Yorik

№3 - сбруйная бляшка скифского типа

Первая война с Генрихом III Как видим, с папой Бржетиславу удалось довольно легко и быстро уладить все разногласия и недоразумения. Сложнее обстояло дело с новым германским королем и императором Генрихом III, который короновался в том же 1039 году. Т.е. когда император короновался и получал верховную власть, Бржетислав грабил Польшу. Стоит заметить, что императорскую корону Генрих III получит только в 1046 году, но везде в своей хронике Козьма Пражский называет его императором. Так же будем поступать и мы. Императору не понравилось, что один из его вассалов грабил другого, что чехи присоединили к себе всю Силезию, но больше всего ему не понравилось, что сам он с этого ничего не имел. Генрих III высокомерно потребовал от Бржетислава передать ему, германскому королю, все золото, награбленное в Польше. Оскорбленные чехи ответили, что они исправно платят положенную дань преемникам Карла Великого со времен Людовика Благочестивого (814-840). Они согласны платить дань и Генриху III в положенном объеме, а также ликвидировать образовавшуюся задолженность. Платить же больше положенного чехи были не намерены, и Бржетислав велел передать императору: “Но если ты намереваешься возложить на нас новое бремя, не предусмотренное законом, то мы предпочтем лучше умереть, чем нести непривычную тягость”. Генрих III высокомерно проигнорировал доводы чехов: “Тот, кто управляет законами, законам не подчиняется, ибо у закона, как говорят в народе, нос из воска, и король, у которого рука железная и длинная, направляет его куда захочет”. Завершил свое послание Генрих III неприкрытой угрозой: “Если же вы теперь не сделаете того, что я хочу, то я покажу вам, каким количеством раскрашенных щитов я располагаю и чего я могу добиться с помощью войны”. Так пути к примирению были отрезаны и стороны стали готовиться к войне. В следующем 1040 году Генрих III решил вторгнуться в Чехию с двух сторон. Следует заметить, что как сам император, так и его рыцари отнеслись к предстоящему походу не слишком серьезно. Они полагали, что чехи побегут уже только при виде доспехов имперского войска. Поэтому поход готовился в спешке и его план не был хорошо проработан. Вот основные моменты плана немцев. Саксы под командованием майнцского маркграфа Эккарда II (Эккехарта II) должны были вторгнуться в Чехию с севера, пройти через земли лужицких сербов и, захватив город Хлумец, нанести дальнейший удар в центр Чехии. В помощь маркграфу был придан отряд майнцского архиепископа Бардо, который выразил желание самолично покарать чехов. Еще бы, ведь он узнал, что епископ Север и князь Бржетислав мечтают образовать свое архиепископство, а это грозило Бардо уменьшением его доходов. Сам Генрих III возглавлял армию, которая должна была вторгнуться в Чехию со стороны Баварии. Но так как его армия собиралась в спешке и была достаточно громоздка, а лесные дороги в Баварии и Чехии узки, то Генрих III решил разделить свою армию на две части. Командование второй частью армии он поручил герцогу Оттону Белому из Норгау, который был родным братом княгини Юдифи. Сам Оттон никаких особо родственных чувств к сестре не испытывал, но при императорском дворе у Юдифи оказалась преданная подруга, которая и переслала в Прагу весть для Юдифи с рассказом о планах императора, предполагаемых маршрутах движения войск, а также местах и датах встречи отдельных частей императорской армии. Юдифь передала Бржетиславу полученное послание и попыталась уговорить мужа не оказывать сопротивления императору и поделиться с ним польской добычей. Князь же со смехом отмел предостережения жены и стал готовиться к войне, тем более что планы противника стали ему известны. Но это только в разговоре с женой князь выглядел легкомысленным, а на самом деле он весьма серьезно и тщательно готовился к отражению нападения имперских войск. Часть своей армии Бржетислав послал на прикрытие северных границ Чехии, а сам с большей частью своих войск поспешил в Чешский лес на границе с Баварией, куда и прибыл, опередив войска императора всего на несколько дней. Все эти дни Бржетислав не бездействовал, а тщательно готовил место предстоящего сражения. Чтобы возможно более затруднить действия немецких войск, чехи устроили многочисленные завалы на лесных дорогах, устроили разные ловушки, а на склонах гор в определенных местах собрали кучи камней. Небольшой чешский гарнизон был для видимости размещен в пограничной крепости Кобыла, от которой вглубь Чехии вела по дну долины узкая дорога, зажатая меж крутых и лесистых гор. Вот в этих-то лесах на склонах крутых гор и укрылась основная армия чехов. На шестой день, 22 августа 1040 года, дозорные сообщили о появлении немцев. Бржетислав немедленно привел свои части в состояние боевой готовности, а гарнизону Кобылы было велено покинуть крепость, создав видимость панического бегства, что те с большим искусством и сделали. Передовой отряд немцев донес императору, что чехи бежали из крепости, едва завидев блеск немецкого оружия, но наиболее осторожные из них добавили, что дорога, уходящая из крепости вглубь Чехии, перегорожена высокими засеками, и просили императора не спешить с выводами. Но Генрих III сразу же разгневался как на осторожных советчиков, так и на трусливых чехов, которые укрылись в лесах, как суслики в норах. Когда же в крепости Кобыла немцы увидели следы панического бегства чехов – непогашенные костры, разбросанное оружие и недоеденную еду, - то им было трудно остановиться от смеха. Ближайшие советники императора все-таки посоветовали ему дождаться подхода частей Оттона Белого, которые должны были появиться у Кобылы через пару дней, но Генриха III было уже не остановить. Не проведя даже предварительной разведки местности, Генрих III решил, что поспешно бежавшие чехи укрылись на ближайшей горе. Он велел своим рыцарям спешиться, спуститься в долину за крепостью Кобыла и атаковать чехов на следующей горе. Это поспешное решение и явилось той ошибкой, которая погубила армию императора. Когда уже подуставшие рыцари взобрались на гору, то никаких чехов они там не обнаружили, потому что Бржетислав разместил своих воинов на следующей горе. Но передовому отряду немцев не удалось задержаться на горе, потому что их подпирали другие части немцев, так что волей-неволей пришлось немцам спускаться с первой горы и карабкаться на следующую гору. Делать это в августовскую жару облаченным в доспехи рыцарям было совсем непросто. О боевом порядке уже и речи не было, а сами рыцари просто выдохлись и выбились из сил. Они брели, изнывая от жажды и сбрасывая с себя доспехи, но добраться до следующей горы немцам не удалось. Когда первая волна рыцарей скопилась в теснине, со склонов гор на них обрушился град камней. Множество немцев погибли сразу же. Другие остановились и озирались вокруг, не видя врага. Но на них напирали задние ряды, которые стремились вниз и еще не поняли, что происходит в теснине. В результате там образовалась страшная давка. В это время Бржетислав приказал обстрелять скопище немцев из арбалетов и луков. Тучи стрел принесли смерть большому количеству немцев, многие из которых были уже без доспехов и наконец поняли, что попали в западню. Поражаемые невидимым врагом, немцы обратились в бегство. Но вот стрелы у чехов закончились, и Бржетислав повел своих воинов в атаку, которая оказалась столь удачной, что чехи перебили большую часть немцев. Только небольшой немцев отряд сумел спастись, добраться до императора и сообщить ему ужасную весть о гибели его войска. Генрих III сначала не поверил этому сообщению, но победные крики приближающихся чехов заставили его поверить в страшную новость и тоже обратиться в бегство. Победа чехов в этом сражении была безоговорочной. Чехи не стали долго преследовать бегущих немцев и приступили к сбору трофеев, а Бржетислав занялся допросом немногочисленных пленников. В дружеской беседе [под пыткой] один из немцев показал, что на следующий день в тыл Бржетиславу должно выйти войско герцога Оттона Белого, которое двигалось на соединение с армией Генриха III. Предупрежденный Бржетислав подготовил аналогичную ловушку и для второй части немецкой армии. В нее успешно угодили и отряды герцога Оттона, который еще ничего не знал о гибели армии Генриха III. И этих немцев ждал такой же ужасный конец, как и рыцарей императора. В это же время саксы под командованием маркграфа Эккехарта II опустошали чешскую землю близ реки Билина. Когда маркграф находился со своим войском у моста Гневин, он получил известие о разгроме императорской армии, и о приближении отрядов Бржетислава. Эккехарт II решил не ввязываться в сражение с чехами, а через послов рекомендовал Бржетиславу примириться с Генрихом III, поднеся ему приличествующее положению того количество золота. Ведь маленькой Чехии, передавал маркграф, будет трудно сдержать армию германского короля, если тот подготовится к походу должным образом. Победы, однако, вскружили голову князю Бржетиславу, и он гневно отверг весьма разумный и полезный совет маркграфа Эккехарта. Кроме того, Бржетислав в грубых выражениях потребовал, чтобы Эккехарт со своими саксами в три дня покинул чешские земли. В сложившейся ситуации Эккехарт решил не рисковать своими воинами, своей репутацией и покинул Чехию, а Бржетислав занялся наведением порядка в своей земле.

Более примечательной оказалась история с так называемой Воронкой. Дело началось с того, что в составе 48-го полка из Пенсильвании было очень много шахтеров. Когда всем стало ясно, что осада Питерсберга затягивается, командир этого полка Плезентс предложил прокопать под позиции южан большой туннель и заложить туда большой фугас, чтобы взорвать позиции противника. Сказано – сделано, и уже 25 июня шахтеры начали рыть большой туннель, длина которого в конце концов составила 150 метров. Сообщения о строительстве этого туннеля появились в газетах северян и, таким образом, стали известны командованию осажденного гарнизона. Южане стали пытаться обнаружить этот строящийся туннель, чтобы сделать против него свой контрподкоп, но у них не нашлось достаточно опытных шахтеров или маркшейдеров для такой работы. Поэтому не было ничего удивительного в том, что южане ничего не нашли, и командиры гарнизона решили, что это сообщение было очередной газетной уткой. У северян же работы шли своим ходом. Через месяц тоннель был готов, заложен фугас весом в восемь тонн, и Грант назначил взрыв фугаса на 30 июля в 3 часа 30 минут утра, чтобы взрыв в это сонное время суток произвел наибольший психологический эффект. Взрыв и произвел очень большой психологический эффект, но не совсем тот, на который рассчитывал генерал Грант. А получилось вот что... Генерал Бернсайд выделил для прорыва позиций южан после взрыва фугаса дивизию под командованием генерала Э. Ферреро, состоявшую из негров. Грант, бывший очень невысокого мнения о боевом духе и воинском умении негров, запретил Бернсайду выдвигать эту дивизию на передовые позиции. Тогда Бернсайд обиделся и предложил своим командирам выбрать дивизию для прорыва путем жеребьевки. В результате эта «честь» досталась дивизии генерала Дж. Ледли, который был больше известен своей любовью к горячительным напиткам и дамам, чем боевыми успехами. Ледли толком так и не объяснил своим офицерам, что должно произойти, и какой силы ожидается взрыв. Возможно, что он и сам этого не знал. Тем более этого не знали и не ожидали солдаты его дивизии. А в назначенное время, т.е. в 3 часа 30 минут, никакого взрыва не произошло. Ледли подождал еще немного, а затем, решив, что наступление в очередной раз отменено, оставил вместо себя какого-то офицера и отправился промочить горло к своему приятелю генералу Ферреро. Взрыв же не произошел из-за самой банальной причины – отсырел запал у фугаса. Рискуя жизнью, шахтеры-добровольцы заменили запал. Наконец, в пять часов утра прогремел чудовищный взрыв! Однако его эффект оказался для генералов северян совершенно неожиданным: большой участок траншей конфедератов с невероятным грохотом взлетел на воздух, и тонны земли и камней стали падать на головы солдат Ледли, которые ничего подобного не ожидали. Солдаты северян были совершенно ошеломлены и дезорганизованы тем, что они увидели и тем, что с ними произошло. Поэтому вместо намечавшейся атаки дивизия Ледли бросилась панически бежать, так как солдаты решили, что это именно южане применили против них какое-то новое оружие. Да и отдавать приказ на атаку в дивизии было некому, т.к. Ледли в это время вместе с Ферреро храбро атаковал стеклянные бастионы, а оставленный на дивизию офицер был не в курсе событий. Уцелевшие конфедераты тоже бежали подальше от места взрыва, так что большой участок фронта оказался совершенно обнаженным с обеих сторон. Вскоре северяне опомнились и их командование все-таки бросило свои части в атаку, но их солдаты столпились около Воронки, которая не столько преграждала путь атакующим, сколько привлекала внимание любопытных и просто ротозеев, а их оказалось немало. Поглядеть и вправду было на что. Воронка представляла собой громадное образование, глубиной почти до 10 метров. Длина Воронки (с большой буквы) превышала 50 метров, а ширина была почти 30 метров. Внушительное зрелище! Поэтому не стоит удивляться тому, что задуманная атака северян провалилась. Ведь Бернсайд не слишком гнал своих подчиненных вперед, а Ли быстро перебросил к Воронке свежие части и разместил на Кладбищенском холме множество орудий, которые немедленно открыли сильный огонь по северянам. При первых выстрелах орудий конфедератов северяне тотчас вспомнили Геттисберг, среди них началась паника, и много солдат попрыгало или просто свалилось в Воронку, спасаясь от пушек врага. Тогда южане стали засыпать Воронку навесным огнем. Чтобы спасти ситуацию, Грант приказал Бернсайду срочно перейти в контратаку, но тот как всегда промедлил, в результате чего атака северян стала просто бессмысленной. И что же получилось? В результате взрыва фугаса и боевых действий северян конфедераты потеряли 1500 человек. Северяне же во время боя у Воронки потеряли от огня южан около 4000 тысяч человек. Грант настоял на том, чтобы генерала Бернсайда отстранили от командования корпусом, а сразу же после капитуляции южан в начале апреля 1865 года его и вовсе уволили из армии. Ледли догадался подать прошение об отставке, которое и было принято. А генерал Ферреро в ноябре 1864 году получил очередное повышение в звании за "похвальную службу в нынешней компании у Ричмонда и Питерсберга". Нелепая неудача у Воронки не сломила волю Гранта к достижению поставленной цели, и он продолжал усиливать блокаду Питерсберга. Одновременно северяне наносили мелкие удары по находившейся неподалеку армии Ли, чтобы не дать ей возможности сконцентрироваться и придти на помощь осажденным. А через несколько дней, 9 августа 1864 года, произошло событие, которое и вовсе отодвинуло на задний план неудачу у Воронки – это было известное покушение на генерала Гранта. Дело было так: два отважных южанина вызвались провести эту опасную диверсию и под видом грузчиков проникли в Сити-Пойнт, где располагалась штаб-квартира Гранта. Неподалеку от разгружавшейся баржи со снарядами, на которой работали и эти два "грузчика", сидел перед своей палаткой и работал генерал Грант. Южанам удалось подорвать баржу. От страшного взрыва погибли 53 человека, было множество раненых, но генерал Грант совершенно не пострадал, его даже не контузило, а только немного запачкало грязью его мундир. Везунчик этот Грант! Да и газеты северян очень обрадовались новому сюжету – не все же писать о поражениях и неудачах. В неудачном же покушении на Гранта многие газетчики в очередной раз увидели знамение скорой победы Севера. Военное противостояние сторон у Питерсберга приобрело невиданный прежде характер – это была война траншей, которая наиболее ярко проявилась только в годы Первой мировой войны. 21 августа северяне перерезали еще и Уэлдонскую железную дорогу, значительно ухудшив и без того тяжелое положение южан. Это была последняя крупная операция северян у Питерсберга. После этого война в этом районе окончательно стала носить строго позиционный характер. Ведь северяне понимали, что ввиду своего преимущества в ресурсах такая тактика рано или поздно, но все же принесет им успех, причем без особых потерь с их стороны. В год президентских выборов Линкольн не хотел рисковать. А южане просто смирились с тем, что с имеющимися в их распоряжении силами он не могут отбросить Потомакскую армию и деблокировать Питерсберг. Т.е. Ли уже не мог рисковать, иначе бы он остался вообще без армии, а Грант не очень-то и хотел, ожидая пока яблочко само упадет ему в руки. В таких условиях северяне смогли снизить численность своих войск у Питерсберга до 59 тысяч прекрасно экипированных солдат и перебросить освободившиеся части на другие участки фронта. А у Ли оставалось всего от 35 до 40 тысяч человек, испытывавших недостаток во всем, и получить пополнение было неоткуда. Солдаты под Питерсбергом тоже не очень рвались в бой, и вскоре здесь было как бы заключено негласное соглашение о перемирии. Майор Э. Смол из армии северян так вспоминал об этой окопной войне: "Солдаты праздно лежали в своих укреплениях и болтали с противниками, расположившимися через дорогу. Время от времени янки и джонни [кличка южан] встречались на нейтральной полосе и обменивали кофе на табак или "Нью-Йорк геральд" на ричмондский "Энквайрер"... Когда какая-нибудь батарея намеревалась открыть огонь, кто-нибудь из стрелков-приятелей кричал:"Ложись, Реб!" [Еще одно прозвище южан от "rebel" – "мятежник".] – Или "Ложись, янки!", - в зависимости от ситуации, так что ни единого солдата не оставалось в зоне обстрела". Но такая ситуация была только у Питерсберга, а на других участках фронта...

Если против решения сената не было интерцессии со стороны трибуна или другого магистрата, имевшего на то право, то создавалась особая комиссия из сенаторов [на каждый случай!], с помощью которой принятый текст решения сената (senatus consulta) редактировался, записывался в окончательном виде и передавался квесторам для хранения в государственном архиве (aerarium Saturni). Принятый текст решения сената с 449 года до Р.Х. плебейские эдилы имели право официально копировать для хранения в плебейском архиве. Сенатусконсульт не имел силы закона, скорее, это было административное (правительственное) распоряжение, но соответствующий магистрат редко уклонялся от его исполнения. Ведь полномочия магистрата длились всего один год, а сенатор сохранял свой статус пожизненно. Так что силы тут были явно неравны. Сенатусконсульт обычно затрагивал религиозные вопросы, финансы государства, международные отношения, а также вопросы войны и мира. Сенатусконсульт мог иметь силу закона, если он был определенным образом одобрен народным собранием, но об этом чуть позже. Открытая официальная публикация сенатусконсультов началась только во времена Юлия Цезаря. Если сенатусконсульт подвергался интерцессии (например, вето со стороны трибуна), то даже если он был принят сенатом единодушно, он не вступал в силу и получал название senatus auctoritas. Такое решение также обычно записывалось и редактировалось. Кроме обычного сенатусконсульта существовали еще senatus consulta tacita, который принимался при закрытых дверях (безопасность!), и senatus consulta ultima. Последний был введен в обиход со времен Гракхов и рассматривался при внутренних волнениях или мятежах. В этом случае высшие магистраты (консулы, преторы, народные трибуны) могли временно наделяться полномочиями, подобными диктаторским. Во времена императорского Рима интерцессия по докладу принцепса (императора) уже не производилась. Иногда в государстве возникала ситуация, что при наступлении времени выборов консулов в Риме отсутствовали по каким-либо причинам (смерть, гибель на войне, сложение с себя полномочий) высшие магистраты, которые имели право председательствовать в народном собрании при таких выборах. В таком случае сенат объявлял "междуцарствие" (interregnum), а один из сенаторов-патрициев назначался "междуцарем" (interrex). Это была чрезвычайная, но очень ограниченная по времени магистратура. Интеррекс должен был готовить выборы консулов и председательствовал в консульских избирательных комициях. Он исполнял свои функции в течение пяти дней, и если до окончания этого срока консулы еще не были выбраны, то интеррекс назначал себе преемника (обязательно из патрициев) и передавал ему свои полномочия. Если такая ситуация начинала затягиваться, а в истории Рима известен случай, когда были последовательно назначены 14 интеррексов, то могли вмешаться народные трибуны и запретить дальнейшее назначение интеррексов. До 339 года до Р.Х. сенат утверждал постановления народных собраний, но затем он стал иметь право только предварительного одобрения вносимых на комиции законопроектов. Вроде бы все очень даже демократично, ведь верховная власть принадлежит народу (в лице его собраний)! А сенату принадлежит только совещательная роль. Но стоит иметь в виду, что без получения сенатусконсульта магистрат не мог внести никакой вопрос на утверждение народным собранием. Соответственно, народное собрание могло обсуждать только те вопросы и предложения, которые получали сенатусконсульт. Такова была роль Сената в Риме до прихода к власти императоров. Комиции Как я уже упоминал, в Риме считалось, что верховная власть, империй, принадлежит только народу и именно народ временно делегирует (вручает) империй высшим магистратам. А как народ может реализовать свою власть? Только в виде народных собраний. Вот и рассмотрим их немного подробнее. В Древнем Риме существовало три вида народных собраний, созывавшихся высшими магистратами: куриатные комиции, центуриатные комиции и трибутные комиции. От них следует отличать собрания, называвшиеся contiones, которые без соблюдения всяких формальностей мог созывать любой магистрат, но на этих собраниях народ не делился по каким-либо признакам, никакого голосования не происходило и присутствие на них не считалось обязательным. Это были чисто информационные собрания. Самыми древними были куриатные комиции, которые в свое время были единственным видом собраний римского народа (вначале только патрициев), но уже в царском Риме они потеряли свое реальное значение. Курия в древнейший период Римской истории объединяла 10 патрицианских родов. В каждой из трех древних триб было по 10 курий. Всего, таким образом, в Риме насчитывалось 30 курий. В республиканский период куриатные комиции могли собираться консулом, интеррексом, претором или трибуном. В день собрания, которое обычно происходило на форуме, производились специальные жертвоприношения и совершались определенные моления, а потом магистрат ставил на голосование предложенный вопрос. Никакого обсуждения вопроса не происходило, и требовался лишь ответ – "да" или "нет". Число поданных голосов равнялось 30 – по числу курий. В древности в куриатных комициях действительно происходило избрание царя и высших магистратов, но уже в республиканском Риме голосование в них носило чисто формальный характер. Это видно из того, что на куриатных комициях не требовалось обязательного присутствия всех граждан, на них обычно присутствовало только 30 ликторов (по одному от каждой курии) и три жреца-авгура. Куриатные комиции формально утверждали кандидатуры высших магистратов (консулов, преторов и ряда других) и вручали им верховную власть, imperium, путем принятия каждый раз специального закона - lex curiata de imperio. За куриатными комициями также сохранились такие функции, как утверждение завещаний, приговоров по уголовным делам, усыновления, вступления в род или смены рода, ежемесячное объявление календаря, а также решения ряда второстепенных сакральных вопросов. Название центуриатные комиции происходит от деления древнеримского народа на центурии и классы. Не очень понятно? Поясню, что центурии возникли по преданию еще в период царского Рима как призывные единицы. Каждая центурия выставляла сто пехотинцев или всадников. Однако очень скоро такое точное представительство призывников было утеряно, но центурии сохранялись как удобные единицы при голосовании на народных собраниях – центуриатных комициях – в виде сходки народного ополчения. Классы же представляли собой деление римского народа по имущественному цензу. Тит Ливий насчитывал у римлян 5 классов и 194 центурии, а Дионисий Галикарнасский – 6 классов и 193 центурии. Впрочем, уважаемые читатели, вы можете сделать свой выбор, кому больше доверять, сами. Итак, к 1-му классу относились граждане, имевшие имущество стоимостью более 100000 ассов. Эта оценка относится к временам Сервия Туллия. Первый класс граждан Рима делился на 80 центурий, по 40 для старших граждан (от 45 до 60 лет) и младших (от 17 до 45 лет). Ко второму классу относились граждане с имуществом не менее 75000 ассов. Он делился на 20 центурий. Третий класс имел ценз в 50000 ассов и делился тоже на 20 центурий. Четвертый класс также состоял из 20 центурий при цензе в 25000 ассов. Пятый класс делился на 30 центурий при цензе в 12500 ассов. Итого: 170 центурий, поставлявших на войну пехоту. К ним следует добавить 18 центурий всадников, голосовавших вместе с первым классом. Потом ко 2-му классу добавили 2 центурии ремесленников, а к 4-му – 2 центурии музыкантов. Все граждане, имевшие менее 12500 ассов, платили не земельную, а поголовную подать, освобождались от военной службы и составляли еще одну особую центурию. Право созывать центуриатные комиции имели только высшие магистраты, имевшие воинский империй: консулы, диктаторы, интеррексы и преторы. О таком собрании надо было известить народ за 3 базарных дня до собрания, или за 30 календарных дней. Собрания всегда проходили за городской чертой, обычно на Марсовом поле, и во время собрания на Яникуле вывешивался боевой красный флаг. Созвавший центуриатные комиции магистрат прежде всего проводил ауспиции, и только при их благоприятном исходе он провозглашал начало собрания и начинался процесс голосования. Одновременно голосовали все центурии одного класса, начиная с первого. Подсчет голосов в каждой центурии должен был проводиться поголовно, но часто результат голосования оценивался на глаз. Каждая центурия оглашала свой вердикт, и затем проводился подсчет голосов "за" и "против". Если центурии первых двух классов голосовали согласно, или только одна из центурий голосовала отлично от остальных, то голосование прекращалось, так как такой результат (98 или 97 голосов из 193) уже обеспечивал абсолютное большинство голосов для утверждения данного решения. В противном случае голосование по классам и центуриям продолжалось до получения абсолютного большинства голосов "за" или "против". В этом случае председательствующий магистрат объявлял результаты голосования, народ распускался, и красный флаг на Яникуле снимался. Вроде бы все просто замечательно! Но на практике высший магистрат, проводивший собрание, мог отказаться оглашать результаты голосования и таким образом отменить итоги выборов (голосования). Простенько, но со вкусом!

В Париж Денис Иванович прибыл в начале марта 1778 года, и вскоре в письмах к своим корреспондентам, сестре и П.И. Панину, описывает свои первые впечатления о столице Франции и ее обитателях. Первое письмо из Парижа к сестре Фонвизин как раз и начинает с его обитателей: "Руссо твой в Париже живет, как медведь в берлоге; никуда не ходит и к себе никого не пускает. Ласкаюсь, однако ж, его увидеть. Мне обещали показать этого урода. Вольтер также здесь; этого чудотворца на той неделе увижу. Он болен и также никого к себе не пускает". И только после этого Фонвизин переходит к своему впечатлению о Париже: "Что же до Парижа, то я выключаю его из всего на свете. Париж отнюдь не город; его поистине назвать должно целым миром. Нельзя себе представить, как бесконечно он велик и как населен". Но словно устыдившись своей первой реакции, Фонвизин переходит к описанию своих встреч с русскими, обитающими в Париже. Чуть позже он вообще оставляет мысль описывать Париж: "Парижа описывать вам не хочу, потому что вы из книг так же его узнаете, как я; а скажу вам мое весьма справедливое примечание, что нет шагу, где б не находил я чего-нибудь совершенно хорошего, всегда, однако ж, возле совершенно дурного и варварского. Такая несообразность должна удивить каждого. Увидишь здание прекрасное и верх искусства человеческого, а подле него какой-нибудь госпиталь для дурных болезней; словом, то, что мы называем убогий дом, здесь среди города". Этих прекрасных зданий, впрочем, Фонвизин не описывает вовсе, а предпочитает перечислять недостатки и язвы Парижа, так что советским журналистам было чему поучиться у Дениса Ивановича при написании статей о загнивающем Западе. То Фонвизин заметит ужасающую нищету бедняков, то винит в различных неустройствах ужасную многолюдность города и отмечает, что полиция в таких условиях мало что может сделать, и вместе с тем говорит о почти ежедневных казнях и колесованиях в городе. Отмечает Денис Иванович и поразившую его любовь к праздности у парижан. Да еще бы им и не быть бездельниками: ведь ежедневно в городе дается четыре представления в театрах, ярмарка и гуляния! И везде полнешенько, везде толпы народа. Кроме того, круглые сутки по улицам Парижа грохочут кареты. Так что, подводя итог первым своим впечатлениям о Париже, Фонвизин приводит известную французскую поговорку о мосте Pont-Neuf – о том, что на этом мосту всегда встретишь проститутку, аббата и белую лошадь. Фонвизин ходил туда, чтобы лично проверить справедливость этой поговорки. Сам мост, как и другие достопримечательности Парижа, Денис Иванович не описывает, зато вспоминает о случае, который на днях взбудоражил весь Париж. На маскараде граф д'Артуа, брат короля, по пьянке сорвал маску с герцогини де Бурбон. Герцог вызвал брата короля на дуэль и во время схватки поцарапал ему руку. После этого противники помирились и обнялись. Герцог де Бурбон отправился затем в Оперу, где ему устроили настоящую овацию: "Весь народ оборотился к нему [герцогу], и я думал, что от битья в ладони театр развалится. Кричат тысячи людей:"Bravo, bravo, достойная кровь Бурбона!" Впрочем, на следующий день король выслал забияк на восемь дней из Парижа за нарушение закона о запрещении дуэлей. Коснувшись мимоходом вопроса о надвигающейся войне между Англией и Францией, Фонвизин переходит к более важной и интересной теме – театру. Он начинает с восторженного комплимента: "Могу тебя уверить, что французская комедия совершенно хороша..." Денис Иванович в полном восторге от игры ведущих актеров: "Когда на них смотришь, то, конечно, забудешь, что играют комедию, а кажется, что видишь прямую историю". Однако и тут Фонвизин остается верен себе, наливая очередную ложку дегтя: "А трагедию нашел я гораздо хуже, нежели воображал". Не одобряет Фонвизин и бурных аплодисментов в театре, так как "партер... состоит из парода самого невежественного". Наш путешественник не утруждает себя доказательствами этого своего тезиса и тем принижает доброжелательность парижской публики. Фонвизина вообще раздражает манера французов аплодировать по любому поводу: "...здесь за все про все аплодируют, даже до того, что если казнят какого-нибудь несчастного и палач хорошо повесит, то вся публика аплодирует битьем в ладоши палачу точно так, как в комедии актеру. Не могу никак сообразить того, как нация, чувствительнейшая и человеколюбивая, может быть так близка к варварству". Отмечает Фонвизин и манеру французов "шпынять" друг друга остротами, а завершает он свое первое парижское письмо сестре таким обобщением: "Ни в чем на свете я так не ошибался, как в мыслях моих о Франции. Радуюсь сердечно, что я ее сам видел и что не может уже никто рассказами своими мне импозировать. Мы все, сколько ни есть нас русских, вседневно сходясь, дивимся и хохочем, соображая то, что видим, с тем, о чем мы, развеся уши, слушивали. Славны бубны за горами — вот прямая истина!" Таскаться по заграницам Фонвизиным уже наскучило, да и в Париже бывает иногда скучненько, так что Денис Иванович начал слушать курс экспериментальной физики у Бриссона, а его жена стала брать уроки игры на клавесинах: "Право, Париж отнюдь не таков, чтоб быть от него без памяти; я буду всегда помнить, что в нем, так же как и везде, можно со скуки до смерти зазеваться". Совсем в другом тоне выдержано письмо Фонвизина к П.И. Панину, которому описывать достопримечательности Парижа не было необходимости. Поэтому с самого начала своего пребывания в этом "мнимом центре человеческих знаний и вкуса" Фонвизин главное внимание уделяет событиям, людям и нравам. Денис Иванович сразу же отмечает, что во Франции "весьма много чрезвычайно хорошего и подражания достойного", но тут же делает оговорку, что все увиденное "не ослепляет меня до того, чтоб не видеть здесь столько же, или и больше, совершенно дурного и такого, от чего нас Боже избави". Фонвизин в своем осуждении доходит до того, что рекомендует Панину следующий метод перевоспитания молодых людей, возмущающихся порядками и нравами в России: "...для обращения его [такого молодого человека] на должную любовь к отечеству нет вернее способа, как скорее послать его во Францию". Там, мол, они собственными глазами увидят все недостатки и всю порочность хваленой Франции, и "что все рассказы о здешнем совершенстве сущая ложь". Впрочем, уже в следующем письме Панину Фонвизин переменил свое мнение о необходимости посылки молодых людей во Францию для перевоспитания. Сделав небольшой обзор англо-французских отношений, Фонвизин отмечает легкомысленное равнодушие французов к политике: "Я не примечаю, чтоб приближение войны производило здесь большое впечатление. В первый день, как английский посол получил курьера с отзывом, весь город заговорил о войне; на другой день ни о чем более не говорили, как о новой трагедии; на третий — об одной женщине, которая отравилась с тоски о своем любовнике; потом о здешних кораблях, которые англичанами остановлены. Словом, одна новость заглушает другую, и новая песенка столько же занимает публику, сколько и новая война. Здесь ко всему совершенно равнодушны, кроме вестей. Напротив того, всякие вести рассеваются по городу с восторгом и составляют душевную пищу жителей парижских". Обличив в очередной раз французов, Денис Иванович сообщает Панину о двух важных событиях парижской жизни: дуэли между графом д'Артуа и герцогом де Бурбоном и о прибытии в Париж самого Вольтера. Об этой дуэли Панину Фонвизин пишет более подробно, чем сестре, и приводит несколько дополнительных подробностей этого происшествия, на которых я останавливаться не буду.

Память Петра Когда был стрелецкий бунт в 1682 году, Наталье Кирилловне Нарышкиной с близкими пришлось укрыться в Троицком монастыре в 60 верстах от Москвы. Но стрельцы проведали об этом убежище Нарышкиных и пришли туда, чтобы убить молодого царя. Они долго искали его везде и обнаружили Петра в объятиях своей матери в алтаре церкви. Один из стрельцов обнаружил там юного Петра и уже было хотел зарезать его там, но товарищи отговорили его, сказав, что надо подождать, пока они не выйдут из церкви, мол, никуда они не денутся. В это время на защиту Нарышкиных прискакал отряд конных бойцов, стрельцы разбежались, и Петр уцелел. Прошло более двадцати лет, стрелецкие бунты остались в далеком прошлом. Однажды Петр на Адмиралтейском лугу осматривал несколько сот новых матросов. Вдруг, посмотрев на одного из этих матросов, Петр отскочил и приказал схватить его. Все недоумевали, так как уже несколько лет знали этого матроса как порядочного и прилежного человека. Однако тот повалился в ноги царю и стал просить его милости. Никто ничего не понял, но Петр спросил, не тот ли это стрелец, что в свое время приставил нож к его груди в алтаре церкви Троицкого монастыря. Матрос признался, что это он и был. При дальнейших расспросах выяснилось, что этот человек потом раскаялся в своем поступке, бежал от бунтовавших стрельцов и много лет скитался. Затем в Архангельске он сказался сибирским крестьянином, записался в матросы и много лет верой и правдой служил своему государю. Петр был тронут таким откровенным признанием, простил матроса и даровал ему жизнь, но сказал, что если он когда-нибудь еще увидит его, то тот будет казнен. Матрос поблагодарил Петра за такую милость. Затем его сослали в один из самых отдаленных гарнизонов. Петр и трактирщик В 1716 году во время своего второго приезда в Голландию Петр с небольшой свитой к ночи прибыл в Нимвеген. Он, как обычно, путешествовал инкогнито, думал, что его никто не узнает, и решил остановиться в одном трактире, чтобы переночевать, слегка поужинать, а рано утром отправиться в дальнейший путь. Ужин у путников был довольно скромным: несколько вареных яиц, хлеб с голландским сыром и маслом, да еще спутники царя выпили две бутылки красного вина. На рассвете гофмаршал Дмитрий Андреевич Шепелев спросил у трактирщика, сколько они ему должны за ночлег, вино и ужин. Трактирщик потребовал 100 червонцев. Гофмаршал очень удивился такой непомерной цене, но трактирщик стоял на своем, и даже несколько раз повторил свою цену. Шепелев не осмелился заплатить такую цену и обратился к царю. Петр вышел во двор и по-голландски спросил у трактирщика, за что тот требует такую большую сумму. Трактирщик ответил: "Велика ли сумма в 100 червонцев? Я заплатил бы 1000 червонцев, если бы я был Российским царем!" Не сказав ни слова, Петр вернулся к Шепелеву и приказал ему заплатить 100 червонцев. Трактирщик получил свои деньги, отворил ворота и пожелал путешественникам доброго пути. Отношение Петра к иностранцам Петр довольно хорошо знал свойства и обычаи людей из различных стран, поэтому при приеме иностранцев на русскую службу он устанавливал им жалованье не только по их талантам и ожидаемой от них пользы, но и в зависимости от национальности претендента. Петр говорил: "Французу всегда можно давать больше жалованья; он весельчак и все, что получает, проживает здесь. Немцу также должно давать не менее, ибо он любит хорошо поесть и попить, и у него мало из заслуженного остается. Англичанину надо давать еще более; он любит хорошо жить, хотя бы должен был и из собственного имения прибавлять к жалованью. Но голландцам надо давать менее, ибо они едва досыта наедаются для того, чтобы собрать больше денег. Итальянцам еще менее, потому что они обыкновенно бывают умеренны, и у них всегда остаются деньги; да они и не стараются скрывать, что для того только служат в чужих землях и живут бережливо, чтобы накопить денег и после спокойно проживать их в раю своем, в Италии, где в деньгах недостаток". Меншиков всегда Меншиков Сенат неоднократно различные злоупотребления и хищения князя Меншикова, особенно при поставках провианта и обмундирования для армии. Когда Меншикову посылали соответствующие запросы, он никогда не давал письменных ответов, а присылал для устного ответа одного из своих порученцев. Тогда сенаторы составили перечень главнейших проступков Меншикова на отдельном листе и положили его на стол на том месте, где обычно сидел царь. В первое же свое присутствие в Сенате Петр заметил эту бумагу, просмотрел ее, положил на место и ничего не говорил о ней, как будто ее и не было вовсе. Так продолжалось довольно долгое время, обсуждались различные государственные дела, но об этой бумаге речь все не заходила. Наконец тайный советник Петр Андреевич Толстой спросил у царя, что ему будет угодно сказать об этой бумаге. Петр ответил: "Ничего, только что Меншиков и останется всегда Меншиковым". Сенаторы могли думать, что хотели, но больше к этому документу никто не посмел возвращаться. Петр и лакеи Когда Петр ел с императрицей, им обыкновенно прислуживали только несколько камерюнгфрау императрицы и один маленький паж. Когда Петр ел с некоторыми из своих министров, генералов или морских офицеров, тогда им прислуживали его обер-кухмистр Фелтен, денщик и двое пажей, да и те, поставив на сто еду и по бутылке вина для каждого из гостей, должны были выходить из столовой залы и оставлять царя одного с его гостями. Лакеи никогда не появлялись у его стола за исключением церемониальных обедов. Петр о них говорил: "Я не хочу, чтобы они были при том зрителями, как я сижу за столом". Однажды за столом он сказал прусскому посланнику барону Мардефельдту: "Наемники, лакеи при столе смотрят только всякому в рот, подслушивают все, что за столом говорится, понимают криво, и после также криво пересказывают". Петр и охота Царь Петр терпеть не мог охоту и травлю зверей. Однажды под Москвой один местный дворянин пригласил Петра на медвежью травлю, приготовленную специально для увеселения Его Величества. Царь вежливо отказался со словами: "Гоняйтесь вы за дикими зверями сколько вам угодно, эта забава не для меня. Я должен вне государства гоняться за отважным неприятелем, а в государстве моем укрощать диких и упорных подданных".