Yorik

Магистратуры. Общие понятия. Вначале, наверное, следует описать общие черты, которые присущи всем римским магистратурам или их группам, а затем уже перейти к характеристике конкретных магистратур. Магистратами (или магистратурами) в Древнем Риме назывались как государственные должности, так и лица, их занимавшие. Магистратуры делились на несколько категорий по четким признакам. Существовали ординарные (обыкновенные) магистратуры и чрезвычайные (экстраординарные). К первым относились консулы, цензоры, преторы, народные трибуны, квесторы, курульные и плебейские эдилы и члены постоянных комиссий. Ко вторым – интеррексы, диктаторы и их начальники конницы, децемвиры, военные трибуны с консульской властью, триумвиры для устройства государства, а также члены различных чрезвычайных комиссий. Высшие магистраты обладали империем, т.е. высшей государственной властью (cum imperio). Империем обладали консулы, диктаторы, преторы, децемвиры, военные трибуны с консульской властью и триумвиры. Зримыми символами империя служили розги и топоры, носимые ликторами, которые сопровождали соответствующих магистратов. Они означали право магистратов приказывать, наказывать и казнить. К высшим магистратурам относились также цензоры (но без империя), а позднее к ним стали относиться и народные трибуны (с ограниченным империем). Кроме того, высшие магистраты могли проводить большие ауспиции, в то время как остальные – только малые ауспиции. Были еще курульные магистратуры. За обладателем такой магистратуры повсюду носилось курульное кресло, и считалось, что только сидя на нем он мог творить суд и расправу, принимать прошения и пр. Курульное кресло представляло собой складной стул без спинки, а на его изготовление часто шли такие ценные материалы, как слоновая кость, мрамор, бронза и ценные породы дерева. Юлию Цезарю сенат преподнес даже золотое курульное кресло. К числу курульных магистратур относились консулы, диктаторы (а иногда и их начальники конницы), преторы, децемвиры, военные трибуны с консульской властью, триумвиры, цензоры и курульные эдилы. Все магистратуры имели множество сходных черт. Так все магистратуры, кроме интеррекса, диктатора и его начальника конницы избирались на народных собраниях. Все ординарные магистратуры, кроме цензоров, избирались на годичный срок. Срок цензуры был определен в 18 месяцев. Магистратуры были почестями, а потому и жалованье им было не положено. Правда, все представительские расходы магистратов государство оплачивало. Подавляющее большинство магистратур носило коллегиальный характер, и любой член соответствующей коллегии имел право опротестовать действия своих коллег (произвести интерцессию), что останавливало все дело. Все магистраты, кроме диктаторов, цензоров и народных трибунов, несли ответственность за свои должностные поступки. Высшие магистраты – после окончания срока своих полномочий, а низших могли привлечь к ответственности даже до истечения этого срока. В сфере своих полномочий магистраты могли издавать обязательные постановления (эдикты), созывать народные собрания, вносить предложения в сенат, арестовывать и/или штрафовать провинившихся, проводить гадания и т.п. Помимо этого, высшие магистраты в силу имевшегося у них империя располагали высшей властью в военных делах и в вопросах юрисдикции. В рамках своих полномочий власть магистрата законом почти не ограничивалась, и в течение срока службы он был несменяемым. Привлечение действующего магистрата к суду было возможно лишь в исключительных случаях. Ведь, находясь у власти, магистрат по отношению к народу был не слугой (minister), а господином или высшим (magister, magistratus). Да этого, собственно говоря, и не требовалось, так как существовали достаточно мощные рычаги против злоупотреблений магистрата. Одно только право интерцессии со стороны его коллег чего стоило! А ведь после окончания срока действия своих полномочий магистрат должен был дать отчет о своей деятельности, и его могли привлечь к ответственности за все совершенные им упущения и нарушения закона. Да, магистраты могли штрафовать граждан за нарушения законов и постановлений, но размеры штрафов были ограничены соответствующими законами. В случае вопиющей несправедливости со стороны магистрата гражданин имел право обратиться непосредственно к народу (provocatio ad populum). Кандидат на занятие какой-либо магистратуры должен был лично заявить о своих притязаниях. Он должен был обладать всей полнотой гражданских прав и иметь определенный возраст, однако нам достоверно не известны эти ограничения. Кроме того, во времена поздней Республики сенат позволял кандидатам занимать должности и ранее установленного возраста. Существовал определенный порядок для занятия ординарных магистратур: квестор, плебейский трибун (это была необязательная должность), курульный эдил, претор, консул, цензор. Между занятием должностей должен был пройти какой-то срок. Вторичное занятие той же должности допускалось только через определенный срок. Но постановления сената часто позволяли кандидатам пропускать некоторые ступени в этой иерархии, уменьшать или вовсе отменять сроки между должностями и при вторичном замещении одной и той же магистратуры. Но получить свою магистратуру претендент мог только после успешно проведенных ауспиций. В противном случае его объявляли «неправильно избранным» и не допускали к занятию должности. В эпоху ранней Республики магистратуры замещались с мартовских ид, а с 154 года до Р.Х. обыкновенные магистратуры стали замещаться с январских календ, так что конец года становился и концом магистратуры. Занятие чрезвычайных магистратур было не связано с определенным временем года и обычно не должно было превышать шести месяцев. Чаще всего такая магистратура предоставлялась для выполнения какого-либо поручения, и по окончании этого дела магистрат должен был сложить свои полномочия. Перед вступлением в должность магистрат приносил присягу римскому народу. Аналогичную присягу он приносил и по окончании своей службы. Как я уже говорил, занятие магистратуры было несовместимо с получением жалованья, но государство оплачивало все их представительские расходы. При замещении должности вне города государственная казна предоставляла магистрату полную экипировку и средства передвижения, оплачивала средства для оплаты прислуги и конвоя. Часто выделялись и суточные, но оплата квартирных и продовольственных расходов полностью ложились на население провинций. Перейдем теперь к характеристике отдельных магистратур. Консулы После изгнания царей в 509 году до Р.Х., высшими должностными лицами Римской республики были консулы. По своей сути, это была та же царская власть, но разделенная пополам и ограниченная годичным сроком. Именами консулов обычно обозначался год: «В консульство N и M». Как я уже писал, выборы консулов происходили в центуриатных комициях под председательством одного из консулов или диктатора. Если никого из них в городе не было, то выбирался интеррекс, о котором я уже писал раньше. Оба консула должны были выбираться в один и тот же день. Если по каким-либо причинам этого не происходило и избирался только один консул, то новый консул должен был провести выборы своего товарища в самое ближайшее время. В день вступления новых консулов в свою должность происходило торжественное шествие к Капитолию, где в жертву Юпитеру приносили белого быка. Там же происходило и заседание сената. Первоначально консулы выбирались исключительно из патрициев, но с 366 до Р.Х. года было разрешено одну из должностей занимать плебею, а уже с 342 до Р.Х. года один из консулов должен был обязательно происходить из плебейского рода. Был даже случай, когда в 172 году до Р.Х. оба выбранных консула принадлежали к плебейским родам. Оба консула обладали и военной и гражданской властью, но должностная власть консулов была совершенно одинаковой, и каждый из них имел право интерцессии на действия товарища, поэтому им приходилось действовать в согласии друг с другом [или бездействовать]. Особенно важным это было в гражданских вопросах.

Николай о министрах В беседе со своим любимцем князем А.С. Меншиковым Николай Павлович посетовал, что среди его министров нет ни одного, "с кем можно было бы посоветоваться". При этой беседе присутствовал и сенатор Константин Иванович Фишер (1805-1868). Он пишет, что под смех князя Николай Павлович в подтверждение своего тезиса стал "перечислять людей с прибавлением весьма некрасивых эпитетов. Каждое слово государя отзывалось во мне как удар ножа. Как будто завеса спала с глаз моих... Государь, дойдя ... до Чернышева [имеется ввиду князь Александр Иванович Чернышев (1786-1857), в то время военный министр], назвал его скотиною". Гимн России В России свой собственный национальный гимн появился довольно поздно – в 1833 году. До этого в торжественных случаях исполнялись различные мелодии, а с 1816 года по повелению императора Александра Павловича на мотив британского гимна "God, save the King" исполнялась "Молитва русских", написанная В.А. Жуковским. Это произведение было исполнено при торжественной встрече императора в Варшаве и так ему понравилось, что "высочайше повелено было воинской музыке всегда играть этот гимн для встречи государя императора". Император Николай Павлович считал, что не подобает такой великой державе как Россия использовать мелодию чужеземного гимна. Да еще и первая строка являлась точным переводом первой строки британского гимна. Он поручил композитору Алексею Федоровичу Львову (1798-1870) написать мелодию для национального и народного гимна России. Выбор композитора был не случайным, так как император хорошо знал семейство Львовых, а отец композитора был директором придворной певческой капеллы. Следует отметить, что помимо музыкальных способностей А.Ф. Львов имел и хорошее общее образование – ведь он окончил Институт путей сообщения первым по успеваемости. Николай Павлович вернулся из поездки в Австрию и Пруссию, где вдоволь наслушался национальных гимнов этих стран, и в начале сентября через Бенкендорфа поручил Львову приступить к работе над российским гимном. Дальше передаю слово самому композитору: "Государь, сожалея, что мы не имеем своего народного гимна и, скучая слышать музыку английскую, столько лет употребляемую, поручает мне попробовать написать гимн Русский. Задача эта показалась мне весьма трудною, когда я вспомнил о величественном гимне английском "God, save the King", об оригинальном гимне французов и умилительном гимне австрийском. Несколько времени мысль эта бродила у меня в голове. Я чувствовал надобность написать гимн величественный, сильный, чувствительный, для всякого понятный, имеющий отпечаток национальности, годный для церкви, годный для войска, годный для народа - от ученого до невежи. Все эти условия меня пугали, и я ничего написать не мог. В один вечер, возвратясь домой поздно, я сел к столу и в несколько минут гимн был написан". Теперь дело было за текстом. Жуковский по просьбе Львова выбрал шесть строк из своей "Молитвы русских", но первая строка так и осталась калькой первой строки британского гимна. Вот что у него получилось: "Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу нам, Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, Царя Храни!" У данного теста были несомненные достоинства. Мало того, что он ярко и кратко выражал идеи самодержавия и православия, так его было еще очень просто запомнить и он легко поддавался куплетному повтору. А кто из вас, уважаемые читатели, знает наизусть слова современного гимна России? Господину Сергею Михалкову, автору нескольких версий нашего гимна, следовало бы как следует поучиться у Василия Андреевича! Это текст В.А. Жуковский назвал "Русская народная песня", так как он, по мнению поэта, выражал сокровенные чувства всего народа. Значительно позже, в грозном 1848 году, он писал: "Народная Русская песня: "Боже, Царя храни!" ... не есть что-то определенное, частное, а чудный родной голос, всё вместе выражающий. В ней слышится совокупный гармонический привет от всех одноземцев, живших прежде, к живущим теперь... Когда зазвучит для тебя народное слово "Боже! Царя храни", вся твоя Россия, с ее минувшими днями славы, с ее настоящим могуществом, с ее священным будущим, явится перед тобою в лице твоего государя". 23 ноября 1833 года (по старому стилю) в певческой капелле оркестром и хором певчих состоялось первое исполнение нового гимна России. Присутствовали император с супругой, великий князь Михаил Павлович, а также ряд высших сановников империи и представители духовенства. Это было как бы пробное исполнение. Выслушав новый гимн, император кратко сказал: "Ещё!" Мачеха композитора записала: "В другой, в третий и, наконец, в четвертый раз прослушав эту музыку, государь подошел к А.Ф. Львову, обнял его, и крепко поцеловав, сказал:"Спасибо, спасибо, прелестно; ты совершенно понял меня". Другой очевидец исполнения записал почти те же слова императора: "Лучше нельзя, ты совершенно понял меня". Вскоре состоялось и первое публичное исполнение нового гимна. Оно произошло в Большом театре Москвы 11 декабря 1833 года. Публика восторженно встретила национальный гимн России и потребовала трижды его исполнить. А 25 декабря 1833 года, в тот день, когда официально праздновалось освобождение России от нашествия войск Наполеона, национальный гимн России прозвучал и в Зимнем дворце Петербурга. Это произошло после Рождественской службы и благодарственного молебна в присутствии всей императорской фамилии, двора, гвардии и ветеранов Отечественной войны 1812 года. В от с этого дня "Русская народная песня", так император Николай Павлович любил называть российский гимн, начала свою самостоятельную жизнь и исполнялась при любом подходящем случае. Уже в первые дни нового года "Русская народная песня" поступает в широкую продажу в самых различных вариантах исполнения, в простых и подарочных изданиях. В конце царствования Николая Павловича Жуковский написал Львову: "Наша совместная двойная работа переживет нас [на]долго. Народная песня, раз раздавшись, получив право гражданства, останется навсегда живою, пока будет жив народ, который ее присвоил. Из всех моих стихов эти смиренные пять, благодаря Вашей музыке переживут всех братий своих. Где не слышал я этого пения? В Перми, в Тобольске, у подошвы Чатыр-дага, в Стокгольме, в Лондоне и Риме!" Жуковский сознательно пишет о пяти строках гимна, так как его первую строку он не считал своим произведением – ведь это был всего лишь перевод с английского. Губернатор-самодур Однажды могилевскому губернатору сказали, что его приказание не может быть исполнено, так как оно противоречит действующему законодательству, и даже указали на конкретную статью в Своде законов Российской империи. Тогда он вырвал из рук правителя канцелярии том Свода законов, сел на него и, ткнув пальцем себя в грудь, грозно рявкнул: "Вот вам закон!" Бумажная набережная Когда до Петербурга дошли слухи о произволе властей и хищениях в Пензенской губернии, туда в 1858 году была назначена ревизия под руководством сенатора Степана Васильевича Сафонова (1811-1862). Сафонов прибыл в Пензу неожиданно и инкогнито, вышел вечером из гостиницы, взял извозчика и велел вести себя на набережную. Извозчик удивился: "На какую набережную?" Сафонов рассердился: "Как на какую? Разве у вас их много? Ведь одна только и есть!" В ответ извозчик вскричал: "Да никакой нет!" Вскоре Сафонов выяснил, что на бумаге набережная строилась уже два года, и на ее строительство было израсходовано несколько десятков тысяч рублей, но на самом деле строительство набережной еще и не начиналось. Почетный титул Закревского Граф Арсений Андреевич Закревский (1783-1865), который в то время был военным губернатором Москвы, однажды вечером вместе с дочерью проезжал по Мясницкому бульвару. Вдруг из увеселительного заведения, известного в Москве под названием "Варшавский", выскочили пьяные офицеры и подняли страшный шум. Граф подозвал квартального и поинтересовался, в чем дело, и что это за дом. Квартальный ответил коротко и ясно: "Бордель, Ваше сиятельство!" Граф возмутился невежливостью ответа квартального, сделанного при дамах, и отвесил ему пощечину. На следующий день увеселительное заведение было закрыто, а за этот подвиг графу Закревскому в Москве присвоили почетное звание "Варшавского". Эту историю прокомментировал и известный актер Михаил Семенович Щепкин: "Один раз сказал квартальный правду, да и тут поколотили!" Гнев императора Николая Павловича довольно часто охватывали приступы сильного гнева, часто беспричинного или вызванного ничтожной причиной. В таких случаях император "решительно не стеснялся никакими выражениями", имеется в виду, что и непечатными. При этом он обычно "кричал долго и много, все время сильно жестикулируя и беспрестанно грозя пальцем". Провинившемуся с его точки зрения человеку император кричал: "Я отправлю тебя туда, где солнце никогда не всходит!" Современники видели в этих приступах сходство императора с его покойным родителем и отмечали, что "в жилах Николая Павловича течет много крови его родителя и мгновения беспричинного бешенства затмевают его рассудок".

Мы приблизились к окончанию описания путешествия Дениса Ивановича во Францию, но ведь он съездил потом и в Италию. В конце своих посланий сестре Фонвизин пишет, что он не пленился чужими краями, но очень рад совершенному путешествию: «Много приобрел я пользы от путешествия. Кроме поправления здоровья, научился я быть снисходительнее к тем недостаткам, которые оскорбляли меня в моем отечестве. Я увидел, что во всякой земле худого гораздо больше, нежели доброго, что люди везде люди, что умные люди везде редки, что дураков везде изобильно и, словом, что наша нация не хуже ни которой и что мы дома можем наслаждаться истинным счастием, за которым нет нужды шататься в чужих краях». В августе 1778 года Фонвизины жили в Belair, месте, окруженном зеленью Елисейских полей и Булонской рощи, но, отмечая прелесть данного места, Фонвизин опять пишет о... Да, он опять пишет о нечистотах Парижа: «...сам Париж немножко почище свиного хлева. Я вам наскучил уже описанием нечистоты града сего; но истинно, я так сердит на его жителей, что теперь рад их за то бранить от всего сердца. С крыльца сойдя, надобно тотчас нос зажать. Мудрено ли, что здесь делают столько благоуханных вод: да без них бы, я думаю, все задохлись». Обобщая свои впечатления, Денис Иванович говорит о том, что во Франции есть и хорошее, и плохое, но «...нас в России обманывают без милосердия Кары, Машковы и прочие, говоря о здешней земле, как о земном рае. Спору нет, много есть очень хорошего; но, поверь же мне, истинно хорошего сии господа, конечно, и не примечали; оно ушло от их внимания. Можно вообще сказать, что хорошее здесь найдешь поискавши, а худое само в глаза валит». В последних строках своего последнего парижского письма Фонвизин пишет о том, что хочет поскорее оказаться дома, и что «живучи здесь близ полугода, кажется, довольно познакомился я с Парижем и узнал его столько, что в другой раз охотою, конечно, в него не поеду». Но так Фонвизин пишет сестре, а Панину он пишет несколько иначе: «Не могу, конечно, сказать, чтоб я и теперь знал Париж совершенно, ибо надобно жить в нем долго, чтоб хорошенько с ним познакомиться. По крайней мере, в то короткое время, которое здесь живу, старался я узнать его по всей моей возможности». Ведь Панина-то не проведешь на мякине! В письмах Панину Фонвизин отмечает чрезмерный эгоцентризм и высокомерие французов, особенно, парижан: «Жители парижские почитают свой город столицею света, а свет - своею провинциею. Бургонию, например, считают близкою провинциею, а Россию дальнею. Француз, приехавший сюда из Бордо, и россиянин из Петербурга называются равномерно чужестранными. По их мнению, имеют они не только наилучшие в свете обычаи, но наилучший вид лица, осанку и ухватки, так что первый и учтивейший комплимент чужестранному состоит не в других словах как точно в сих:«Monsieur, Вы совсем не походите на чужестранного; поздравляю вас!» Далее Фонвизин подчеркивает основные, на его взгляд, черты характера французов, например, поверхностность, и отсюда делает вывод о малой способности французов к математике. Рассуждая о праздности французов, Фонвизин пишет: «Слушаться рассудка и во всем прибегать к его суду — скучно; а французы скуки терпеть не могут. Чего не делают они, чтоб избежать скуки, то есть, чтоб ничего не делать! И действительно, всякий день здесь праздник... Все столько любят забавы, сколько труды ненавидят; а особливо черной работы народ терпеть не может». И снова Фонвизин обращается к своей любимой теме: «Зато нечистота в городе такая, какую людям, не вовсе оскотинившимся, переносить весьма трудно. Почти нигде нельзя отворить окошко летом от зараженного воздуха». Правда, в Париже он немного по-своему анализирует причины этого явления: «Чтоб иметь все под руками и ни за чем далеко не ходить, под всяким домом поделаны лавки. В одной блистает золото и наряды, а подле нее, в другой, вывешена битая скотина с текущею кровью. Есть улицы, где в сделанных по бокам стоках течет кровь, потому что не отведено для бойни особливого места. Такую же мерзость нашел я и в прочих французских городах, которые все так однообразны, что кто был в одной улице, тот был в целом городе; а кто был в одном городе, тот все города видел. Париж пред прочими имеет только то преимущество, что наружность его несказанно величественнее, а внутренность сквернее. Напрасно говорят, что причиною нечистоты многолюдство. Во Франции множество маленьких деревень, но ни в одну нельзя въезжать, не зажав носа. Со всем тем привычка от самого младенчества жить в грязи по уши делает, что обоняние французов нимало от того не страждет. Вообще сказать можно, что в рассуждении чистоты перенимать здесь нечего, а в рассуждении благонравия еще меньше». Ну, а что влечет в Париж иностранцев, так я об этом говорил в предыдущем выпуске о Фонвизине. И покидая Францию, Фонвизин дает обобщенную характеристику французам: «Достойные люди, какой бы нации ни были, составляют между собою одну нацию. Выключа их из французской, примечал я вообще ее свойство. Надлежит отдать справедливость, что при неизъяснимом развращении нравов есть во французах доброта сердечная. Весьма редкий из них злопамятен — добродетель, конечно, непрочная, и полагаться на нее нельзя; по крайней мере и пороки в них не глубоко вкоренены. Непостоянство и ветреность не допускают ни пороку, ни добродетели в сердца их поселиться». Довольно снисходительная оценка, не правда ли, и рядом шпилька: «Приметил я вообще, что француз всегда молод, а из молодости переваливается вдруг в дряхлую старость: следственно, в совершенном возрасте никогда не бывает. Пока может, утопает он в презрительных забавах, и сей род жизни делает все состояния так равными, что последний повеса живет в приятельской связи с знатнейшею особою». В России письма Фонвизина стали более-менее широко известными только в XIX веке, то есть уже после Французской революции и краха Империи, и вызвали, в основном, негативную реакцию. При этом следует отметить, что хулители Фонвизина почти не имели никакого представления о Франции Бурбонов, а знали только «Письма русского путешественника», написанные Карамзиным, многочисленные свидетельства русских офицеров, воевавших во Франции, и впечатления русских путешественников о современной Франции. Они видели разные Франции и не могли придти к одинаковым выводам. Например, Ф.Ф. Вигель пишет в своих записках: «Опрятность есть одно из малого числа благодеяний, которыми, по мнению моему, Западу мы обязаны». Но ведь Вигель видел уже совсем другую Европу. Ведь никто не будет сравнивать впечатления о России, полученные в 1900 году и в 1925 году. Это же две совсем разные страны! Однако потомки оказались слишком суровы к Фонвизину и вынесли ему достаточно жестокий приговор. Примером того могут служить слова П.А. Вяземского: «Странно кажется и об одном человеке произнести такой приговор, когда сей человек не обличен еще судом и разврат еще не доказан; но как позволить себе принять такие общие нарекания к целому обществу, целому народу? Не есть ли это род кощунства над человеком и клеветы на самое Провидение? Можно сострадать Жан-Жаку, когда он злословит общество и человека: в красноречивых доводах его мы слышим вопль больного сердца, чувствительности раздраженной, дикий ропот встревоженного воображения; но злословие Фонвизина холодно, сухо, оно отзывается нравоучением напыщенного декламатора, никого не убеждает и заставляет только жалеть, что и светлый ум имеет свои затмения». Одновременно с Фонвизиным во Франции побывал и знаменитый историк Эдуард Гиббон (1737-1794), который оставил более благоприятный отзыв о французах: «Говорите что вам угодно о легкомыслии французов, но я уверяю вас, что в 15 дней моего пребывания в Париже я слышал более дельных разговоров, достойных памяти, и видел больше просвещенных людей из порядочного круга, чем сколько случалось мне слышать и видеть в Лондоне в две-три зимы». На это мы бодро возразим, что Гиббон сравнивал Париж с Лондоном, а какая-то там Англия нам не указ. Да и Петербург был в то время почище указанных городов. На этом мы завершаем обзор путешествия Фонвизина во Францию. Но вскоре Фонвизин поехал в Италию. Ждите обзора новых впечатлений.

Семь мудрецов Древней Греции Канон семи мудрецов Общепринятый канон Семи греческих мудрецов приведен в анонимной эпиграмме Палатинской антологии: "Семь мудрецов называю: их родину, имя, реченье. "Мера важнее всего", - Клеобул говаривал линдский; В Спарте "Познай себя самого!" - проповедовал Хилон; Сдерживать гнев увещал Периандр, уроженец Коринфа; "Лишку ни в чем!" - поговорка была митиленца Питтака; "Жизни конец наблюдай!" - повторялось Солоном Афинским; "Худших везде большинство!" - говорилось Биантом Приенским; "Ни за кого не ручайся!" - Фалеса Милетского слово". Клеобул Клеобул говорил, что своих дочерей надо выдавать замуж по возрасту девицами, а по разуму женщинами. То есть он считал, что и девочек надо воспитывать.Клеобул также считал, что разумный человек не должен на людях ни миловаться со своей женой, ни ссориться с ней. Первое признак глупости, а второе - бешенства. Хилон Когда Хилона, бывшего эфором в Спарте (560-557 гг. до Р.Х.), приглашали на пир, он долго и подробно расспрашивал обо всех, кто будет на пиру. Он говорил при этом: "С кем приходится плыть на корабле или служить на войне, тех мы поневоле терпим и на борту, и в шатре. Но в застолье сходиться с кем попало, не позволит себе никакой разумный человек". Периандр Периандр первый завел себе телохранителей и установил в городе тиранническую власть. На вопрос, почему он остается тиранном, периандр ответил: "Потому что опасно и отречение, опасно и низложение". Питтак К Питтаку за советом обратился один юноша: "Мудрейший! Я меня на примете есть две девушки. Одна из очень богатого и знатного рода. Вторая происходит из моей среды. Какую из них мне выбрать в жены". Питтак не дал ему прямого ответа. Он указал своим посохом на играющих мальчишек и сказал: "Ты узнаешь лучший совет, если послушаешь, о чем говорят эти мальчишки". Молодой человек послушался, подошел к мальчишкам и услышал, как один из них говорит своему товарищу: "Не за свое не берись". Юноша внял предостережению и взял себе жену из незнатного рода. Солон Когда Солон оплакивал своего сына, кто-то сказал ему: "Зачем ты это делаешь? Ведь этобесполезно!" Солон ответил: "Оттого и плачу, что бесполезно". Биант Однажды Биант плыл на корабле, большинство пассажиров которого, а также и команда, не отличались особым благочестием. Вдруг разразилась сильная буря, и пассажиры корабля стали взывать к богам, моля их о спасении. Тогда Биант прикрикнул на них: "Тише, а не то боги услышат, что вы здесь!" Один нечестивец стал спрашивать у Бианта, что такое благочестие. Тот промолчал. Тогда нечестивец спросил: "Почему ты молчишь?" Биант ответил: "Потому что ты спрашиваешь не о своем деле". Фалес Известному мудрецу и философу Фалесу Милетскому (ум. 546 году до Р.Х.) приписывают простой способ определения высоты пирамиды. В солнечный день он поставил свой посох там, где оканчивалась тень от пирамиды. Затем он показал, что как длина одной тени относится к длине другой тени, так и высота пирамиды относится к высоте посоха. На вопрос, что он видел самого удивительного, Фалес ответил: "Тирана в старости". Однажды на пиру в беседе о животных Фалес сказал: "Из диких [животных] хуже всех тиран, из домашних - льстец".