Yorik

В 90-е годы в Каширском районе Воронежской области у с. Олень-Колодезь российские археологи раскопали золотоордынский курган, отличавшийся невероятно богатым убранством. Помимо полного снаряжения тяжеловооруженного всадника, включающего шлем и золоченую кольчугу, дорогую конскую упряжь, колчан с золочеными стрелами, парчовые и шелковые одежды, серебряный ковш высокохудожественной работы и уникальный пояс с золотыми бляхами, там был обнаружен золотой топорик явно европейского происхождения. Исследователи пришли к выводу, что он был изготовлен в XII веке прусским мастером и, вероятно, стал трофеем участников крестового похода на Самбию (1254-1255), в ходе которого, между прочим, был основан Кенигсберг, нынешний Калининград. Добычей монгольского нойона он мог стать в 1258, после победы союзных сил волынского князя Василька Романовича и золотоордынского темника Бурундая над литовскими и польскими войсками. Не исключено, что топорик в руках монгольского военачальника оказался еще раньше, например, во время европейского похода 1236-1242, в котором тот же Бурундай в статусе темника Батыя командовал одним из чингисидских корпусов. Топорик и прочие находки из кургана «Олень-Колодезь» сейчас хранятся в Эрмитаже.

А в кресле, типичный татарин :)

Большой войлочный ковёр из Пятого Пазырыкского кургана В 1949 г. С.И. Руденко был раскопан Пятый Пазырыкский курган. На дне могильной ямы находилась погребальная камера в виде бревенчатого сруба. С северной стороны могильной ямы оставалось узкое пространство, в которое с трудом были уложены колесница в разобранном виде, кони с сёдлами и уздечками и два ковра, один из которых — войлочный, является объектом данного исследования. Всё это было буквально стиснуто. Поэтому, когда войлочный ковёр был извлечён из земли, он оказался сильно измятым и изорванным. После предварительной очистки на месте, крупные фрагменты ковра были подшиты на холст, а мелкие уложены в коробки и отправлены в Ленинград, в Эрмитаж. В лаборатории реставрации тканей эрмитажный реставратор Н.Н. Семенович в течение года вёл очень большую и сложную работу, особо учитывая огромные размеры ковра (4,5х6,5 м) и его большой вес (20 кг). Вначале ковёр был очищен от пыли. Для этого его расстелили на полу и на него накладывались влажные марлевые тряпки, через которые вручную выбивали пыль. Затем ковер дублировали, т.е. войлок наклеили на тюль 20 % мучным клейстером. Потом войлок с лицевой стороны закрепили защитным слоем раствора (0,25 % водно-глицерино-спиртовым раствором желатина с добавлением 0,5 % мучного клейстера). Основа ковра выполнена из белого войлока, который со временем приобрёл серовато-бежевый тон. Войлок средней (катки) плотности, толщиною 3 мм. Войлок сделан, в основном, из волокон пуха овцы (80-85 %) и переходного волоса. Тонина волокон 12-42 мкм. При этом преобладают пуховые волокна тониной 18-20 мкм. Присутствуют также волокна ости и грубой ости тониной 84-120 мкм. Это грубые не эластичные волокна с широким каналом. Поверхность этих волокон сильно деструктирована. Процесс изготовления войлочного полотнища таких размеров (30 кв.м) было делом не простым. Предварительно нужно было настричь шерсть с большого количества овец. Так, по данным, сообщённым мне В.П. Курылёвым, занимающимся этнографией народов Средней Азии, на изготовление войлочного полотнища, предназначенного на покрытие юрты, площадью в 20 кв.м потребовалась шерсть, настриженная со 100 овец. Таким образом, можно предположить, что на изготовление Пазырыкского войлока ушла шерсть, состриженная не менее чем со 100 овец. После того, как шерсть была очищена от примесей и грязи, была произведена катка войлочного полотнища. Встаёт вопрос: сколько времени потребовалось, чтобы сделать Пазырыкский войлок? К.И. Антипина в своей работе, связанной с изучением прикладного искусства у южных киргизов, сообщает, что на изготовлении одного войлока средних размеров (120х240 см) обычно были заняты 3-4 человека, работающие по 6-7 часов в день (Антипина 1962: 23). Исходя из этих данных, можно предположить, что на изготовление войлочного полотнища размерами 450х650 см, при работе 8 мастериц по 6 часов в день, ушла примерно неделя. Интересен вопрос о назначении ковра. По мнению С.И. Руденко, ковёр, несомненно, был настенный и украшал жилище. После смерти вождя ковёр был использован в погребальном церемониале, им были покрыты колесница и четвёрка лошадей. На взгляд М.П. Грязнова, ковёр являлся частью погребального шатра, в котором держали труп вождя до момента захоронения. Как полагал М.П. Грязнов, основанием шатра служила конструкция из 4-х брёвен с прорубленными в них отверстиями, в которые вставлялись длинные жерди. Заметим, однако, что диаметр жердей (4 см), служивших рамой шатра, не совпадает с прямоугольными гнёздами, вырезанными в брёвнах, являющихся основанием шатра. М.П. Грязнов полагал, что верх шатра завершался четырьмя скульптурными войлочными фигурками лебедя. С.И. Руденко связывал эти фигурки с убранством колесницы. Ковёр украшен многокрасочной аппликацией. На однотонный фон пришиты кручёной сухожильной нитью крупные фигуры, более 1 м в вышину, вырезанные из тонкого цветного войлока. Вся поверхность ковра делится на два широких горизонтальных фриза, обрамлённых тремя орнаментальными бордюрами. На каждом фризе представлена одна и та же сцена: всадник, двигаясь справа налево, приближается к трону, на котором восседает женщина-богиня с цветущей ветвью в руке. Рассмотрим отдельные детали этой композиции: лица людей, одежду, с помощью которых попытаемся выявить их расовую и этническую принадлежность. Фигура всадника повёрнута в профиль. У мужчины невысокий лоб, крупный, резко выступающий «орлиный» нос, глаз, повёрнутый в фас, с тёмно-синим зрачком. Густые широкие брови, плотно сжатый рот, над которым изображены красиво очерченные усы с загнутыми кверху концами, чёрная волнистая шевелюра. Глядя на изображение мужчины, становится очевидным, что перед нами не коренной житель Алтая. С.И. Руденко назвал этот тип человеческого лица «арменоидно-ассироидный», т.е. европеоидный. Как нам кажется, это представитель тех потомков, предки которых переселились на Алтай, в Минусинскую котловину и в Туву ещё в эпоху бронзы. Такой же тип европеоидного лица можно видеть на войлочном фрагменте другого ковра с изображением сфинкса, которым были покрыты стены погребальной камеры Пятого Пазырыкского кургана. Такое же лицо и у охотника на золотом навершии из Балгазына в Туве. На всаднике облегающая короткая куртка, сшитая в талию, со стоячим воротником, узкими рукавами с манжетами. Край запаха (по-видимому, правая пола заходит на левую) украшен узором. По плечу и по нижнему краю куртки проходит орнамент в виде небольших кружков, вероятно, имитирующих нашивные бляшки. Как известно, в Пазырыкских курганах сохранились подлинные одежды. Одна из них, найденная во Втором кургане, представляет собой короткий (90 см в длину) кафтан, сделанный из собольего меха. Сохранилась от него лишь спинка. Другая одежда из Третьего кургана представляет собой тоже короткий, но очень широкий кафтан из войлока. На мужчине надеты узкие облегающие штаны с нашитой фигурной пластиной, возможно, из толстой кожи. Штаны заправлены в мягкие короткие сапожки с высоким задником. Подобный фасон штанов можно видеть на золотой скульптурке конного лучника и на лежащей фигуре с золотой бляхи, известной под названием «Отдых в лесу» из Сибирской коллекции Петра I. За спиной всадника развевается короткий плащ, украшенный крупными «горохами». Эта деталь одежды выглядит необычно и не имеет аналогий. В целом, подобный покрой одежды характерен для всего скифо-сакского мира, для кочевников, ведущих подвижный образ жизни. На левом боку всадника подвешен горит с коротким скифским луком с изогнутыми концами. Манера ношения луков с левой стороны, как известно, является общескифской традицией и, вероятно, существовала у кочевников Горного Алтая. Мужчина-воин сидит на коне, который приближается к трону богини. Фигура коня несколько вытянута по горизонтали и дана в движении, в отличие от статичного изображения всадника. Конь благородных кровей и напоминает тех высокопородных лошадей типа ахалтекинцев, которые были погребены в Пазырыкских курганах. Его чёлка и грива подстрижены, тщательно причёсаны, а хвост, по-видимому, переплетён золотой лентой, как это имело место у коней из Второго Башадарского кургана. Всадник сидит на седле с высокой передней лукой. Позади всадника виден край фигурной седельной покрышки. Конская сбруя украшена круглыми бляхами, к наносному и нагрудному ремням прикреплены бляхи, имитирующие кабаньи клыки, что имело место на Алтае. В целом, всё убранство типично древнеалтайское. Женщина-богиня неподвижная, прямая, восседает на кресле-троне. У неё большая безволосая голова с плоским затылком. На голову надет коронообразный убор прямоугольной формы жёстких очертаний, по нижнему краю которого проходит орнамент в виде четырёх треугольников. У женщины слегка выпуклый лоб, переходящий в крупный мясистый нос с опущенным кончиком. Плотно сжатый рот, тяжёлый округлый подбородок, небольшой миндалевидный глаз с круглым зрачком-точкой показан в фас. Над ним изящно очерченная бровь. Ухо с проработанной ушной раковиной обращено «спереди назад». По мнению С.И. Руденко, то, что ушная раковина у женщины перевёрнута (повторяется на всех изображениях) не случайно. В этом кроется какой-то трудно объяснимый смысл. На женщине надето длинное «до пят» платье с высоким стоячим воротником. Платье комбинированное из ткани двух цветов: спинка красная, передняя часть синяя. Плечи и запах украшены орнаментом в виде «клыка кабана». Аналогичным образом декорирован кафтан мужчины-воина. На ногах женщины мягкая обувь. Изображённое двухцветное платье, безусловно, не является той одеждой, которую носили пазырыкские женщины. Судя по находкам, а их крайне мало, женщины носили меховые распашные кафтаны с узкими декоративными рукавами. Неотъемлемой частью женского костюма была юбка. Впервые целая юбка была найдена во время раскопок могильника Ак-Алах. Особенность её состояла в том, что она была сшита из поперечных полос ткани, где чередовались белые и красные полосы. По аналогии с выше названной тканью интерес представляет большое шерстяное полотнище из Второго кургана, сшитое из узких красных полос и ещё более узких пластин пёстрой ткани. По-видимому, эта ткань предназначалась на юбку. Женщина-богиня в длинном ниспадающем платье сидит на кресле-троне. Кресло имеет резные фигурные ножки, напоминающие по форме ножки столиков из Второго кургана и столбики-балясины, стоящие на платформе колесницы из Пятого кургана (Руденко 1953: 233, табл. XX). Спинка кресла неожиданно мягко изгибается и заканчивается фигурной стреловидной подвеской. Одной рукой женщина прикрывает рот, в другой — держит цветущую ветвь Древа жизни, которое как бы вырастает из ножки стула-трона. Стебель ветви изысканно изогнут и завершается 10-ю разнообразными цветами, которые образуют 4 идентичные пары. Первый нижний отросток заканчивается стреловидным цветком с опущенным вниз острием. Симметрично ему располагается аналогичный цветок, свисающий со спинки стула, который создаёт определённый ритм и уравновешивает всю композицию. На верхнем отростке стебля имеется ещё один стреловидный цветок с устремлённым вверх остриём, замыкающий собой всё построение. Левый нижний отросток ветви имеет форму стилизованного рога животного. Именно из него как бы вырастает остальная ветвь. Поднимаясь вверх, она украшается парой красных трёхлепестковых цветов, из которых правый поднимается вверх, а левый опускается вниз. Далее ветви, изгибаясь, оканчиваются парой несимметричных цветков. Правый — в виде жёлтой лилии, левый — красный, сложной конфигурации. Следующая пара цветков с опущенными вниз «головками», с раздвоенными лепестками красного и синего цветов. Завершается ветвь двумя тюльпанообразными цветками, красным и синим. Перед нами удивительно гармоничное и красивое изображение, с чётким определением верха и низа, левой и правой сторон, с ритмической повторяемостью цветовых акцентов. Каково смысловое содержание данной сцены? С.И. Руденко представленную на ковре композицию интерпретировал как сцену инвеституры, где богиня вручает вождю власть. Этот сюжет, имеющий переднеазиатское происхождение, был известен во всем скифо-сакском мире. А.Д. Грач, рассматривая антропоморфные изображения Тувы, естественно не мог обойти вниманием Пазырыкский ковёр. Женщину, представленную на нем, он назвал Великой богиней, матерью всего сущего. А.И. Мартынов, занимаясь исследованием мировоззренческой основы искусства скифо-сибирского мира, приходит к убеждению, что на ковре изображена женщина-богиня плодородия и далее уточняет: «...это уникальное изображение алтайского варианта Митры» Мы присоединяемся к мнению выше названных авторов и считаем, что на ковре представлена женщина-богиня, держащая в руке цветущее мировое дерево. Эта женщина — Великое солнечное божество, от которого всё произрастало, оплодотворялось, рождалось. Далее как бы идёт повествовательный рассказ о том, как к трону богини приближается воин-вождь за получением благословения на трон. Приобретение царственности означало брак с богиней. Вождь обращается к богине с предложением вступить с ним в брак. Богиня символическим жестом левой руки «отверзает уста», давая положительный ответ на призыв «жениха». У вождя на поясе горит с луком. Известно, что в обряде бракосочетания у многих народов, в том числе и у алтайцев (Кочо-Кан, культ которого характеризуется эротическими чертами), особую роль играла стрельба из лука . Этот брак, дающий вождю право получить власть и царственность, делал его проводником божественной силы на земле. С культом солнечного божества связаны солярные символы, которые включены в три орнаментальных бордюра. В каждом бордюре, в технике аппликации из цветного войлока, помещалось примерно по восемь фигур в виде «лотосовидной розетки», скомпонованной из четырёх бутонов лотоса — символа Мирового дерева (Акишев 1984: 23). В центре каждой «лотосовидной розетки» имеется квадрат с вогнутыми сторонами с «точкой» в центре. Обычно такой знак интерпретируется как солярный символ (Баркова 1985: 36). В орнаментальном бордюре бутоны лотоса чередуются с квадратами, на которых изображены ветвистые стилизованные рога оленя, также являющиеся символом «Древа жизни». Не последнюю роль в оформлении ковра играет цвет. Преобладают красные и синие тона. Красный цвет — символ жизни, крови, солнца, синий — небо, небеса . Таким образом, культ Солнца, Древа жизни, Солярная символика, Цвет — все эти компоненты вместе звучат, как мощная солярная симфония.

Это тот, который у нас недавно в определение кидали?

Скифские всадники и их походы. Они всюду являлись нежданными и, своею быстротою предупреждая слух, не щадили ни религии, ни достоинств, ни возраста. Евсевий Иероним Итак, скифы. Их победы и поражения, друзья и недруги, передвижения и места обитания. Они предстают перед нами зримо, хотя их бесчисленные изображения, на основании которых складывается наше представление о скифах, относятся к значительно более позднему времени. Походы киммерийцев — это прежде всего движение конного войска с лучниками в авангарде, снабжающее припасами обширный обоз повозок с женщинами и детьми, табуны коней и стада. Скифы широко использовали коня во время своих походов, сыгравших огромную роль в дальнейших судьбах народов Азии. На стадии военной демократии, которая существовала у скифов накануне походов, весь их народ становился войском. Каждый, кто мог носить оружие и сесть на коня, участвовал в походе, причем только воин, убивший врага, имел право пить из почетной круговой чаши во время ежегодных празднеств. Лукиан Самосатский оставил нам очень колоритное этнографическое описание подготовки скифов к походу, так называемый обычай «садиться на шкуру». Организатор похода убивал жертвенного вола, готовил мясо и выставлял его в котле. Сам же в позе мольбы, заложив руки назад, как связанный, садился на шкуру. Каждый, кто вступал на нее, будь то родственник или соплеменник, и вкусил мяса, становился членом дружины, причем единственное, о чем он говорил, — это о количестве воинов, которых «на своих харчах» приводил. «Такое войско держится очень крепко и для врагов непобедимо, как связанное клятвой, ибо вступление на шкуру равносильно клятве», — сообщал о скифах Лукиан [10, I, 557]. В скифской армии ударной силой была конница, хотя пешее войско составляло немалую ее часть. Античные авторы, повествуя о тактике скифов, прежде всего говорили о правиле сражаться «посредством бегства», стрелять на скаку, повернувшись назад. Но если этот способ оправдывал себя в войне на своей территории, в степи, то в Передней Азии, конечно, он никак не мог принести победу: ведь там скифов встретили сильные армии и прекрасно укрепленные города. В. Д. Блаватский высказал в свое время справедливое предположение, что киммерийцы и скифы в их наступательных походах использовали ударный кулак конницы, целью которого было атаковать центр неприятельской армии [38]. Сам характер скифского войска предполагал большую мобильность. Характерные черты скифской конницы — неутомимость и неприхотливость коней — не раз были отмечены античными авторами. Это позволяло скифам двигаться быстро и совершать большие переходы за короткое время. Древние авторы рисуют нам страшные картины боя: конная лава, дождь смертоносных, напоенных ядом стрел, летящие дротики — все это наводило панику на противника. А затем рукопашная схватка. В дело шли топоры-секиры, копья, кинжалы, мечи. Этому мощному натиску противостоять было трудно. Войско скифов столкнулось с армиями древневосточных государств, стоящих на пороге своей гибели. Во время состязания или в бою скифов не могли обогнать даже такие искусные всадники, как персы. Плиний Младший писал: «Скифская конница славится своими конями; рассказывают, что когда один царек, сражавшийся по вызову с врагом, был убит и победитель приблизился снять с него доспехи, то был убит конем побежденного, посредством ударов копыт и кусанья» [21, II][6]. Страбон сообщал, что лошади скифов хотя и «малорослы, но весьма ретивы» (Страб. VII.4.8), так что их следует выхолащивать, а Аппиан добавлял: «Их вначале трудно разогнать, так что можно отнестись к ним с полным презрением, если увидишь, как их сравнивают с конем фессалийским... но зато они выдерживают какие угодно труды; и тогда можно видеть, как тот борзый, рослый и горячий конь выбивается из сил, а эта малорослая и шелудивая лошаденка сначала перегоняет того, затем оставляет далеко за собой» [21, II]. Недаром Филипп Македонский пригнал в Македонию многотысячные табуны скифских скакунов. Интересен рассказ Помпея Трога о скифском царе, который имел такую первоклассную по всем статям кобылицу, что не мог найти для нее иного жеребца кроме как «рожденного ею... и отличавшегося от других прекрасными качествами» [42, 18, 4, 223]. Он скрестил кобылу с ее жеребенком, осуществив этим первый пример зафиксированного в древности инбридинга, ставшего, начиная с XVII в. до н. э. и до наших дней, наряду с кроссингом одним из основных методов чистокровного коннозаводства[7]. Факт этот немаловажен, он указывает еще и на то, что у скифов было конюшенное содержание коней, так как чисто табунное коневодство (этнографически зафиксированное, в частности, у казахов) показывает, что особо ценных лошадей обычно не пускали в производителей, зная, что их потомство хуже будет выдерживать бескормицу. Какими же были скифские лошади? Большое количество изображений, которыми мы располагаем, относится в основном к IV-III вв. до н. э. Это всемирно известные изображения коней с чертомлыцкой вазы, гребня из Солохи, по которым мы определяем два типа коней — степных, относительно коротконогих и грубокостных лошадок с крупной, несколько горбоносой головой, и верховых, более породных, похожих на среднеазиатских аргамаков, нарядных, высоко стоящих на тонких ногах, с породистыми головами, выразительным, огненным взглядом, крутой, хорошо поставленной шеей. Наилучшее представление о скифских лошадях дают нам раскопки Пазырыкских курганов на Алтае. В племенных передвижениях эпохи походов скифов в Переднюю Азию участвовали азиатские племена саков и массагетов. Это могло способствовать притоку быстроаллюрных среднеазиатских предков ахалтекинцев в европейские степи, где их находили в погребениях Неаполя Скифского и на изображениях в керченских склепах. Снаряжение коня и вооружение скифских конников претерпели, конечно, большие изменения за время походов и оказались генетически связанными с Передней Азией. Это переднеазиатское наследие многолико. Контакты с народами и государствами Ближнего Востока сыграли большую роль в социально-политическом развитии скифского общества. Нас же особенно интересует история вооружения скифов. Ведь совершенствование оружия зависит от того противника, с которым приходится сталкиваться, а скифам в Передней Азии было чему поучиться и у Ассирии (сначала врага, затем союзника), и у Урарту. Именно этот момент связан с бурным освоением скифами изготовления разных форм наступательного и оборонительного оружия не только из бронзы, но и из железа. Для многих типов оружия (например, топоры-секиры) характерно заметное влияние Кавказа. Если с луком, стрелами, копьями и дротиками скифы шли в походы, то появление ряда новых форм наступательного оружия — мечей и кинжалов, акинаков, различного типа наборных панцирей, шлемов, боевых поясов, возможно, и панцирного снаряжения коня — следует связать с Передней Азией. Не надо забывать, что скифы захватили в плен большое количество ремесленников, в частности оружейников из Урарту, Ассирии, Манны, которые на них работали. Доказательством этому служа находки из различных скифских курганов Северное Кавказа, датирующихся самыми первыми годами возвращения скифов на родину. К началу VI в. до н. э. скифы обладали оружие дальнего боя — луками и стрелами, метательным копьями и дротиками (у легкой кавалерии); среднего боя — копьями-пиками длиной до 3 м; ближнего боя — коротким копьем, длинным и коротким мечом, кинжалом, секирой. Очевидно, скифская знать составлял тяжелую панцирную кавалерию [161; 162], где и конь и всадник были основательно защищены. Кстати сказать, мечи встречались только в богатых скифских курганах. Представление о скифской армии, как о лаве легких лучников (что неоднократно отмечалось древними авторами), следует изменить, имея в виду итоги последних находок. Тяжелая панцирная конница, сильная не только неожиданным нападением (да она и уступала здесь в мобильности легкой), но и открытым сражением с всадниками и пехотинцами, появилась не в IV в. до н. э., а в VI в. до н. э. Она, очевидно, была в начале скифских передвижений. Снаряжение коня обладало общими чертами на очень широких территориях. Так, костяные псалии близких типов были найдены в Поволжье и на Дунае, псалии с внутренними шипами — в Микенах и Греции XVI-XV вв. до н. э., европейских степях (памятники позднекатакомбной культуры XV-XIV вв. до н. э. — Трахтемировка, Каменка, Кондрашовка, Баланбаш), Башкирии и Приуралье (Синташта). Но в евразийских степях костяные (или даже металлические в майкопской культуре) псалии долгое время употреблялись с мягкими удилами из ремней или сухожилий или в составе капцуга. Какие же наиболее ранние формы удил знаем мы в евразийских степях? Долгое время исследователи безоговорочно соглашались с точкой зрения А. А. Иессена о том, что ими были двукольчатые удила, выделенные в качестве I типа, связанные по своему происхождению с кобанской культурой на Северном Кавказе, распространенные в причерноморских памятниках VIII-VII вв. до н. э. и в равной мере относящиеся к материальной культуре скифов и киммерийцев накануне их переднеазиатских походов [77; 78]. Первое, меньшее по диаметру отверстие этих удил служило для связи с оголовьем, второе — для повода. Иногда вместе с каждым из звеньев было отлито дополнительное колечко со стержнем, заканчивающимся двойной шляпкой для закрепления ремня повода. Кольца удил (грызла) продевались через центральное отверстие трехпетельчатых изогнутых псалии, напоминающих по форме ассирийские этого же времени, но отличающихся по оформлению концов. Ареал этого типа удил включает Северный Кавказ, Подонье и южнорусские степи. В Передней Азии двукольчатые удила неизвестны, но в это же время здесь бытуют однокольчатые, железные, с витым стержнем, которые мы знаем по Тейшебаини (середина VIII в. до н. э.). Аналогичные им (в бронзе или железе) удила находили на обширных территориях от Италии до Средней Азии. Вопрос о стремечковидных удилах сейчас является наиболее дискуссионным, отражая споры среди скифологов о том, пришли ли скифы в причерноморские степи с востока, или же скифская культура сложилась в степях, где было сильно влияние культурных достижений, принесенных из Передней Азии. Для их генезиса следует привлечь более восточные памятники, происходящие с территории обитания родственных скифам массагетов и саков (Казахстан, Приаралье, Алтай). Речь идет о трехдырчатых псалиях (бронзовых или роговых) и стремечковидных удилах с дополнительным отверстием. Собственно, если говорить о каких-то конструктивных особенностях уздечки, то для нас важна двудырчатость окончания двусоставного грызла, что объединяет в одну группу двукольчатые удила со стремечковидными с дополнительным отверстием. Причем естественно предположить, что двукольчатые удила являются тем прототипом, на основании которого в VII в. до н. э. могли возникнуть стремечковидные. Появление стремечковидной формы окончания удил является аналогом, причем технически гораздо проще осуществимым, дополнительному колечку со стержнем и двумя дисками, куда, как на катушку, надевался повод. В обоих случаях решалась задача более определенной фиксации повода на кольце грызла, лучшего управления конем. Именно более четкая фиксация повода делала управление надежным и эффективным, а воина — уверенным в себе и маневренным всадником. О снаряжении коня у скифов мы можем судить также по многочисленным находкам, найденным при раскопках скифских курганов в причерноморских степях, Туве и на Кавказе. Рассмотрим результаты ювелирных по тщательности раскопок М. П. Грязнова [57-59] в 1971-1974 гг. кургана Улуг-Хорум (Аржан) в Тувинской АССР. Расположен этот мощный курган, имевший в диаметре 120 м и в высоту около 4 м, в центре Турано-Уюкской степной котловины. Предложенные автором и различными исследователями даты захоронения колеблются в пределах от VIII до VI в. до н. э., причем середина VII в. до н. э. представляется наиболее убедительно подтвержденной материалом. Автор следующим образом реконструирует погребальное сооружение: вокруг центрального сруба (площадью 120 кв. м) из огромных вековых лиственниц, где находились ограбленные в древности «царские» погребения, кольцевыми рядами расположено около 70 срубов под общим с центральным срубом бревенчатым потолком. Все это многокамерное бревенчатое сооружение как крепостной стеной окружено каменной крепидой диаметром 105 м. М. П. Грязнов выделяет 14 групп конских жертвоприношений, сопровождавшихся в каждом случае и человеческим жертвоприношением. 14 человек и 155 коней были принесены в жертву умершему царю четырнадцатью тувино-алтайскими племенами. В погребении найдены различные предметы конского снаряжения. Костяные или деревянные псалии — в большинстве своем прямые трехдырчатые с прямоугольным верхним и округленно-суженным нижним концом (как исключение встречается прямой стержнеобразный бронзовый псалий с тремя колечками). Удила так называемого майэмирского типа, стремечковидные с дополнительным небольшим отверстием. Уздечки богато украшены золотыми и серебряными бляшками и кольцами, накладками из нефрита и клыками кабана. У некоторых лошадей сохранились золотые пластинчатые нахвостники. Как правило, в жертву были принесены старые жеребцы в возрасте 12-15 лет. Около 300 лошадей ушло здесь на огромную погребальную тризну — их останки (черепа, кости ног, шкуры, мелкие кости) найдены в нескольких сотнях каменных оградок в 40 м от крепиды. Подобные гекатомбы известны нам только в раннескифских курганах конца VII — начала VI в. до н. э. в Предкавказье (Келермес, Ульский аул и т. д.). Изменения снаряжения лошади были результатом вполне определенных (хотя зачастую и неясных нам) достижений в области управления конем. Цель состояла в том, чтобы средства управления были наиболее эффективны и вместе с тем упрощались с точки зрения как изготовления, так и использования. Поэтому процесс освоения коня и совершенствования его снаряжения шел параллельно на всех территориях и взаимосвязанно, хотя локальные отличия еще достаточно существенны, так, на рисунке VII-VI вв. до н. э. в Передней Азии сложился тип удил, который принято называть «азиатским», отличавшийся большей строгостью, что, очевидно, объяснялось темпераментностью южных лошадей, трудностью справиться с квадригами (данные о кастрации известны нам для более позднего времени, как раз для скифов) и меньшими навыками в верховой езде у ассирийцев, чем, скажем, у евразийских степняков. Нам это важно для того, чтобы увидеть связь в конском снаряжении скифов и воинов Передней Азии. Азиатские удила [197; 209; 222], распространенные в Передней Азии (Сирия, Двуречье), Египте, материковой Греции и широко представленные в Закавказье, имели псалии (кстати, по общей конфигурации очень близкие к «предкелермесским» VII в. до н. э. и скифским VI в. до н. э.), отлитые в одной форме с грызлом, при сохранении двухчастности последнего; собственно, это имеет некоторую аналогию в пеламе, хотя повод прикрепляется к центральному большому кольцу, как в трензеле. Как пример упрощения технологии производства следует считать появление третьего звена в грызле, позволяющего каждую половину изготавливать отдельно, а потом соединять. Удила строгие, поскольку звенья, а иногда и звенья и кольца, покрыты выступами, что, собственно, спорадически встречается и на предскифских двукольчатых удила. Раннескифская узда VI в. до н. э. детально изучена В. А. Ильинской [79]; сравнение ее с переднеазиатскими формами и предскифскими из степей Предкавказья и Причерноморья показывает, что для нее характерны как местные черты (близость с удилами черногорско-камышевахского и новочеркасского типов и трехдырчатыми псалиями VIII-VII вв. до н. э.), так и переднеазиатские. По сравнению с предшествующей по времени степной и переднеазиатской формами скифская узда проще и менее строга, что свидетельствует в пользу большего искусства скифов-наездников. Уздечка у них состояла из нащечных ремней (концы которых разделены на три части и соединены с псалиями для более плотного прилегания к голове коня), наносного, налобного, затылочного и подганашного ремней оголовья, украшенных клыками и бляшками в месте пересечения.

Лошадь vs Человек. Наш вид уже давно променял физическую форму на мозги. У нас нет длинных когтей или острых клыков и мы не можем конкурировать с животными в скорости или силе. Но на самом деле все не так уж и плохо, ведь есть одно исключение из этого списка: мы — истинные короли и королевы планеты, когда дело доходит до бега на длинные дистанции. Что касается “сверхдлинных” дистанций, то тут от животного мира лучшим представителем является давний спутник человека – скаковая лошадь. Ее максимальная зафиксированная скорость составляет 69,69 км/ч. Конечно, так бежать это животное может не более 2-3 километров. Нормальный же “марафонский” темп, с которым лошадь может проскакать 30-50 км, составляет 18-20 км/час. И тут наступает возможность соперничества. Еще с давних времен известны забеги, приводимые между людьми и лошадьми. Вероятно, дело еще и в том, что устроить соревнование между гепардом, вилорогом и человеком представляется крайне сложным. В 1896 году во время марафонского забега вместе с бегунами стартовали всадники, чтобы контролировать ход гонки с секундомером. В начале проблемы не намечалось, однако постепенно лошади стали выдыхаться, и бегуны стали неумолимо настигать всадников. Была срочно создана конная эстафета, что позволило, меняя лошадей, доставить секундомер вовремя к финишу. В 1924 году бегун-любитель К. Уотс заключил пари, что обгонит любую лошадь, если будет состязаться с ней 6 дней кряду. К концу 6-х суток, пробежав 556 км, Уотс выиграл пари, так как конь отстал, еле плелся и, в конце концов, его вообще пришлось снять с дистанции. В нынешнее время ультрамарафонцы способны на куда более впечатляющие результаты. На более короткой - марафонской дистанции - человеку победа дается труднее. Так, с 1979 года в Уэльсе проводятся ежегодные соревнования по бегу между людьми и лошадьми на 35-ти километровую кросс-кантрийную дистанцию. И в 2004 м году, наконец, человек оказался сильнее. Позже это достижение было повторено в 2007. В чем же причина того, что человек выносливее животных? Согласно исследованиям, способность к бегу на длинные дистанции развивалась в человеке на протяжении столетий. Важную роль в этом играют связки и сухожилия, которые, пружиня шаг, наделяют человека энергией, выталкивающей его тело вперед. Так, ахилловы и пяточные сухожилия не присутствовали у наших предков и развились со временем в процессе эволюции. Кроме того, человек наделен большим запасом красных медленносокращающихся мышечных волокон, чем животные. Последние в большей мере снабжены быстросокращающимися (белыми). И, наконец, самым главным преимуществом человека перед животным является более совершенная система терморегуляции. Из-за отсутствия волосяного покрова и большого количества потовых желез человек эффективнее выводит тепло. Наши соперники для выведения из организма тепла вынуждены увеличивать частоту дыхания. А для продолжительного бега оно должно быть глубоким и ровным. Лишь низкая температура способна уровнять шансы. Кстати, эта теория подтверждена тем фактом, что победы в вышеупомянутом марафоне были добыты человеком в теплую погоду. А что касается состязаний с лошадью на короткие дистанции, то этим прославился в первой половине XX века знаменитый спринтер Джесси Оуэнс. В беге на 100м он неоднократно оставлял лошадь позади. Существуют также информация и о победах на 200-метровых дистанциях. Правда, объясняют это тем, что животное пугается выстрела стартового пистолета и не может сразу разогнаться...

Реконструкция находок Пазырыкского захоронения

О феноменальной памяти четвертого чемпиона мира по шахматам Александра Алехина свидетельству­ет случай, произошедший в 1919 году, когда он рабо­тал в одной киностудии. В ее вестибюль вошел муж­чина и попросил позвать кого-нибудь из учебной части. — Слушаю вас, гражданин Полуэктов, — отозвался Алехин. — Разве мы с вами знакомы? — удивился посети­тель. — Четыре месяца назад, — улыбнулся Алехин, — вы заказали в аптеке Феррейна лекарство по рецепту вра­ча Заседателева для вашей шестилетней дочки Анны, у которой болело горло. Я стоял в очереди и случайно услышал ваш разговор с фармацевтом. Полуэктов лишился дара речи. — Вы тогда носили пенсне в роговой оправе, — продолжил Алехин. — Достали из левого бокового кармана серый бумажник крокодиловой кожи и вы­нули из него... Но Алехин не договорил. Испуганный гость выбе­жал на улицу и с тех пор никогда больше не появлял­ся в этой студии. Смешная ситуация, но когда будущий чемпион мира спустя год работал уже в другом месте — следователем в Главном розыскном управлении милиции, многим «жертвам» его памяти было не до смеха. ...Как-то Алехин услышал разговор дежурного уп­равления с задержанным, назвавшим себя Иваном Тихоновичем Бодровым. — Как вы сказали, ваша фамилия? — вмешался Алехин. — Бодров, — повторил тот. — А что? — Вы не Бодров, а Орлов, — уточнил Алехин. — И не Иван Тихонович, а Иван Тимофеевич. — На пушку берете, начальник. Не на того напали! — Пару лет назад в военкомате, где я вас впервые встретил, вы представились Иваном Тимофеевичем Орловым, — сказал Алехин. — На груди у вас висел золоченый крестик на тонкой цепочке из белого ме­талла, а под ним была небольшая родинка. Преступник замер на месте, словно вкопанный. Когда дежурный расстегнул у него ворот рубашки, все увидели родинку и крестик на цепочке. Вскоре след­ствие установило, что этот человек действительно Ор­лов, рецидивист, сбежавший из заключения. Да, не повезло бандиту, что он нарвался на велико­го шахматиста. Вообще жизнь великих шахматистов - это всегда источник интересных историй.