Yorik

Шлем Ивана Грозного: шведский трофей Шлем Ивана Грозного, снятый с двух сторон Несколько лет назад в Россию привозили шлем Ивана Грозного. Привозили из стокгольмской оружейной палаты – Livrustkammaren. Так уж вышло, что броня, принадлежавшая первому царю всея Руси, уже три столетия хранится в Швеции. О том, как этот шлем оказался в Скандинавии и что он из себя представляет, стоит рассказать особо… Как шлем Ивана Грозного прописался в Стокгольме? В каждом музее всегда ведутся учетные книги, по которым можно проследить историю того или иного экспоната. Правда, не всегда эти книги проливают историю на происхождение предмета, однако по ним, по крайней мере, можно вычислить год, в котором экспонат стал частью музейной коллекции. Первое упоминание шлема Ивана Грозного в записях Королевского арсенала в Стокгольме, отмечено в 1663 году. Версий о том, как он туда попал — много. Вот, например, две из них, самые популярные. Версия 1. Захвачен во время Смуты 1611-1612 годов и отправлен в Польшу. Спустя 43 года, в 1655 году, столицу Польши захватили шведские войска. Под лозунгом «грабь награбленное» они вывезли шлем Ивана Грозного к себе в Стокгольм, а спустя 8 лет он оказался в коллекции музея. Замок Лоде в наши дни. Фото http://joyfolk.livejournal.com Версия 2. В январе 1574 года, в самый разгар Ливонской войны, возле эстонского замка Лоде сразились шведские и русские войска. Наши потерпели поражение, а шведы захватили множество трофеев. Чтобы увезти их все, по словам шведских летописцев, потребовалась тысяча саней. Факт про тысячу саней, конечно же, недоказуемый, ибо мог появиться, чтобы подчеркнуть успех победителей. Но известно, что трофеи точно были и что шведские короли хранили множество русского оружия и доспехов из их числа. Интересно, что сейчас в Стокгольмском музее хранится еще и зерцальный доспех русской работы. Вполне возможно он был захвачен в битве у замка Лоде. Размеры шлема Ивана Грозного Так что это за шлем? Если говорить «по-научному», то шлем Ивана Грозного называется «шелом». Это целая разновидность железных наголовий, которые отличались высотой купола и обязательно — шпилем. Шеломы Московской Руси. Тот который слева принадлежал царевичу Ивану Ивановичу, убитому, если верить знаменитой картине, Иваном Грозным. Точная причина смерти царевича не ясна до сих пор. Владелец шелома справа, найденного при раскопках в Китай-городе (Москва), науке неизвестен. Пик популярности шеломов пришелся на XVI век, к концу которого он вышел из употребления, уступив место своим более удачливым коллегам. Более подробно — в нашей статье Шлемы Московской Руси: шелом и шишак (http://arkaim.co/topic/1340-shlemy-moskovskoj-rusi/#entry18411). Шлем Ивана Грозного был выкован из стали и весит 1 килограмм 280 грамм. Высота его 41 см., то есть на 9 см. больше, чем у полуторалитровой бутылки лимонада. Ширина шлема около 210 мм. Снаружи он покрыт латунью, серебром и золотом, а изнутри обшит красным атласом. Ткань украшает декоративная строчка «в ​​елочку». Вполне вероятно, шлем изготовили в Оружейной палате Московского Кремля — сейчас это музей, но его стены помнят иные времена. Золотой узор Украшения на шлеме Ивана Грозного это отдельная и очень интересная тема. Его коническая часть поделена на несколько узких секторов, которые несут на себе золотые узоры в турецком стиле. Узоры далеко не абстрактные, перед нами сплетенные травы, листья, цветы — словом растительный узор, который еще во времена князя Святослава Игоревича был в моде среди воинов. Разумеется, речь не о конкретном рисунке, а о тематике узоров. Потерянный фрагмент Отдельно стоит сказать об украшении шпиля. Верх шпиля ребристый, а его тело покрыто пластинами золоченного узора, расположенными в шахматном порядке. То, что это именно пластины с узором, а не роспись прямо по шпилю, видно невооруженным взглядом. Один из фрагментов отсутствует, и на его месте нет ни милиметра золота. Более того, поверхность под ним отличается меньшей степенью шлифовки, вероятно умышленно, для лучшего сцепления поверхностей. Кстати. Сам шпиль далеко не идеально ровный. Посмотрите, как он изгибается! Вот тебе и княжеский шлем… Удар саблей? Кстати, в том месте, где шлем переходит в шпиль, можно разглядеть белый ободок. Рисунок под ободком и над ним не совпадает на 100% — вероятно перед нами следы ремонта шлема. Шпиль могли надставить, но могли и укоротить. Скорее второе — посмотрите на фото ниже. Возникает ощущение, что фрагмент шпиля удалили, а потом то что осталось соединили заново. Ширину удаленной части можно рассчитать по рисунку цветка, ставшему чуть короче в своем бутоне. Зачем потребовалось укорачивать шлем на несколько милиметров? Я думаю, он был поврежден в этом месте и весьма критично. Скорее всего — после удара саблей, которая аккуратно надрубила шпиль в основании. К тому же сабля была остро отточенной — она прорубила металл, который был не слишком толстым, но не смяла его в месте удара. Это не единственный след войны на шлеме. Другие следы войны на шлеме Ивана Грозного Обычно дорогие шлемы не использовались в войнах. В качестве примера можно привести украшенные драгоценными камнями шлемы «ерихонки», о которых мы рассказали в статье «Шлемы Московской Руси: ерихонка» (http://arkaim.co/topic/1340-shlemy-moskovskoj-rusi/#entry18412). Сейчас в крупных музеях полно парадных шлемов, украшенных по последнему писку современной им моды. На них нет ни единого следа войны. Зато таких следов полно на шлеме Ивана Грозного. Во-первых, сквозная пробоина в нем. Вот она во всей красе: Откуда она взялась? Судя по тому, что отверстие круглое, это пуля или боевой молот. Но как и когда шлем был испорчен неизвестно. Во время выставки в Москве организаторы хотели сперва спрятать пробоину, развернув шлем к стене. Однако, подумав, решили, что это и есть один из самых интересных фрагментов шлема. И отказались от первоначальной задумки. Во-вторых, помимо непонятного сквозного отверстия, на шлеме есть еще и вмятины. В-третьих, косвенным следом участия шлема в военных походах можно считать его шлифовку. Если бы шлем хранился в тепличных условиях, его бы не приходилось чистить. И чистить весьма небрежно. Посмотрите, сколько царапин на металле! Впрочем, эти царапины могли быть сделаны и супостатами, завладевшими им в качестве трофея И, наконец, четвертое доказательство — раздолбанный нижний венец шлема. Еще раз напоминаю, что все эти доказательства косвенные. Однако к ним стоит прислушаться. Возможно, где-то в ветхих записях сохранилось упоминание про шелом, дарованный Иваном Грозным кому-то из своих бояр. Но очень может быть что они сгорели вместе с библиотекой царя. Итак, шлем Ивана Грозного побывал в боях. Однако надпись на нем противоречит его боевой славе. Кто же воевал в шлеме Ивана Грозного? Мы сделали коллаж из надписи, идущей по всему периметру шлема, собрав ее фрагменты воедино. Надпись размещена на полосе позолоченной латуни, ширина которой примерно 3,5 см. Древнерусские буквы гласят: «Шелом князя Ивана Васильевича, великого князя, сына Василия Ивановича, господина всея Руси, самодержца» Обратите внимание: «Шелом князя Ивана Васильевича». Не царя, а князя. Царем князь Иван Васильевич стал в 16 с половиной лет, в январе 1547 года. Следовательно, шлем и надпись были сделаны еще раньше и перед нами доспех подростка. Что успел Иван Грозный за то время, пока был князем? Да практически ничего. Все самые яркие страницы истории он напишет уже позже. Будут там походы на Казань и Астрахань, война с Литвой и со Швецией, а также уничтожение Ливонского рыцарского ордена. Будут, но позже. А ведь мы убедились, что шлем использовался в боях. Но кем? Возможно Иваном Грозным, уже в чине царя, а, возможно, кем-то из его бояр? Сыном? Но у сына был свой шлем. Или в нем сражался кто-то из поляков, увезших его к себе, согласно одной из версий? Или его носил шведский командир после битвы у замка Лоде? Возможно, новым владельцем шлема был номинальный правитель Московской Руси Симеон Бекбулатович, поставленный на время самим же Иваном Грозным. Как бы то ни было, эпоха Ивана Грозного — великая страница нашей истории и мы к ней обязательно еще вернемся. http://ludota.ru

Наполеон Бонапарт и падение Директории 18-19 брюмера 1799 года. 8 ноября 1799 года Наполеон Бонапарт, бросивший свою Египетскую армию, прибыл во Францию. На Ближнем Востоке война стала совершенно бесперспективной, а во Франции в мутной воде он мог попытаться половить рыбку. Директория уже полностью исчерпала свой кредит доверия у страны, и генерал Бонапарт надеялся, что сможет добиться успеха в борьбе за власть. Ему были нужны сообщники в этой борьбе, но пока он мог рассчитывать только на несколько верных ему генералов, а этого было маловато. Поэтому Бонапарт поспешил в Париж. А там 13 октября Директория под бурные аплодисменты уведомила Совет Пятисот и Совет Старейшин, что генерал Бонапарт вернулся во Францию. Следует отметить, что у Бонапарта были неплохие шансы в игре против Директории, так как последняя к этому времени уже полностью дискредитировала себя. Над директорами не смеялся только ленивый. Вот лишь несколько зарисовок из того времени. В Париже идет премьера пьесы "Пещера", и в какой-то момент на сцену выходит четверка воров. Вдруг из зала раздается голос одного из зрителей: "Но их только четверо! А где же пятый?" Это был намек на пятерых директоров, их воровство и продажность. Зрительный зал расхохотался, и даже актеры высыпали на сцену и аплодировали находчивому зрителю. Один галантерейщик нажил в те дни достаточно приличные деньги, выпустив в продажу партию вееров. Что тут необычного? Но дело было в том, что на одной стороне веера были изображены пять свечей: четыре маленькие горящие свечи окружали одну большую. Рисунок сопровождала надпись: "Да потушите же четыре! И одной достаточно!" А на другой стороне веера было написано: "Ведь нужна экономия!" Стала известной и история про одного гасконца, который написал свои мемуары и посвятил их Совету Пятисот с надписью "мемуары совету 500000". Автору мягко намекнули, что в этой надписи три нуля являются лишними, но автор с притворным возмущением заявил: "Я никогда не отступаю от истины!" Это был прямой намек на пять нулей в этом числе. Такие эпизоды согревали сердце Бонапарту и укрепляли в нем уверенность в благоприятном исходе задуманного. Оставалось разобраться с директорами. Какой-то реальный вес в Директории имели только Сийес и Баррас, а остальные директоры, Гойе, Мулен и Роже-Дюко, были чисто декоративными фигурами. Сийеса и Роже-Дюко сторонникам Бонапарта удалось привлечь на свою сторону. Им только намекнули на возможность расширения их властных полномочий после устранения Директории. Сийес решил, что именно он будет возглавлять будущее правительство. Бонапарта он не принимал всерьез, считая, что тот будет лишь вооруженной силой при перевороте, и часто говорил: "Нам нужна лишь шпага!" Никто не разубеждал Сийеса. Мулен и Гойе ничего собой не представляли, ничего не понимали в происходящем и не могли помещать Бонапарту. Оставался Баррас, который не был пока не полностью посвящен в интригу, но он тоже был за устранение Директории. Баррас оказался умнее Сийеса, быстро понял, что у Бонапарта есть все шансы на успех, и только пытался выторговать себе более теплое местечко при новом строе. Что это будет военная диктатура, Баррас нисколько не сомневался. Осмотревшись в Париже, Бонапарт сразу же понял, что Баррас уже слишком запятнал свое имя, и связываться с ним не стоит. Барраса следовало держать в полном неведении относительно планов Бонапарта вплоть до самого переворота. Напротив, Сийеса Бонапарт окружил всяческим вниманием. Ведь это был единственный Директор с приличной репутаций, и при перевороте с его помощью можно было придать вид законности своим "мероприятиям". В эти же дни к Бонапарту присоединились министр иностранных дел Директории Талейран и министр полиции Фуше. Оба оказали Бонапарту весьма ценные услуги при подготовке переворота и рассчитывали сохранить свои посты и при Наполеоне. Довольно большую финансовую помощь Бонапарту оказывали и французские буржуины, которым нужна была твердая власть в стране. Большинство участников заговора считали, что с помощью военной силы и умения генерала Бонапарта удастся легко свалить Директорию, но бравый генерал должен был знать свое дело и не лезть в большую политику – не солдатское это дело. А Наполеон никого не спешил убедить в обратном, и тщательно прятал свои коготки. Обычно этот переворот датируют 18 брюмера (9 ноября) 1799 года, но в этот день переворот только начался, а основные события произошли 10 ноября. Итак, Директория была расколота, и оставалось лишь дать ей легкий толчок. В Совете Пятисот и Совете Старейшин многие депутаты что-то подозревали, но особенно не тревожились, считая, что дело, как обычно, ограничится лишь кадровыми перестановками. Рано утром 18 брюмера к дому Бонапарта стали стекаться верные ему генералы и высшие офицеры. Они докладывали о верности подчиненных им частей. Гарнизон Парижа в то время насчитывал около 7000 человек, и подавляющее большинство из них были вполне лояльны по отношению к генералу Бонапарту. Оставались еще 1600 членов специальной стражи, которая охраняла директоров и оба совета: Совет Старейшин и Совет Пятисот. Их следовало нейтрализовать или даже привлечь на свою сторону, но заговорщики решили, что те не будут с оружием в руках защищать Директорию. Собрались генералы Мюрат, Бернадот, Леклер и Макдональд и приглашенные офицеры, которым Бонапарт объявил, что пора "спасать республику". Никто не усомнился в словах генерала. Многие воинские части уже выстраивались на прилегавших к дому Бонапарта улицах. Почти все было готово к перевороту. Дело было только в Совете Старейшин, который друзья Бонапарта созвали с раннего утра и пытались протащить удобный для действий Бонапарта декрет. Гражданин Корнэ в пышных и весьма путанных фразах объявил Совету о страшном заговоре против республики. Его речь кончилась призывом немедленно вотировать декрет, которым подавление заговора поручается генералу Бонапарту, а для решения этой задачи он назначается командующим всеми вооруженными силами столицы и ее окрестностей. Одновременно заседания Совета Старейшин и Совета Пятисот (а его мнения никто уже и не спрашивал) переносятся из Парижа в Сен-Клу. Никто не посмел протестовать, и вотированный и подписанный декрет был немедленно доставлен Бонапарту. Так вполне удачно и ожидаемо началось 18 брюмера. Получив желанный декрет, Бонапарт окружил войсками Тюильрийский дворец, в котором заседал Совет Старейшин, и вошел в сопровождении нескольких офицеров в зал заседаний. Тут произошла первая осечка. Наполеон никогда не умел выступать публично – для офицера это естественно, но для политика может оказаться решающим фактором в карьере. Однако Бонапарт больше полагался на военную силу, на своих солдат и пушки. Произнеся несколько несвязных и сумбурных фраз, Бонапарт покинул зал заседаний и вышел к войскам, которые встретили его приветственными криками. Историки легко облагородили этот факт, так что до нас дошли фразы, якобы сказанные Наполеоном: "Мы хотим республику, основанную на свободе, на равенстве, на священных принципах народного представительства... Мы ее будем иметь, я в этом клянусь". Сама Директория была ликвидирована легко и быстро, и без всяких там арестов. Ведь Сийес и Роже-Дюко сами участвовали в заговоре, Мулен и Гойе покорно отправились в Сен-Клу вместе с членами двух советов, а Баррас, увидев Талейрана, немедленно подписал свое заявление об отставке и стал частным человеком. На всякий случай, его под конвоем драгун отправили в собственное имение. Ликвидировать Совет Пятисот и Совет Старейшин было бы так же просто, но Бонапарт хотел соблюсти хотя бы видимость законности, а для этого оба совета должны были самораспуститься, передав всю власть Бонапарту. Итак, 18 брюмера Директория была ликвидирована, но на следующий день в парижских газетах об этом событии не появилось ни единой строки. Парижскую прессу в тот день гораздо сильнее волновала судьба останков маршала Тюренна. Первое заседание советов в Сен-Клу было назначено на 1 час дня 19 брюмера (10 ноября), и большинство депутатов предпочло прибыть туда утром. Утром же в Сен-Клу прибыл и генерал Бонапарт в своей коляске. Его сопровождала кавалерия, а пехота расположилась на улицах Сен-Клу еще накануне вечером. Совета Старейшин Бонапарт не опасался, так как тот еще накануне по-лакейски прогнулся перед ним, но вот Совет Пятисот...

В этой "битве за Атланту" южане потеряли 8500 человек, а северяне – около 3700. Такие громадные потери могли только ускорить и без того неминуемый крах Конфедерации. Военная инициатива вокруг Атланты теперь уже полностью перешла к Шерману, который решил отрезать город от Саванны, порта, из которого Худ получал основную часть снабжения и подкрепления. Вначале эта задача была поручена армии Оливера Ховарда, который сменил убитого МакФерсона [генерал Хукер в знак протеста подал в отставку, так как сам рассчитывал получить эту должность]. Худ предусмотрел такую возможность и 28 июля нанес удар по северянам, но с таким же результатом, как и два предыдущих удара. Ховард четко руководил своими войсками и легко отразил нападение конфедератов. Северяне в этот день потеряли всего 562 человека, тогда как потери южан составили более 4600 человек. У Худа больше не оставалось сил для нанесения новых ударов, и он вынужденно перешел к обороне. Теперь уже Шерман стал расшатывать оборону южан многочисленными ударами и попытками обхода их позиций. Усыпив такими действиями внимание Худа, Шерман 26 августа незаметно отвел свои войска от Атланты, оставив у города только корпус генерала Г. Слокама. Северяне быстро перерезали железнодорожные линии Атланта – Мотгомери и Атланта – Саванна и начали интенсивно разрушать железнодорожное полотно на этих направлениях, чтобы полностью блокировать части Худа в Атланте. Солдаты северян активно отбивали шпалы от рельсов и устраивали из них грандиозные костры, а раскаленные рельсы закручивали в виде причудливых фигур, которые стали называть "галстуками Шермана". Разведка конфедератов прозевала эти маневры северян, и Худ только 30 августа узнал о том, что творится у него в тылу. В отчаянной попытке спасти положение Худ бросил 24 тысячи солдат под командованием Харди к станции Джонсборо, которые 31 августа атаковали отряды Ховарда, но в тяжелом бою северяне отразили атаки Харди, а 1 сентября и вовсе разгромили его корпус, который с большими потерями бежал к Атланте. Вот такими неудачными оказались все атаки Худа. Мужественный генерал оказался никудышным стратегом, и пришлось ему срочно оставить Атланту. Перед уходом южане постарались уничтожить то имущество, которое они не могли захватить с собой. Сжигались вагоны, уничтожались паровозы и взрывались различные боеприпасы. Город и так горел от постоянных обстрелов северян, а добавившиеся усилия южан сотворили в Атланте атмосферу огненного кошмара. Худ увел свои войска на юго-восток от Атланты и 4 сентября сообщил президенту Девису, что он теперь расположился у станции Лавджой, которая лежала в 48 километрах к югу от Атланты. А тем временем, в ночь с 1-го на 2-е сентября Шерман находился близ Джонсборо и слышал звуки разрывов со стороны Атланты. Это его очень нервировало, так как он опасался атаки частей Худа на не слишком сильный заслон Слокама. Утром его успокоил генерал Томас, который только что получил донесение от Слокама. Суть донесения была следующей: Худ со всем своим уцелевшим войском удрал из Атланты, а части 20-го корпуса под командованием Слокама утром войдут в город, оставленный противником. Вечером 2 сентября Линкольн получил лаконичную телеграмму от Шермана: "Атланта наша и завоевана безусловно". Президент был очень обрадован этим сообщением – вот она – победа! Мало того, что нанесено тяжелое поражение Конфедерации, но теперь резко возрастали его шансы на переизбрание. А весь Север просто ликовал! Потери сторон в сражениях за Атланту были примерно равны, но для южан это были невосполнимые потери. Да еще южане потеряли один из важнейших своих опорных пунктов. Теперь вся оборона Юга начала быстро трещать по всем швам. Шерман попытался перехватить отступавшего Худа, но время было упущено, и 7 сентября он прибыл в Атланту. Вот как северянин Э. Уэллер описывал Атланту в эти дни: "Город густо изрешечен нашими ядрами и снарядами. На его главной улице с трудом можно отыскать жилое или торговое здание, не пораженное ими. Некоторые семьи выкопали в своих садах пещеры, приспособив их для жилья... Многие из них говорили мне, что во время бомбардировки города нашими осадными орудиями они, по сути дела, жили в этих пещерах". Едва въехав в город, Шерман издал приказ о том, что жители города должны в самый короткий срок покинуть Атланту. Они могут ехать, куда пожелают! Это шаг Шермана осудили не только на юге, даже на Севере раздавались протестующие голоса, но победоносного генерала это совсем не волновало. Еще 4 сентября Шерман телеграфировал Хеллеку: "Если этот народец поднимет вой насчет моего варварства и жестокости, я отвечу, что война – это война, а не погоня за популярностью". Худ попытался возможно сильнее осложнить жизнь северянам и повел свою армию на северо-запад, в неустойчивые штаты Среднего Запада, в надежде поднять их население на борьбу с янки. Шерман попытался нагнать Худа, но потом оставил эту затею, поручив преследование Худа частям Скофилда и Томаса. Сам же он со всеми главными силами решил совершить бросок на Саванну и окончательно разрезать Конфедерацию на части. Линкольн и Грант вначале не одобрили такой план, опасаясь действий Худа в Теннесси. Шерману все-таки удалось склонить Гранта на свою сторону. Он решил совершить бросок на Саванну, отказавшись от охраны коммуникаций и любой связи со Вашингтоном во время своего марша. Охрана коммуникаций отвлекала слишком много сил, а связь могла выдать его местоположение врагу. Шерман писал Гранту: "Попытка удержать эти дороги приведет лишь к ежемесячной потере тысячи человек и не даст никакого результата. Я могу проделать этот марш и заставлю Джорджию застонать... Вместо ведения обороны я буду наступать. Вместо раздумывания о том, что он [Худ] намеревается сделать, я заставлю его самого ломать голову над моими планами". Перед началом своего марша на Саванну Шерман велел отправить в Чаттанугу всех раненых и больных, всю осадную артиллерию и излишки полевой, словом, все, что могло помешать ему в стремительном походе. 14 ноября 1864 года началось движение армии Шермана, которая насчитывала более 68 тысяч человек, на Саванну. И эта армия почти на месяц для всех куда-то пропала, сделалась практически "невидимой". Никто не мог с уверенностью сказать, где армия Шермана находится в настоящий момент и куда она движется. Секретность передвижения была блестяще осуществлена! На Юге началась настоящая паника, а из Ричмонда 19 ноября было разослано воззвание к населению Конфедерации: "Пусть каждый мужчина возьмется за оружие! Уводите ваших негров, лошадей, скот и продовольствие от армии Шермана! Сжигайте все, что не можете унести! Сжигайте все мосты, прочно блокируйте все дороги на его пути! Атакуйте захватчика во фронт, во фланги, в тыл днем и ночью! Не давайте ему отдыха!" Но эти панические призывы уже ничего не могли изменить. Армия Шермана двигалась четырьмя колоннами. При ней было 65 орудий и 2500 фургонов с продовольствием и боеприпасами. Впрочем, продовольствие Шерман предпочитал отбирать у местного населения. "Невидимость" армии Шермана была все-таки относительной, и южане пытались мешать продвижению армии Шермана, но достаточных сил для такой операции у них уже не было. Нападения отрядов местной милиции и кавалеристов Дж. Уилера легко отражались северянами. А планы Шермана конфедераты разгадать не смогли. Когда на пути колонн армии Шермана южане стали закапывать самодельные мины, на которых подорвались несколько солдат, Шерман вначале приказал вести перед колоннами северян группы пленных конфедератов, а чуть позднее заставил пленных искать мины щупами и откапывать их с помощью мотыг и лопат. Много пленных южан погибло при таких работах, и газеты Конфедерации снова стали обвинять Шермана в излишней жестокости. На это бравый генерал ответил, что он должен беречь жизни своих солдат, а жалеть солдат противника он не обязан. Шерман сделал вид, что не понимает, в чем его обвиняют, а речь-то шла об обращении с военнопленными!

Купец Гордей Иванович Чернов Одной из самых колоритных фигур города был крупный купец и судовладелец, пароходчик, как тогда говорили, Гордей Иванович Чернов. Так как центр судоходства на Волге находился в Нижнем Новгороде, то Чернов подвизался в основном там, но частенько наезжал и в Кострому, где жила его семья. Он был очень богат, имел коммерческую хватку, удачлив в делах, но - самодур. Да ещё какой! Чернов периодически устраивал ужасные кутежи, на которых спаивал большие кампании. Иногда эти кампании выезжали на своих пароходах и упивались до бесчувствия. Чернов же мог ни с того ни с сего перекупать своих гостей в холодной воде или высадить кого-нибудь на берегу. Однажды он выкупал одного околоточного в полной парадной форме, но, протрезвев, заплатил ему за испорченную форму и за "бесчестие". Как-то зимой он приехал в Кострому на лошадях рано утром, часов в пять, увидел запертые ворота дома и рассвирепел, считая, что "так не встречают хозяина". Тут же, не заходя в дом, он повернул ямщика и помчался обратно в Нижний. Кое-что от Чернова Горький взял для своего Фомы Гордеева, но только кое-что. Это не портрет. Наивысшего успеха Чернов достиг в 1896 году, года он играл важную роль в организации Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде, был крупнейшим судовладельцем и диктовал цены на перевозки по всей Волге от Астрахани до Рыбинска. Но в один прекрасный день, очевидно спьяну, Чернов решил, что он разорён, не сможет оплатить своих обязательств и исчез из Нижнего. Конкурсное управление, назначенное для выяснения состояния дел, вскоре установило, что дела в полном порядке и ни о каком банкротстве не может быть и речи, поэтому дела продолжали идти нормальным ходом, но уже под управлением конкурсной комиссии. Через три года Гордей Иванович появился в Нижнем, но уже монахом. Оказалось, что он бросил мир с его соблазнами, удалился в Новый Афон, где и постригся. Чернов пожертвовал крупный бриллиант в пользу Нижегородского собора, благословил своего сына и вернулся в Новый Афон, изумив всех родных и знакомых. Где-то после 1910 года Влас Дорошевич опубликовал в "Русском слове" ряд фельетонов под общим заглавием "Наши торгово-промышленники", среди которых был и очень хороший портрет Чернова. После появления фельетона о Чернове, нижегородская газета "Волгарь" посвятила ему же заметку, заканчивавшуюся вопросом: а что изображал бы из себя Чернов, если бы жил в наше время, - вероятно, он сидел бы в тюрьме за самодурство, или же, в лучшем случае, был бы заперт в сумасшедшем доме? Иван Гордеевич Чернов прочитал такой отзыв о своём отце и отправился объясняться с редактором "Волгаря", который при виде его изрядно струсил. После короткой и вполне миролюбивой беседы на следующий день в "Волгаре" появился новый фельетон, заканчивающийся словами: да, если бы Чернов жил в наши дни, несомненно, такой человек был бы, по меньшей мере, волжским Наполеоном. О кооптации В 1908 году на нижней Волге был очередной неурожай, и в Костроме решили учредить комитет помощи в пользу голодающих. Проект положения об этом комитете, который должны были утверждать в губернском присутствии, составляли местные адвокаты. В этом положении, в частности, предусматривалось, что "комитет имеет право кооптации". Слово "кооптация" было новым и высшим костромским чиновникам неизвестно. Был послан запрос в Петербург, как понимать это слово и не является ли оно чем-то вроде "кооперации". После длительной переписки слово "кооптация" было тщательно вычеркнуто с соответствующей об этом оговоркой, и в этом уже виде положение было утверждено. То, что такая задержка в утверждении тормозила отправку помощи голодающим, администрацию не волновало. Непременный член губернского присутствия князь Друцкой-Соколинский, который ведал утверждением положения, ещё много времени спустя любил при всяком случае ввернуть иронически в разговор слово "кооптация". Устранение неугодных Главным врачом психиатрической больницы в селе Никольское был психиатр Лебедев. Губернской земство почему-то было недовольно административной деятельностью Лебедева, и на очередном общем собрании постановило уменьшить смету больницы на следующий год на один рубль. Этого оказалось достаточно, чтобы в тот же день Лебедев подал председателю земской управы просьбу об освобождении от занимаемой должности. Водолив Муфреддин Бильгильдеевич Курочкин В Татарской слободе, что располагалась ниже Костромы сразу же за Чёрной речкой, жил щупленький кривоногий старик-татарин Николай Дмитриевич Курочкин. На самом деле он был Муфреддин Бильгильдеевич, но для удобства при сношениях с православными назывался так, а как он стал Курочкиным, никто не знал. Сам Николай Дмитриевич полагал, что какой-то писарь переделал на русский лад татарскую фамилию ещё его деду. В молодости он служил лоцманом, а когда его зрение ухудшилось, он стал водоливом, то есть старшим, на барже, принадлежавшей уже упоминавшемуся Чернову. Однажды в 1892 году после длительного кутежа Чернов сел на его баржу, проходившую мимо Нижнего, чтобы для протрезвления проехаться до Костромы. Баржа же шла до Рыбинска с грузом зерна из Балакова. На барже Чернов проявил недовольство медлительностью одного из матросов, которому он отдал какое-то распоряжение, и начал бить его по лицу. Курочкин увидел это, немедленно приблизился к Чернову на своих кривых ножках и закричал: "Какое ты имеешь право здесь распоряжаться! Хозяин здесь, на ходу, я - водолив, а ты только пассажир. Вон сейчас же в каюту, чтоб на палубе и духу твоего не было, а на первой же пристани я тебя ссажу, и поедешь на пассажирском. Вот когда я сдам в Рыбинске пшеницу, ты волен меня рассчитать, а сейчас не ты, а я здесь хозяин, таков на Волге порядок". Чернов немедленно убрался в свою каюту и был высажен в Кинешме. Даже он не мог нарушать волжские традиции. Через две недели Курочкин явился с отчетом об окончании разгрузки, но Чернов не только не уволил его, но и дал 25 рублей на чай, чтобы исчерпать инцидент. Выборы городского головы в 1912 году происходили в несколько особенной обстановке. Вот уже в течение пятнадцати лет на эту должность постоянно избирался Геннадий Николаевич Ботников. Это был свой человек в городе, костромич из купцов, знавший хорошо всех костромичей, умевший выступить с речью и умело ведший городское хозяйство при довольно стеснённых финансовых обстоятельствах. Ботникова неоднократно выбирали членом Государственной думы, так что часть гласных не видела никаких причин для смены головы. Более прогрессивно настроенная часть думы полагала, что необходимы перемены, особенно в связи с приближавшимся юбилеем дома Романовых, и выдвигала своим кандидатом директора Кашинской мануфактуры Владимира Алексеевича Шевалдышева, появившегося в Костроме в 1905 году. Шевалдышев до этого жил в Москве, имел юридическое образование (окончил лицей царевича Николая), был женат на сестре совладельца Кашинской мануфактуры Сергея Николаевича Третьякова (будущего министра Временного правительства), и оказался очень неплохим администратором. Его сторонники полагали, что при своей ловкости Шевалдышев в дни юбилейных торжеств сможет выудить у царя какие-либо блага для города. Оба кандидата, Ботников и Шевалдышев, имели примерно одинаковое количество сторонников, которого не хватало для победы на выборах, так как значительная часть гласных еще не приняла никакого окончательного решения. В день выборов оба кандидата дали своё согласие и должны были удалиться из зала, где проводилось голосование. Шевалдышев решил увести Ботникова обедать на бульвар, чтобы его присутствие в соседнем зале не оказывало психологического давления на колеблющихся гласных. А сторонники Шевалдышева припасли козырь и в последний момент указали, что так как Ботников одновременно является и членом Государственной думы, то он много времени проводит в Петербурге, следовательно, многие городские дела решаются не им, а его заместителем. Этот довод оказал сильное влияние на колеблющихся, и городским головой был выбран Шевалдышев. Когда в ресторане посланные представители сообщили об избрании Шевалдышева, то Ботников так расстроился, что даже не поздравил своего соперника. Он тут же уехал к себе домой и не участвовал в последовавшей после выборов закуске, организованной тут же новым головой.

Ожерелья-бармы. XII в. Древняя Русь Материал, техники: серебро; чеканка, резьба, литье, золочение. Происхождение: найдены в 1892 г. у д. Сольцы Старорусского уезда в составе клада Новгородский музей-заповедник.

Двухпластинчатая фибула V-VII вв. н.э. Погребение №300 грунтового могильника на р.Дюрсо. г.Новороссийск, река Дюрсо Раскопки Дмитриева А.В. 1974г. бронза, золото, стекло Длина – 11 см Ширина – 5,7см Вес – 17,5 г. НИМЗ НМ-3458/182 Новороссийский исторический музей - заповедник