Братьев Карамазовых”? Вам нравится Достоевский?" Фолкнер: "Я ничего не знаю о Достоевском. Я люблю “Братьев Карамазовых”. Разве не превосходен Авраам – этот старый плут? Я люблю его". Фолкнер и Дон Кихот В 1962 году Фолкнера спросили: "Не могли бы вы сказать нам, мистер Фолкнер, какие именно качества Дон Кихота сделали его одним из ваших самых любимых героев?" Фолкнер: "Он неизменно вызывает у меня чувства восхищения, жалости и радости потому, что он – человек, прилагающий максимум усилий, чтобы этот дряхлеющий мир, в котором он вынужден жить, стал лучше. Его идеалы. По нашим фарисейским понятиям, представляются нелепыми. Однако я убеждён – они не нелепы. Его способ их практического осуществления трагичен и комичен. Читая время от времени одну-две страницы романа, я вновь начинаю видеть в Дон Кихоте себя самого, и мне хотелось бы думать, что я сам стал лучше благодаря “Дон Кихоту”". О Швейцарии В 1925 году Уильям Фолкнер писал своей двоюродной бабушке Алабаме Лерой Фолкнер (1874-1968) из Парижа: "Швейцария мне не понравилась. Швейцария – это большой загородный клуб, члены которого в основном американцы. Я испытываю омерзение при виде своих соотечественников в Европе. Вообрази, что в твой дом вошёл незнакомец. Плюнул на пол и швырнул тебе доллар. Именно так они себя и ведут. Я не виню местных жителей за то, что они позволяют американцам платить за эту привилегию". Краткая автобиография Фолкнера В апреле 1930 года в журнале “Forum” была опубликована автобиография Фолкнера. Я считаю, что это один из прекраснейших образцов того, как Фолкнер дурачил своих читателей и журналистов, поэтому привожу её целиком. "Родился мужчиной, до рождения братьев – единственный ребёнок в семье, в штате Миссисипи. Проучившись пять лет, бросил школу в седьмом классе. Получил работу у дедушки в банке и познал целебные свойства его спиртных напитков. Дедушка решил, что это проделки швейцара. Сурово обошёлся со швейцаром. Началась война. Понравилась британская военная форма. Получил назначение в канадские военно-воздушные силы, стал пилотом. Разбился. Обошлось британскому правительству в 2000 фунтов. Продолжал летать. Разбился. Обошлось британскому правительству в 2000 фунтов. Бросил летать. Обошлось британскому правительству в 84 доллара 30 центов. Король сказал: "Молодец". Вернулся в Миссисипи. Семейство нашло работу: почтмейстер. Ушёл в отставку по обоюдному согласию двух инспекторов; обвинён в том, что выбрасывал входящую почту в мусорный бак. Куда девалась исходящая почта, осталось неустановленным. Инспекторы в недоумении. Получил 700 долларов. Уехал в Европу. Встретил человека по имени Шервуд Андерсон. Сказал: "А что, если попробовать писать романы?" Сказано – сделано. “Солдатская награда” – сделано. “Москиты” – сделано. “Шум и ярость” – сделано. “Сокровище” выйдет в следующем году. Сейчас снова летаю. Возраст – 32 года. Управляю и владею собственной пишущей машинкой". О женитьбе В сентябре 1945 года Фолкнер отвечает Малколму Каули (1898-1989) на предложение издать том его произведений, и затрагивает Хемингуэя: "Я напишу Хемингуэю. Бедняга, надо же было жениться три раза, чтобы понять, что в женитьбе нет ничего хорошего, и единственный способ обрести покой (если уж свалял дурака и женился) – так это, оставаясь с первой женой, держаться от неё подальше в надежде когда-нибудь её пережить. По крайней мере, тогда убережёшься от повторной женитьбы, а это обязательно произойдёт, если развестись. Судя по всему, мужчину можно отучить принимать наркотики, пить, играть в карты, кусать ногти. Ковырять в носу, но не от женитьбы". Извинения Фолкнера 23 февраля 1948 года Фолкнер был избран членом Американской академии искусств и литературы, и президент этой Академии скульптор Пол Мэншип (1885-1966) отправил ему телеграмму с просьбой дать согласие на своё избрание. Так как Фолкнер не ответил на эту телеграмму, то в конце декабря помощник президента Академии снова попросил его подтвердить своё согласие на избрание. Уильям Фолкнер ответил президенту Академии в своей насмешливой манере: "Уважаемый сэр! Вероятно, Ваше письмо затерялось где-то в доме, поскольку я не получал его. 23 ноября я был в охотничьем лагере. Телеграммам здесь не придают особого значения, их передают по телефону с городской почты, и если звонят и никого нет дома, то этим всё и заканчивается, если только на улице случайно не встретишь телеграфиста и он не вспомнит о том, что была, мол, телеграмма две или три недели назад, получили? В противном случае я обязательно поблагодарил бы Вас, и потому пользуюсь сейчас случаем, чтобы выразить признательность за оказанную мне честь. С уважением Уильям Фолкнер". Недоразумение с Хемингуэем В 1952 году журналист Харви Брайт (Harvey Breit, 1909-1968) попросил Фолкнера написать рецензию на повесть Хемингуэя “Старик и море”. Фолкнер выполнил его просьбу, а также добавил несколько строк о самом Хемингуэе: "Несколько лет назад, не помню по какому случаю, Хемингуэй сказал, что писатели, подобно врачам, адвокатам и волкам, должны держаться вместе. Я думаю, что это замечание скорее остроумно, нежели точно и верно, во всяком случае, к Хемингуэю оно не относится. Писатели, которым волей-неволей приходится держаться вместе, ибо иначе они погибнут, напоминают волков, которые только в стае - волки, а разгони их, и каждый станет собакой. Потому что тот, кто написал “Мужчины без женщин”, “И восходит солнце”, “Прощай, оружие!”, “По ком звонит колокол”, африканские вещи и почти всё остальное тоже, не нуждается в защите стаи". Брайт передал письмо Фолкнера Хемингуэю и сказал, что собирается использовать его в своей статье о Хемингуэе. К его удивлению, Хемингуэй пришёл в бешенство после прочтения письма, так как решил, что Фолкнер называет его “собакой”. Фолкнер и “писательство” Фолкнер говорил: "...“писательство” само по себе – не очень приятное занятие, я имею в виду механику творчества: выражать всё словами на бумаге – не очень приятное занятие. Я могу назвать множество дел, которыми я бы занялся с большим удовольствием, но я не вижу причин для такой перемены".

Остин лучше знает Ещё в 1936 году Остин Чемберлен (1863-1937), старший брат будущего премьер-министра Невилла Чемберлена, обсуждал с ним ситуацию в Европе и говорил младшему брату: "Невилл, ты должен помнить, что ничего не смыслишь во внешней политике". Остин знал, что говорил, он-то ведь был в своё время министром иностранных дел Великобритании. Мнение Болдуина В мае 1937 года новым премьер-министром Великобритании стал Невилл Чемберлен (1869-1940), который решил главное внимание уделять внешней политике. Комментируя деятельность Чемберлена и его кабинета, Стенли Болдуин (1867-1947), предшественник Чемберлена на посту премьер-министра, сказал Энтони Идену (1897-1977), что "из его двадцати коллег вряд ли найдётся более одного, желающего быть министром труда; остальные девятнадцать считают, что они рождены быть министрами иностранных дел". Взгляд на лейбористов Однажды Невилл Чемберлен записал в своём дневнике: "Когда я выступаю в парламенте, то, как говорил Болдуин, всегда создаётся впечатление, будто я смотрю на лейбористскую партию, как на грязь". Позиция Идена Энтони Иден после своей отставки представлялся как противник политики умиротворения; утверждали, что он вышел из правительства Чемберлена именно из-за разногласий по этому вопросу. Да, разногласия между ними, действительно, были, но в начале 1938 года, за два месяца до выхода из состава правительства, Иден утверждал, что "не существует вероятности близкой войны, а есть лучшие, чем когда-либо ранее, перспективы для умиротворения". Леди Чемберлен После смерти Остина Чемберлена в марте 1937 года, его жена леди Айви Мьюриэл Чемберлен (1878-1941) неожиданно стала играть довольно важную роль в английской дипломатии, которую в то время прибрал к своим рукам премьер-министр Невилл Чемберлен. Она стала посредником в переписке между Муссолини и Чемберленом, передавая письма от английского премьер-министра министру иностранных дел Италии графу Джан Галеаццо Чиано (1903-1944) и получая на них ответы. Как отмечал граф Чиано в своём дневнике, леди Чемберлен всегда появлялась в его кабинете с итальянским фашистским значком на костюме. Бенито Муссолини (1883-1945). Взгляд Чемберлена на ситуацию в Европе 17 февраля 1938 года Невилл Чемберлен сделал в дневнике запись, поясняющую его спешку в переговорах с Италией; так как если их долго откладывать, то это "означало бы убедить Муссолини, что он должен считать переговоры с нами несостоявшимися и действовать соответственно... Итальянское общественное мнение будет крайне возбуждено против нас... Две диктаторские страны получат стимул для более тесного сближения. Последние остатки независимости Австрии будут утрачены, Балканские страны почувствуют себя вынужденными обратиться в сторону своих могущественных соседей. Чехословакия будет проглочена. Франция должна будет или подчиниться гегемонии Германии, или воевать: в последнем случае мы почти наверняка будем втянуты в войну. Я не могу взять на себя ответственность и допустить эту серию катастроф!" Анализ записи Чемберлена Через четверть века Рэндолф Черчилль (1911-1968) произвёл анализ этой записи: "Кажется, что в этой краткой дневниковой записи имеется, по меньшей мере, шесть неверных предположений. Чемберлен утверждает, что шесть несчастий обрушатся на нашу страну, если ему помешают срочно начать переговоры с Муссолини: 1) "две диктаторские страны получат стимул для более тесного сближения". Хотя Чемберлен и настоял на своём и провёл переговоры, тесное сближение этих стран произошло. 2) "...последние остатки независимости Австрии будут утрачены". Это случилось через 22 дня. 3) "Балканские страны почувствуют себя вынужденными обратиться в сторону своих могущественных соседей". Они это сделали. 4) "Чехословакия будет проглочена". Она была проглочена с помощью Чемберлена. 5) "Франция должна будет или подчиниться гегемонии Германии, или воевать". Франция сделала и то и другое. 6) "...в последнем случае мы почти наверняка будем втянуты в войну". Мы были втянуты". Отставка Идена 20 февраля 1938 года Энтони Иден направил Чемберлену письмо с просьбой об отставке, которое заканчивалось так: "Я никогда не забуду помощь и советы, которые вы всегда с такой готовностью давали мне и до того как стали премьер-министром, и после. Наши расхождения во мнениях, каковы бы они ни были, не могут ни вычеркнуть из памяти, ни повлиять на нашу дружбу". Сожаления Чемберлена Чемберлен, выступая в Палате общин, отметил, что у него не было с Иденом разногласий в отношении целей внешней политики государства; они лишь иногда расходились относительно путей их достижения. Чемберлен закончил своё выступление так: "остальным членам правительства, включая меня самого, не кажется, что такие расхождения во мнениях... достаточно важны, чтобы побудить моего достопочтенного друга покинуть нас". Иден ничего не возразил на эти слова премьер-министра. Создатель термина “умиротворение” Кстати, термин “умиротворение” ввёл в оборот именно Иден, а его отставка в начале 1938 года неожиданно сделала из него противника политики умиротворения, позволила ему при Черчилле вернуться в правительство и позднее даже самому стать премьер-министром Великобритании. Иден анализирует задним числом Однако сам Иден после ухода из большой политики в 1958 году написал: "Перечитывая документы, касающиеся моей отставки, я пришёл к убеждению, что если бы мне было позволено продолжать ведение переговоров с Гранди в те сроки и теми методами, которые я счёл бы подходящими, и которые использует обычная дипломатия, я обеспечил бы с наименьшим риском такой максимальный прогресс в англо-итальянских отношениях, какой допустило бы настроение римского общества". Дино Гранди (1895-1988) был в 1932-1939 гг. послом Италии в Великобритании.

Анекдоты о художниках, их картинах и друзьях Испанские художники Экстазы Мурильо Художник Мурильо был очень религиозным человеком. В Севилье его очень часто видели в церкви Санта Крус, когда он стоял на коленях перед картиной Филиппа де Шампаня “Снятие с креста”, погружённый в молитвенное созерцание. Однажды Мурильо простоял таким образом до очень позднего времени, и ризничий собрался закрывать церковь. Он подошёл к Мурильо и дотронулся до его плеча, но Мурильо никак не отреагировал на прикосновение. Тогда ризничий взял его за руку и сказал: "Сеньор, я иду запирать двери. Вам пора". Мурильо очнулся и попросил, словно о небольшой услуге: "Хорошо. Я только хочу дождаться здесь, пока Святое Семейство совсем не снимет тело Спасителя с креста". Филипп де Шампань (1602-1674). Бартоломе Эстебан Мурильо (1617-1682). Религиозный транс Религиозные трансы Мурильо были хорошо известны жителям Севильи, которые относились с уважением к подобной религиозности. Однажды он с самого раннего утра неподвижно простоял на верхушке "золотой башни", глядя в небо. Сторожа башни за это время успели несколько раз подняться на башню и спуститься с неё, а Мурильо всё неподвижно стоял. Наконец, один из сторожей забеспокоился и подошёл к Мурильо: "Сеньор, берегитесь! С нашим солнцем шутить нельзя". Мурильо точно проснулся и, оглянувшись, проговорил: "О, как хороша она! Зачем вы помешали мне? Она уже сходила со своей высоты..." Сторож вопросительно посмотрел на своего напарника, но тот сказал: "Оставь его! Этот сеньор — художник Мурильо. С ним разговаривала сама Богородица". Не купил, так украл Испанский король Карл III (1716-1788, король с 1759) очень хотел заполучить один из пейзажей кисти Якоба ван Рёйсдаля (1628-1682), которым владел богатый купец из Бреды. Король предложил купцу миллион гульденов за этот пейзаж, но купец отказался от предложенной цены и сказал, что картина не продаётся. Тогда Карл III приказал трём доверенным дворянам отправиться в Бреду и любым путём раздобыть желанное полотно. Один из дворян нанялся в слуги к этому купцу, а другой нанялся в этот же дом учителем пения и танцев к дочерям купца. Через два месяца из дома купца исчезли пейзаж ван Рёйсдаля и одна из дочерей. Купец во все стороны разослал объявления о том, что воры могут оставить девицу себе, а он лишь просит вернуть картину за вознаграждение. Ответа ограбленный купец так и не получил. Что дороже? В царствование короля Филиппа IV (1605-1665, король Испании с 1621) почти одновременно произошли два важных события: в его дворце случился очень сильный пожар, а из Нидерландов пришло сообщение о потере одной из провинций. Выслушав вестников из Нидерландов, Филипп IV спокойно произнёс: "Да, это, конечно, очень грустно, но с Божьей помощью мы завоюем ещё несколько провинций. Зато спасена от огня картина Тициана. А таких уже больше никто и никогда не напишет!" Тициан Вечелио (1488-1576). Слава по-испански Однажды известный торговец картинами Адольф Гупиль (1806-1893) предложил испанскому художнику Касадо дель Алисалю (1832-1886): "Передавайте мне для продажи все ваши картины, и я прославлю вас на всех пяти частях света". Художник ответил с испанским достоинством: "Слава, создаваемая торгашеской рекламой, нисколько меня не соблазняет. Что же касается пяти частей света, то всем им вместе я предпочитаю свою родину". Я не испанец! Когда один русский аристократ рассматривал картины Мариано Фортуни (1838-1874) и назвал его испанским художником, известный живописец с негодованием воскликнул: "Я не принадлежу к потомкам палачей и инквизиторов! Я не испанец, а каталонец, и происхожу от тех трубадуров, которые во времена тьмы и варварства хотели завоевать мир песней и музыкой!" Какой король? Испанский король Альфонсо XII (1857-1885, король с 1874) однажды в Барселоне попросил одного из местных художников открыть для него свою мастерскую, но художник отказал королю в этой просьбе. Альфонсо XII удивился: "Разве вы меня не знаете?" Художник холодно ответил: "Нет". Король настаивал: "Я ваш король". Художник с удивлением сделал пару шагов назад и гордо заявил: "Простите меня, но НАШ последний король дон Хайме, завоеватель Валенсии и Мурсии, умер несколько сот лет назад, а после него, как я знаю, были узурпаторы, сжигавшие хартии наших фуэросов в своих дворцах. Но королей у нас больше не было..." Художник имел в виду Хайме I Завоевателя (1208-1275), который был королём Арагона и графом Барселоны. Ученик и учитель Хуан де Луна-и-Новисио (1857-1899), родившийся на Филиппинах, в 1884 году получил в Мадриде золотую медаль на Национальной выставке изящных искусств за картину “Битва при Лепанто”. На банкете, организованном в честь признания заслуг художника, выступил и взволнованный лауреат, который назвал своим учителем известного художника Касадо дель Алисаля (1832-1886). Следующим слово взял дель Алисаль и спокойно сказал, что ведь и Иоанн Креститель был учителем Христа. Од же лишь научил Луну только грамоте, а теперь видит, что и ему надо учиться у этого молодого человека. Следует заметить, что Алисаль на эту выставку своих картин не представил, так как опасался, что жюри присудит по старой памяти первую награду ему самому; он же хотел дать дорогу молодым талантам, вроде Луны.