Yorik

Следует заметить, что подобные наблюдения и оценки Фонвизин делает в письмах к своей сестре и родным, а брату своего шефа, П.И. Панину, он пишет совсем о других материях – ведь графу такие мелочи хорошо известны и поэтому неинтересны. Ему нужна другая информация, и Фонвизин старается не скупиться на нее. Он тщательно перечисляет всех знатных лиц, которые собрались на les Etats de Languedoc, которые обычно продолжаются два месяца. Фонвизин также подробно описывает красочную церемонию открытия этих штатов: кто и где сидел, во что были одеты и т.д. Затем он коротко пересказывает содержание произнесенных речей наиболее знатными людьми из присутствующих на этих штатах и указывает сумму налога с провинции Лангедок. Как видите, уважаемые читатели, в этих письмах уже нет никаких бытовых подробностей, а только деловые детали. Далее Фонвизин отмечает, что образование во Франции очень дешевое. Так преподаватель философии попросил с него всего 2 руб. 40 коп. в месяц, за ежедневные лекции, но можно было и поторговаться. Юридические науки там еще дешевле, ведь "юриспруденция, как наука, при настоящем развращении совестей человеческих ни к чему почти не служащая, стоит гораздо дешевле", - а римское право французы вообще преподают только за кормежку. Впрочем, эти низкие цены Фонвизин объясняет влиянием на французские нравы повсеместной покупкой и продажей должностей: "Злоупотребление продажи чинов произвело здесь то странное действие, что при невероятном множестве способов к просвещению глубокое невежество весьма нередко". Это происходит из-за того, что "нет охотников терять время свое, учась науке бесполезной". Невежество французов, по мнению Фонвизина, сопровождается еще их глубоким суеверием, которое проистекает из того, что воспитание всецело находится в руках попов. Такие выводы Фонвизин делает после многочисленных бесед с французами из разных сословий, анализируя как их вопросы к нему, так и их ответы на его расспросы. С неприязнью отмечает Фонвизин тягу образованных французов к современным философским теориям: "...те, кои предуспели как-нибудь свергнуть с себя иго суеверия, почти все попали в другую крайность и заразились новою философиею". У этой части французов Фонвизин отмечает «наглость разума», а у остальных – рабство. Особое внимание обращает Фонвизин на систему законов Франции, которая складывалась в течение столетий, "но вкравшиеся мало-помалу различные злоупотребления и развращение нравов дошли теперь до самой крайности и уже потрясли основание сего пространного здания, так что жить в нем бедственно, а разорить его пагубно". Отдельно отмечает Денис Иванович свободу французов, их вольность: "Первое право каждого француза есть вольность; но истинное настоящее его состояние есть рабство, ибо бедный человек не может снискивать своего пропитания иначе, как рабскою работою, а если захочет пользоваться драгоценною своею вольностию, то должен будет умереть с голоду. Словом, вольность есть пустое имя, и право сильного остается правом превыше всех законов". Россию после таких рассуждений Фонвизин почему-то не вспоминает и никаких сравнений не делает. А жаль! Мне кажется, что автору «Бригадира» и «Недоросля» было что сказать и о России по перечисленным выше темам. Но Денис Иванович благоразумно молчит. Вместо этого Фонвизин переходит к американским делам и пишет о том, что двор признал Франклина послом от американской республики (позднее Фонвизин признал, что слух оказался ложным), о массовом выезде англичан из Франции, и о бурных приготовлениях к близкой войне, так что в порту Тулона, например, работают без праздников и выходных. В середине января 1778 года Фонвизин пишет П.И. Панину, что заседания местных штатов закончились, богачи уехали в Париж, а малосостоятельные люди вернулись в свои хозяйства. Теперь провинция оказалась в руках бессовестных грабителей, которые обирают ее тем более жестоко, чем дороже они заплатили за свое место. В этом месте своего письма Фонвизин допускает сравнение с Россией: "Здешние злоупотребления и грабежи, конечно, не меньше у нас случающихся. В рассуждении правосудия вижу я, что везде одним манером поступают. Наилучшие законы не значат ничего, когда исчез в людских сердцах первый закон, первый между людьми союз — добрая вера. У нас ее немного, а здесь нет и головою". Мол, у нас тоже грабят население, но не так жестоко. Каково? Чтобы выправить ситуацию, Денис Иванович тут же обрушивается на нечестность французов, на их стяжательство, и на снисходительное отношение к жуликам во Франции вообще: "...деньги суть первое божество здешней земли. Развращение нравов дошло до такой степени, что подлый поступок не наказывается уже и презрением; честнейшие действительно люди не имеют нимало твердости отличить бездельника от честного человека, считая, что таковая отличность была бы contre la politesse francaise [нарушением французской учтивости]". Очень поразила Дениса Ивановича манера французов вести свои беседы. Во-первых, его удивила манера слушателя подстраиваться под собеседника и стараться не спорить с ним. Фонвизин пишет о том, как он экспериментировал в таких беседах. Сначала, например, Фонвизин восхищался французской вольностью, и его собеседник с гордостью заявлял, что француз рождается свободным и готов умереть за свою свободу. Тогда Фонвизин переходил к тому, чтобы свобода во Франции не была пустым словом, и тот же собеседник начинал горячо уверять его, что французы – рабы. К такой манере вести беседы Фонвизин отнесся критически: "Если такое разноречие происходит от вежливости, то по крайней мере не предполагает большего разума. Можно, кажется, быть вежливу и соображать притом слова свои и мысли". Отмечает Фонвизин и то, что французы большие мастера вести пустые беседы, состоящие из большого количества заранее заготовленных фраз, штампов, как говорят в наше время. В основном, это пустые и ничего не значащие комплименты, которыми французы владеют просто мастерски. Содержательную беседу вести трудно, так как здесь "обыкновенно отворяют рот, не зная еще что сказать; а как затворить рот, не сказав ничего, было бы стыдно, то и говорят слова, которые машинально на язык попадаются, не заботясь много, есть ли в них какой-нибудь смысл". Правда Фонвизин тут же оговаривается: "Справедливость, конечно, требует исключить некоторых честных людей, прямо умных и почтения достойных; но они столь же редки, как и в других землях". Могут спросить нашего путешественника: стало быть, друг Фонвизин, и в России дело обстоит не лучше? Так чего же ты ругаешься? На подобный вопрос Денис Иванович объясняет свою позицию просто: "Чтоб сделать истинное заключение о людях, коих вся Европа своими образцами почитает". После успешного лечения жены в Монпелье Фонвизины собирались продолжить лечение на водах в Спа, но перед этим они совершили поездку по нескольким южным провинциям Франции, в том числе по самым плодородным землям – Провансу и Лангедоку. Вывод Фонвизина был весьма категоричен: "Сравнивая наших крестьян в лучших местах с тамошними, нахожу, беспристрастно судя, состояние наших несравненно счастливейшим". Этому Фонвизин находит две причины: неограниченность налогообложения, которое достигло немыслимых размеров, и голод, который он наблюдал в этих благословенных землях. На каждой почтовой станции их карету окружали толпы нищих, которые просили даже не денег, а куска хлеба. Вот это и убедило Фонвизина в своей правоте: "Сие доказывает неоспоримо, что и посреди изобилия можно умереть с голоду". Можно подумать, что в России крестьяне никогда не голодали. Своей сестре Фонвизин посылал еще письмо из Марселя, но оно, к сожалению, до нас не дошло. Сохранился только отзыв Дениса Ивановича об этом южном городе в другом письме: "Вот город, в котором можно жить с превеликим удовольствием и который мне несравненно лучше и веселее Лиона показался. Спектакль прекрасный. Общество приятное и без всякой претензии". Завершив поездку по провинциям, Фонвизины, наконец, прибыли в Париж 20 февраля 1778 года. Увидев этот город, Фонвизин вынужден был признать: "Что же до Парижа, то я выключаю его из всего на свете. Париж отнюдь не город; его поистине назвать должно целым миром. Нельзя себе представить, как бесконечно он велик и как населен". Но разговор о Париже, о том, каким его увидел Фонвизин, и с кем он там встречался, нам придется отложить до следующего раза.

Поход князя Бржетислава на Польшу в 1039 году В 1039 году Бржетислав решил, что пришла пора вмешаться в польские дела: он уже был в состоянии собрать приличную армию для похода, а в Польше в то время не было единого и сильного правителя. Намечавшийся поход преследовал три цели: грабеж, месть полякам за все прошлые унижения, а также попытка переместить в Чехию мощи св. Войтеха (Адальберта), которые хранились в Гнезно. Именно на последнее обстоятельство уповал пражский епископ. Он полагал, что обладание этими св. мощами облегчит Праге путь к основанию собственного архиепископства. Чешский писатель Ванчура вкладывает в уста Бржетислава следующие слова при подготовке похода: "Польские князья чинили нам противности и расхватывали земли, издавна принадлежавшие Чешскому престолу. Ныне же отошла сила от их оружия, опустилось оно, колотясь о шпоры всадников, скачущих прочь. Настал час отомстить за их неправые дела. Наступило время возмездия. С сожалением и стыдом вспоминаю я, что в городе Гнезно держат они мощи святого мученика, епископа Войтеха. Вспоминаю и догадываюсь, что проклятие, наложенное на нашу страну святым епископом, не будет с нас снято, пока останки его не выйдут из гнезненского плена". Козьма же Пражский в качестве причины нападения приводит только удобный случай и месть за прошлые обиды. Между прочим, епископ Север при подготовке похода вякнул как-то, мол, не дело, что богослужения в стране идут на двух языках. Что он имел в виду? Богослужений на чешском языке тогда еще не могло вестись в католической церкви. Стало быть, он метил против наследников Кирилла и Мефодия. А князь не возразил епископу. Для сбора войска Бржетислав разослал по всей чешской земле петлю, сплетенную из лыка. Эта петля также намекала на то, что кто явится в пункт сбора позже установленного времени, будет повешен на подобной петле. О неявке даже говорить было неудобно. Вскоре чехи собрали большое войско, вторглись в Польшу и прошлись по ней огнем и мечом, грабя, насилуя и разрушая все, что встречалось на их пути. Вот как описывает деяния Бржетислава в Польше даже склонный его возвеличивать Козьма Пражский: "Бржетислав... вошел в нее как враг и подобно тому как буря, нарастая, свирепствует, повергая все, так [и он] резней, грабежом и пожаром опустошал деревни и силой врывался в укрепления. Вступив в главный город поляков, Краков, он разорил [его] до основания и завладел его богатствами..." Легко видеть, что это был чисто грабительский набег, и ни о каком объединении славянских земель Бржетислав и не помышлял, как это пытаются изобразить многие историки. А Козьма продолжает: "Помимо этого, Бржетислав извлек из казны старые сокровища, а именно, громадное количество золота и серебра, спрятанное в ней прежними князьями. Он предал огню также и остальные города, сравняв их с землей". Все это делалось, разумеется, для укрепления дружбы между чешским и польским народами, а также в целях создания единого государства. Интересно сравнить описание летописца Козьмы с тем, что писал об этом же периоде в своих "Картинах из истории чешского народа" писатель Владислав Ванчура (1891-1942). Он пишет, что чехи разрушили в Кракове лишь ворота и немного повредили городские валы, так что жители Кракова радостно приветствовали чешского князя, а тот, улыбаясь, разбрасывал в толпу мелкие монетки. В таком же благостном тоне выдержаны у Ванчуры и другие эпизоды вторжения чехов в Польшу. Много городов и деревень сжег и разорил Бржетислав, а жителей города Гедеч (Геч), которые вынесли ему в знак покорности золотой жезл, он переселил с их скотом и прочим имуществом в Чехию близ леса Чернин. Это было сделано якобы по нижайшей просьбе самих жителей Гедеча. Бржетислав повелел, чтобы судьей над ними стал один из жителей Гедеча и разрешил им жить в Чехии по старинным польским законам. Вскоре чехи подошли к тогдашней столице Польши городу Гнезно и практически без сопротивления заняли его, так как в нем не было практически никакого гарнизона. Город был разграблен, как и прочие польские города. Чешские воины не пощадили даже храм Гнезно, в котором хранились мощи св. Войтеха. Они разграбили даже могилу святого, несмотря на увещевания епископа Севера. Козьма прямо пишет: "Однако слова епископа показались чехам безрассудными. Они затыкали уши, чтобы не слышать его, и стали сильно теснить его, стремясь захватить святые мощи. Так как те были захоронены за алтарем, возле стены, и их нельзя было достать, не разрушив алтарь, то негодные руки и дикое безрассудство совершили это безбожное дело". Разумеется, Бог тут же покарал нечестивцев и парализовал их на три часа, после чего бесчинства чехов прекратились. Так пишет Козьма. На третий день после захвата Гнезно князь Бржетислав будто бы огласил перед войском свои постановления, которые известны как "Законы Бржетислава". Новые законы отменяли старые чешские обычаи и касались таких вопросов, как бракосочетание и соблюдение верности. В них также шла речь об убийствах, о судах, о захоронении мертвецов, о корчмах и прочих беззакониях, которые скрывались под видом старых чешских обычаев. Так, например, категорически запрещалось торговать и трудиться в воскресные и праздничные дни, хотя издавна торги в Чехии устраивались по воскресеньям. И якобы все чехи дружно поклялись соблюдать новые законы. После этого Бржетислав решил перенести мощи св. Войтеха в Прагу. Заодно он прихватил и мощи гнезненского архиепископа Гауденция, так, на всякий случай. Были отправлены в Чехию и некоторые святыни из других церквей города. 1 сентября 1039 года состоялось торжественное внесение мощей св. Войтеха (Адальберта) в Прагу при огромном стечении народа. Мощи святого несли на своих плечах князь Бржетислав и епископ Север. Затем различные священнослужители несли тело Гауденция и прочие захваченные в Польше святыни. Двенадцать специально отобранных священников с трудом несли золотой крест князя Мешко, который по весу был равен тройному весу славного князя. Затем несли (или везли) три драгоценные плиты, которые Бржетислав приказал выломать из пола близ алтаря Гнененского храма. Эти плиты были щедро украшены золотом и драгоценными камнями. На самой большой плите было сбоку написано, что на нее ушло 300 фунтов золота. Далее в колонне следовало более сотни повозок, на которые были погружены громадные ценные колокола и остальные сокровища из Польши. Чехи триумфально праздновали реванш за прошлые поражения и унижения от поляков! Поляки же тотчас отправили посольство в Рим с жалобой на действия чешского князя в Польше, на его бесчинства, грабежи, а главное, на его богохульственные поступки и осквернение мощей святых. Дело было в том, что без разрешения святого престола переносить или перезахоронить останки святых было невозможно под страхом отлучения. Папа Бенедикт IX (1033-1042) был разгневан и хотел примерно покарать как Бржетислава, так и епископа Севера. Но тут в Рим прибыло посольство от Бржетислава с очень богатыми дарами. Дары предназначались, разумеется Святой Церкви. Или ее представителям. Вначале посольство было встречено очень холодно, но когда святой отец и кардиналы убедились в величине даров, а также в искренности раскаяния Бржетислава, их сердца смягчились. Ведь Бржетислав сообщал, что они согрешили по неведению, что все их поступки были совершены во славу Святой Церкви, и они теперь полностью осознают свою вину и раскаиваются. Аргументы Бржетислава показались настолько убедительными, что Бенедикт IX решил проявить снисходительность к тем, кто признавал свою вину и раскаивался. Для искупления своей вины Бржетиславу и Северу было велено возвести в подходящем месте монастырь и обеспечить его угодьями и всем необходимым. О возвращении святынь, а тем более награбленных сокровищ, в Польшу речь не заходила. Получив такое известие, Бржетислав был очень обрадован и вскоре повелел основать монастырь в честь св. мученика Вацлава в городе Болеславе на берегу Лабы, в том самом месте, где в свое время Вацлав принял свою мученическую смерть.

Руководство внешней политикой Александр поручил Адаму Чарторижскому. Присмотримся к нему. Вот что он пишет сам в своих мемуарах: "Хотя и близко был связан с моими товарищами по неофициальному комитету, я всё же не мог вполне им довериться: их чувства, их постоянно проявлявшийся чисто русский образ мыслей, слишком разнились от того, что происходило в глубине моей души..." Сардинский посланник в Петербурге, Жозеф де Местр, писало нем же в своих записках: "Чарторижский будет всемогущ. Он высокомерен, коварен и производит впечатление довольно отталкивающее. Сомневаюсь, чтобы поляк, имевший притязания на корону, мог быть хорошим русским". То, что было ясно де Местру, да и многим русским, не мог понять российский император. Неофициальный Комитет не решил, да и не мог решить, ни одной серьезной проблемы. По поводу решения такого важного вопроса, как крестьянский, даже у членов комитета не было единого мнения. Когда же обсуждение этого вопроса выходило за стены комитета, оно наталкивалось на сопротивление других вельмож, каждый из которых предлагал свою программу, опровергая оппонентов, так что у Александра голова шла кругом, и он не мог принять никакого решения. Не было людей, которым бы он мог верить! По случаю коронации император объявил множество наград, но многие сановники были недовольны, так как не получили крестьян, на что они сильно рассчитывали. Одному из таких недовольных Александр сказал: "Большая часть крестьян в России рабы: считаю лишним распространяться об унижении человечества и о несчастии подобного состояния. Я дал обет не увеличивать число их и потому взял за правило не раздавать крестьян в собственность". Боюсь, что собеседник попросту не понял императора, ведь даже такие образованные люди, как Карамзин и Державин, не были склонны к освобождению крестьян. Вступая на престол, Александр искренне хотел ограничить абсолютизм, но на практике ему пришлось править самодержавно, даже для проведения самых либеральных преобразований. Так что все попытки ограничить или умалить его власть всегда встречали с его стороны резкий отпор. Однажды сенаторы попытались отменить закон об обязательной службе дворян унтер-офицерского звания. Испуганный генерал-прокурор сената Г.Р. Державин прибежал к императору: "Государь! Весь Сенат против вас..." Александр сухо ответил, что он это дело разберёт. Через некоторое время последовало разъяснение, что Сенат превысил свои полномочия, тем всё и кончилось. 22 мая 1801 года Александр издал указ об освобождении священников и диаконов от телесных наказаний. Представляете, какой мог быть авторитет у выпоротого священника! Радищев после возвращения был назначен в комиссию по составлению законов. В беседах с председателем комиссии графом Петром Васильевичем Завадовским он развивал свои мысли о необходимости крестьянской эмансипации и прочих реформ. Многоопытный Завадовский его охладил: "Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему. Или мало тебе Сибири?" Следствием этого было душевное смятение Радищева, которое привело к тому, что 11 сентября 1802 года он выпил стакан яду. Когда Сперанский был ещё семинаристом (или студентом) его по рекомендации митрополита Гавриила пригласили в учителя к князю А.Б. Куракину. Когда за ним прислали четырёхместную карету с гербами, запряжённую цугом, он совсем растерялся и не знал, как себя держать. Сперанский не решался сесть в карету и всё пытался стать на запятки, так что лакеи с трудом его усадили. Александр продолжал считать Францию республикой, хотя там уже всем распоряжался Первый консул. Когда в Петербург прибыл поверенный Наполеона, его адъютант Дюрок, император был с ним очень любезен и, желая сделать ему приятное, стал называть его ситуайеном (гражданином). К удивлению Александра, Дюрок сухо заявил, что в Париже теперь не принято называть друг друга гражданами. 12 вандемьера (1801 года), за пять часов до своего республиканского подвига Наполеон говорил: "Если бы секции поставили меня во главе, даю слово, через два часа мы были бы в Тюильри и прогнали бы всю сволочь Конвента". Вскоре Александр понял стремление Бонапарта к неограниченной власти: "Бонапарте сам лишил себя лучшей славы, какой может достигнуть смертный и которую ему оставалось стяжать, - славы доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага своего отечества и, пребывая верным конституции, коей он сам присягал, сложить через десять лет власть, которая была в его руках. Вместо того он предпочёл подражать дворянам, нарушив вместе с тем конституцию своей страны. Отныне это знаменитейший из тиранов, которых мы находим в истории". Так он писал в письме к Лагарпу. Что это: наивность или потрясающее невежество? В марте 1804 года в Венсенском замке был расстрелян герцог Энгиенский. Александр послал в Париж протестующую ноту, которая была вручена российским поверенным Талейрану. Вскоре Россия получила ответную ноту, в которой говорилось, что Россия напрасно вмешивается во внутренние дела Франции. Ведь Франция не вмешивалась в русские дела, когда по проискам Англии был убит император Павел, и убийцы остались безнаказанными. Этого страшного оскорбления Александр никогда не смог простить Наполеону. В октябре 1805 года в Потсдаме состоялось личное свидание Александра и прусского короля Фридриха-Вильгельма. После затянувшегося ужина русский император предложил спуститься в склеп, где покоились останки Фридриха II. Король и королева охотно согласились. Втроём, без свиты, они спустились в склеп, и Александр прикоснулся губами к крышке гроба своего гатчинского кумира. В присутствии королевы Луизы император и король поклялись в вечной дружбе. Воодушевленный император прибыл к русской армии, но восторженного приёма, на который он рассчитывал, не было. Война с Францией не пользовалась тогда у русских особой популярностью, а поведение австрийских властей давало поводы к слухам об измене австрийцев. Раздосадованный император отстранил от верховного командования Кутузова, формально сохранив за ним пост главнокомандующего, и взял руководство военными действиями в свои руки, совместно с австрийцем Вейротером. Вот это стратег! Не то что Кутузов, который медлит и стремится отступить. 16 ноября 1805 года Александр впервые участвовал в сражении. Это была успешная для союзников авангардная стычка у Вишау. Когда стрельба стихла, император мрачно ездил по полю, рассматривал мёртвых в лорнет и тяжело вздыхал. В этот день он ничего не ел. Незадолго до Аустерлицкого сражения Наполеон прислал к Александру генерала Савари, который стал уверять императора, что Бонапарт желает мира. Александр послал к Наполеону князя П.П. Долгорукова. Наполеон выехал к нему на передовые посты и, перебив парламентера, сказал: "Долго ли нам воевать? Чего хотят от меня? Из-за чего воюет со мной император Александр? Чего ему надо? Пусть он расширяет пределы России за счет турок". Юный князь стал объяснять Наполеону, что русский император не жаждет завоеваний. Дело, напротив, идёт о справедливости и о свободе наций. Это рассмешило Наполеона, и через три дня после Аустерлица он написал курфюрсту Вюртембергскому, что Александр присылал к нему для переговоров какого-то дерзкого ветрогона, который разговаривал с ним, как будто он, Наполеон, боярин, которого можно сослать в Сибирь. Вспоминая об Аустерлицком сражении, Александр говорил: "Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надо было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее". Ага! А что считал ты еще за сутки до сражения?

Неугомонный Вуд не только писал романы во время войны. Он настоял на том, чтобы его призвали в армию в звании майора, но это произошло только после того, как в 1915 году французы попросили прислать в их распоряжение знаменитого ученого. Но уже с первых дней войны Вуд стал бомбардировать различные военные инстанции своими предложениями. Некоторые из них не очень далеко ушли от его романов, другие не были своевременно оценены современниками, но кое-что нашло и применение на полях войны. Еще в начале ноября 1914 года он послал во Францию через посла Жюссерана предложение пустить на одном из участков фронта, шириной не менее двадцати километров, пары бромбензила или другого подобного слезоточивого газа, если метеослужба гарантирует несколько часов устойчивый ветер с запада. Немецкие солдаты в этом случае будут иметь сильное поражение слизистых оболочек глаз (плачь), но настоящих ранений при этом не будет, и гаагская конвенция, таким образом, не будет нарушена. К совету Вуда союзники не прислушались, а через шесть месяцев немцы впервые применили хлор. Потом быстро были изобретены противогазы и т.д., в том числе последовало и применение слезоточивых газов. Позднее французские военные были вынуждены признать, что если бы они сразу последовали совету Вуда, то немецкий фронт, вероятно, был бы прорван. На одном из заседаний Совещательного комитета по морским делам Вуд предложил использовать тюленей для охоты за подводными лодками врага. Многие приняли это предложение за шутку, но Вуд указал, что тюленей можно научить всему тому, чему учат собак. После долгих споров британское адмиралтейство провело исследования в этой области. Выяснилось, что тюленей можно научить гоняться за шумом винтов подводных лодок и запахом машинного масла, но они были не в состоянии отличать свои лодки от чужих, а также могли в любой момент прекратить поиски подводной лодки и, несмотря на надетые на них намордники, начать преследование какого-нибудь косяка сельди. Хотя из тюленей и не получилось охотников за подводными лодками, зато эти эксперименты показали, что тюлени прекрасно все слышат на полном ходу. Это позволило улучшить конструкцию гидрофонов после изучения очертаний ушей тюленей. Во время войны Вуд продолжал и чисто научные исследования. Так во время своего отпуска он побывал в обсерватории Маунт-Вильсон и провел фотографирование Юпитера и Сатурна в ультрафиолетовом диапазоне волн. Эти снимки показали наличие на Сатурне экваториальной полосы, о которой до тех пор не было известно и споры о природе которой продолжались много лет. Вместе с профессором Окано он провел в Балтиморе исследование потенциала ионизации паров натрия. Выяснилось, что натриевая лампа может работать уже при разности потенциалов в 1,5 В и давать яркий свет. Многочисленные эксперименты Вуда с натрием дали возможность лорду Кельвину спросить: "Удалось ли вам все-таки приручить пары натрия?" Дело в том, что стекло под воздействием паров натрия становилось через несколько минут совершенно непрозрачным. Разработать сорта стекла, устойчивые к парам натрия удалось только после Второй мировой войны. Профессоров и ученых, которых во время войны одели в военную форму и присвоили различные звания, Вуд называл "овцами в волчьей шкуре". Когда Вуда произвели в майоры, он должен был пройти медицинский осмотр и прочие формальности. Ему удалось разозлить медицинского сержанта, который проверял его зрение. Так, например, когда сержант, проверяя цветовое зрение, показал Вуду красный шерстяной шнурок и спросил: "Что это?" - Вуд ответил: "Шерсть". Естественно, что обе стороны остались недовольны друг другом, а сержант, когда дверь за Вудом закрылась, сказал: "Мне безразлично - пусть он величайший ученый в мире, но из него выйдет ужасный майор! Я ни за что не согласился бы стать его полковником!" Вуд с большой группой ученых и специалистов плыл в Европу на "Адриатике". Плавание было окружено величайшей секретностью. Но тут Колпитс из "Вестерн электрик" вспомнил, что наступает ночь осеннего равноденствия, когда широту и долготу корабля можно вычислить, зная возвышение Полярной звезды и время заката Солнца. Вуд из транспортира и двух деревянных палочек смастерил простейший квадрант и определил угол возвышения Полярной звезды, а Колпитс засек время заката, так что уже через несколько минут они довольно точно знали положение их судна. Эта новость быстро облетела курительную каюту и достигла капитанского мостика, приведя морских офицеров в ужас: ведь считалось, что все данные о курсе корабля должны держаться в строжайшей тайне. Уже на следующее утро все часы на корабле были переведены на сорок пять минут вперед, чтобы сбить с толку беспокойных ученых. Возможно, что именно этот инцидент и послужил в дальнейшем причиной повсеместного перехода на зимнее и летнее время. Вместе с Полем Ланжевеном Вуд проводил исследования с направленными лучами ультразвуковых волн для определения положения подводных лодок, которые дали интересные и важные результаты уже после окончания войны. Вуд также предложил использовать цилиндры из пьезоэлектрического кварца для определения давления внутри стволов крупнокалиберных орудий при движении по ним снаряда. Этот метод впоследствии довольно широко применялся, но обычно его приписывают Дж. Дж. Томсону, который тоже изобрел этот метод, но только на год позже. Он ничего не знал о способе, предложенном Вудом, так как все военные разработки были окружены строжайшей тайной. Но Вуд сделал и несколько изобретений, которые нашли применение в действующей армии. Так он разработал сигнальный телескоп, прибор, который проецировал пучок света, ширина которого на расстоянии в одну милю была менее десяти футов. При испытаниях два офицера стояли в десяти футах друг от друга за милю от прибора, и один из них ясно видел свет, а другой - нет. Первый экземпляр этого прибора был совершенно в духе Вуда изготовлен из оцинкованной печной трубы, шестивольтовой автомобильной лампочки, ахроматической линзы от проекционного фонаря и приличного окуляра. Прибор прекрасно зарекомендовал себя во время боя при Зейхепрее, посылая сигналы из передовых траншей на дивизионный КП на расстояние в пять километров во время немецкой бомбардировки. Бывший на вооружении огромный французский сигнальный прожектор не мог поддерживать связь на таком расстоянии, и генерал Першинг приказал немедленно изготовить для армии сто таких приборов. Вуд также разработал очень темный красный сигнальный фонарь, сигналы которого можно было принимать днем, только глядя в бинокль, снабженный специальными фильтрами. Другой прибор проецировал пучок ультрафиолетовых лучей, который можно было принимать только на специальный фосфоресцирующий экран. Работы с ультрафиолетовыми лучами привели также к созданию совершенно нового типа стекла для работы в этом диапазоне волн, которое нашло широкое применение в научных исследованиях. Французы настаивали, чтобы объединить все лампы в один прибор, но это привело к такому усложнению прибора, что он был изготовлен только перед самым концом войны.

Думаю что корни из кобани растут...