Yorik

Венгерский черный легион также известен как Черная армия короля Матьяша Корвина. Историки отмерили время действия легиона промежутком между 1458 и1494 годами. Почему же чёрный? Есть несколько версий названия легиона. Первые письменные источники, упоминавшие Черный легион, появились сразу после его роспуска и повествовали о мародерстве не получавших жалования легионеров в деревнях Венгрии и, чуть позднее, Австрии. Иначе говоря, черный — потому что плохой. Но возможно, легион стали называть по прозвищу его командира, капитана Яна «Черного» Хаугвица (John Haugwitz), уже изрядно прославившегося под этим именем. Как Юлий Цезарь В принципе, Черным легионом называли все наемные войска, находившиеся под командой короля Венгрии Матьяша Корвина. Это прозвище — «Корвин» на латыни значит «ворон», его гербовая птица. На самом деле короля звали Матьяш Хуньяди. Он был земляком Влада Цепеша, Дракулы — родился в Трансильвании 23 февраля 1443 года. Умер 6 апреля 1490 года в австрийской столице. Предшественниками легиона стали подразделения наемников, служившие в начале 1440-х годов его отцу Яношу Хуньяди. Идея набрать регулярную наёмную армию пришла Матьяшу еще в юности после прочтения книг о Юлии Цезаре. В других государствах того времени набор наёмников в армию проводился только в случае начала войны, а в мирное время они трудились булочниками, каменщиками и мясниками. Слева Черный легион, на коне — Матьяш Корвин. Справа — войска Молдавии, на коне — Штефан Великий. Но в Венгрии солдаты Черного легиона находились на службе постоянно, круглый год совершенствуя боевые навыки, при том отнюдь не бесплатно. Именно эта регулярная армия завоевала для Матьяша Корвина значительную часть Австрии, включая ее столицу Вену (в 1485 г.), и более половины территории Королевства Богемии: Моравию, Силезию, Верхнюю и Нижнюю Лужицы. Личный состав В Чёрном легионе служили богемцы, немцы, сербы, поляки и (с 1480 года) венгры. На первых этапах ядро легиона составляли 6–8 тысяч наёмников. В 1480-х годах их число колебалось между 15.000 и 20.000 солдат, а к 1487 году в Чёрном легионе служило 28.000 человек (20.000 – кавалерия, 8.000 – пехота). Таким образом, легион значительно превышал по численности войска короля Франции Людовика XI – в то время вторую и последнюю по счету европейскую регулярную профессиональную армию. Пехота и кавалерия Матьяш Корвин сравнивал тяжелую пехоту со стеной, которая закрывает легковооруженных солдат и стрелков как вал. А легкую он применял для быстрых и сильных прорывов вражеского строя. В то время тяжелая кавалерия, хотя и находилась на пике развития, но уже начинала терять эффективность. Ударная мощь кавалерии усиливала атакующие порядки и вносила значительный вклад в победу. Тяжелая конница редко применялась без поддержки. Но если такое случалось, кавалерия выстраивалась в квадратный порядок, что и произошло в битве на Хлебовом поле в Трансильвании. 13 октября 1479 года венгерское войско, общим числом примерно 15 тысяч воинов, разгромило двадцатидвухтысячную армию Османской империи (http://arkaim.co/topic/1862-bitva-na-hlebovom-pole-vengry-protiv-turok/). Битва на Хлебовом поле Обычно конница составляла 1/6 часть армии, при этом большинство всадников были наемными рыцарями, облаченными в высококачественные доспехи. Разумеется, снаряжение было собственностью рыцарей, а не выданной королем униформой. Первые гусары Самые первые гусары в мире — это тоже заслуга Матьяша Корвина. Название этого рода легкой кавалерии происходит от венгерского слова húsz – «двадцать». Дело в том, что помещик должен был обмундировать, вооружить и снабдить конем по одному воину на каждые два десятка своих крепостных. То есть владелец 40 крепостных ставил в строй 2 гусаров, а собственник 200 холопов – 10. Конников набирали из молдавских и румынских поместий, так как первые не могли снарядить хорошо вооруженного тяжелого конника, а вторые отличались навыками верховой стрельбы из лука. Каждую турму, состоявшую из 25 гусар, возглавлял капитан. В задачи легкой кавалерии входили разведка, охрана, диверсии, перекрытие каналов снабжения противника и внезапные атаки на него в ходе битвы. В бою гусары также образовывали дополнительные маневренные фланги для усиления центрального удара тяжелой кавалерии. Пехота Хотя Матьяш делал основную ставку на конницу, основой его армии была именно пехота. В нее входили подразделения тяжеловооруженной пехоты, щитоносцев, легкой пехоты и фузилеров. Черный легион — современная реконструкция Защита пехотинца Черного легиона состояла из пластинчатого или кольчужного доспеха и большого плетеного ивового щита, покрытого тканью или кожей. В 1481 году Матьяш так описывал пехоту Черного легиона в письме епископу Эгерскому Габриэлю Рангони: «…пехота делится на несколько подразделений: простая пехота, тяжелая пехота, щитоносцы… Тяжеловооруженные пехотинцы и щитоносцы не могут сами носить свои доспехи и щиты без пажей и слуг, поэтому им необходимо отрядить по пажу на доспех и щит и удвоить им довольствие. Еще есть стрелки. Эти очень практичны, ставятся за рядами щитоносцев в начале битвы, до столкновения армий, и в обороне». На воде В речную флотилию легиона входили галеры, весельные лодки (позднее превращенные в канонерские) и мелкие суда, которые могли подниматься вверх по Дунаю, Тисе и Саве. Победа в битве при Белграде в 1456 году стала отправной точкой для признания важности этого рода войск. Тогда флот сыграл значительную роль в прорыве турецкой речной блокады и снятии осады с города. Осада Белграда турками в 1456 году В результате, король Матьяш построил многочисленный хорошо вооруженный флот. Основу экипажей составляли южные славяне (сербы и хорваты), поэтому основными местами базирования были выбраны Белград и Шабац. В 1475 году, одновременно с усилением пехоты артиллерией, король приказал установить пушки на речные баржи. На суда ставили и бомбарды, способные стрелять ядрами в 100-200 фунтов. В 1479 году в распоряжении Матьяша находилась флотилия из 360 судов с экипажами в 2.600 человек и десантом в 10.000 солдат. Флот охранял выход в Адриатическое море у порта Зенгг. Матьяш также контролировал выход из Дуная в Черное море у Килии, но еще при его правлении город был захвачен молдавскими войсками, которых прикрывал турецкий флот. Огневая мощь легиона Матьяш не сомневался в эффективности огнестрельного оружия и был в этом смысле одним из самых прозорливых полководцев. Даже спустя 10 лет после расформирования легиона в западноевропейских армиях оно было дефицитом. Лишь 10 из 100 воинов пользовались им в бою. В Черном же легионе аркебузой владели 25 бойцов из 100. Такая огневая мощь не была характерна для второй половины XV векаи и внесла весомый вклад в победы Корвина.. Ещё более значительному перевооружению Чёрного легиона мешала лишь непомерная цена пороха. Смерть на палках На вооружении Черного легиона стояли луки, арбалеты, аркебузы, а также все виды холодного оружия: сабли и мечи, алебарды, пики и альшписы, моргенштерны и боевые молоты и даже «крестьянское» оружие – пращи и цепы. Формы длиннодревкового оружия XIV-XV веков Корсеки, глевии (глефы), протазаны, фриулийские копья, алебарды стояли на вооружении у пехотинцев в зависимости от того, какой национальности был человек и к какому классу относился. Венгерские стрелки Среди стрелков наиболее важными были арбалетчики. В 1470-х годах на службе у Матьяша их было 4 тысячи. Арбалетный болт пробивал тяжелый доспех, но и стрелку требовалась защита во время боя. Арбалетчики Черного легиона также были вооружены саблями, что было нехарактерно для того периода. Аркебузиры играли важную роль в начальной стадии боя. Однако недостаточная точность боя, дороговизна и опасность самовзрыва ограничивала эффективность применения аркебуз в бою. Особенно — при стрельбе по малочисленным группам противника и в рукопашной схватке. Отличительной чертой венгерских стрелков было то, что они не использовали сошки для стабилизации ствола аркебузы, а ставили ее на верхний край щита или на парапет повозки. В легионе использовали два типа огнестрельного оружия: аркебузы и ручницы. Выделяли три типа ручниц: «бородатые» и вилочные ручницы, а также примитивные мушкеты. Применялись пули калибром 16–24 мм. Конец Черного легиона Черный легион закончил свои дни после смерти короля Матьяша Корвина. Парламент, в ущерб обороноспособности Венгрии, снизил налоговое бремя населения на 70-80%, а вновь избранный король Владислав II Ягеллон был неспособен покрыть издержки на содержание армии. Легион был отправлен в южные области страны с задачей отразить османские нападения. В ожидании денежного довольствия, солдаты занимались разграблением ближайших деревень. Национальный совет приказал генерал-капитану Нижней Венгрии Павлу Кинижи остановить грабежи любой ценой. Кинижи прибыл с войсками в расположение легиона в августе 1492 года и разогнал его. Из 8 000 легионеров 2 000 смогли бежать в западную Штирию, где продолжили грабить сельских жителей. Пленных легионеров отправили в Буду, где Черный легион был официально распущен, а солдатам позволили покинуть пределы страны при условии, что они откажутся от требований по выплате жалования и никогда не вернутся в Венгрию. Многие легионеры подались в Австрию. 7 мая 1493 года они сразились с войсками графа Георга Айнцзингера. В битве при Тайе почти все легионеры были убиты, а захваченных в плен пытали до смерти. Некоторые наемники вошли в состав гарнизонов, например белградского. Однако они настолько тяжело переживали потерю статуса и жалованья, что даже тайно предложили османскому военачальнику Али Бею сдать крепость его султану Баязиду II. План был раскрыт, и Павел Кинижи в мае 1494 года арестовал капитана и его людей. В заключении их уморили голодом. Сокращенный перевод статьи Black Army of Hungary из английской «Википедии» сделал Артем Смирнов http://ludota.ru

Загадочные надписи на клинках мечей На этой неделе Интернет лихорадит. Все разгадывают надпись на средневековом мече, найденном более 200 лет назад. Все началось с того, что на сайте Британской библиотеки вышла статья про выставку, посвященную 800-летию подписания Великой Хартии Вольностей. Подписывал Хартию брат Ричарда Львиное сердце, тот самый король Джон из баллад про Робин Гуда. На выставке, помимо самой Хартии, выставлен меч. Нашли его в реке Уитем, неподалеку от Линкольна. Эварт Окшотт в книге «Records of the Medieval Sword» датирует его 1100-1150 годами. В наши дни его датировка сдвинулась до 1330 года как край. Очевидно из-за того, что с каждой стороны клинка идет двойной дол — в XII веке таких еще не делали, а вот в XIV столетии они уже не были редкостью. Самое интересное, что надпись на клинке меча до сих пор не расшифрована. Поэтому, после того как статью оперативно перевел сайт «Полит.ру», в России тоже нашлось немало желающих расшифровать заморскую надпись. Уже вечером мне в личку «ВКонтакте» постучался человек с вопросом: а что означает эта надпись? Практически одновременно пришел комментарий к моей старой статье от нашего читателя CorsaiR. «Текст, пишет он, 100% религиозный. NDX = Nomine Domini Christi Думаю, какой-нибудь ватиканский священник-буквоед должен тут увидеть соответствия». И ведь он прав. Попробуем разобраться с расшифровкой, только сперва посмотрим на меч с другой стороны клинка. Там тоже немало интересного. Вот он, снятый нашим другом Карлом из Нидерландов, висит себе в Британском музее. Снимок был сделан 20 февраля 2011 года. Что значат эти символы нам пока неясно, а вот надпись мы попробуем частично расшифровать. Вся страна разгадывает, а мы что, не россияне, что ли? ))) В общем, это совершенно классическая средневековая надпись-аббревиатура. И там все просто и сложно одновременно. Наша попытка расшифровки Итак. У нас есть надпись «+NDXOXCHWDNGHDXORVI+». И есть расшифровки других, подобных надписей, которые достаточно часто наносили на клинки мечей. Поэтому, если сравнить надпись на клике «линкольского» меча с готовыми расшифровками, можно попробовать уловить ее смысл. Я не буду сейчас замахиваться на перевод всей надписи целиком, но кое-какие слова постараемся вычленить. При этом я не обещаю, что за мной истина в последней инстанции. Итак… ND — В Крестовые походы воины часто брали мечи с надписью «IN NOMINE DOMINE», то есть «Именем Господа». Эти надписи делали на латыни и вот один из таких мечей: Меч типа Ха по Окшотту. Хранится в частной коллекции. Длина клинка 87,6 см. Существует еще одна трактовка букв ND — Nobiscum Deus — «С нами Бог!» XOX — Есть мнение, что эти буквы, будучи написаны вместе, обозначают Святую Троицу. C — Вполне возможно, «С» значит «Christus», то есть «Христос». H — Вероятно, читать надо вместе с предыдущей буквой. Тогда СН значит «CHristus». W — ? — неясно. Однако буква эта вполне может послужить привязкой к датировке меча. Дело в том, что буква W появилась в латыни около XIV века, так как классического алфавита не хватало для записи звуков из других языков. Буквой W записывали двойное V, так что возможно она подразумевает 2 слова, производных от Victor (победитель). Может быть, «победитель победителей» или что-то такое D — ? — неясно. Может быть, опять Deus (Господь)? n — ? — Здесь не совсем ясный мне знак. Это вроде бы буква N, только строчная, но при этом все остальные буквы, включая N, в надписи заглавные. G — ? HD — «Homo Dei», то есть «человек Божий». Так очень часто называли себя крестоносцы. X —? O — вероятно Omnipotens — Всемогущий RVI — Вполне возможно, это сокращенная фраза «Reinat Vincit Imperat». Дело в том, что Эварт Окшотт в книге «Археология оружия» приводит боевой клич христианских войск, которыми король Филипп II командовал во время III Крестового похода. Клич был такой: «CRISTUS VINCIT, CRISTUS REINAT, CRISTUS IMPERAT«. Порядок слов, конечно же слегка нарушен, однако от перемены мест слагаемых… Ну вы знаете. На русский этот текст можно перевести так: «Побеждает, правит, властвует». За перевод спасибо нашему читателю Игорю Майорову. Итоговый вариант надписи на клинке меча из реки Уитем может быть таким: Именем Господа (или «С нами Бог!») — Пресвятая Троица — Христос — Победитель победителей — Господь — n — G — человек Божий (или «над людьми Божиими?») — Х — Всемогущий — побеждает — правит — властвует Но, как я уже говорил, это просто гипотеза. Еще один вариант расшифровки Этот вариант я нашел в комментариях на «Пикабу». Довольно интересная версия, возможно даже более точная, чем моя. Другие надписи-аббревиатуры В качестве примера несколько других надписей на клинках мечей. Тоже на латыни, тоже обрамленных крестами. Мечи из музея в Роттенбурге на Таубере, Германия Фраза без пробелов на клинке. Иногда на мечах писали не аббревиатуры, а полные фразы, но пробелов между словами не ставили. Надписи делали с помощью всечки, то есть вколачивали проволоку в заранее подготовленные на клинке углубления. Затем надпись шлифовали и она оставалась на века. Впрочем иногда проволока выпадала из углублений, как это произошла на клинке, фрагмент которого на фото. Мечи из музея в Роттенбурге на Таубере, Германия Имя мастера на клинке О мастерах, которые оставляли на мечах свои имена — например, Ульфберт или Ингерли мы уже рассказывали. Если интересно, кликайте по именам кузнецов, про каждого у нас была статья. Сегодня же мы решили отойти от избитых примеров и нашли для вас интересное и редкое клеймо + S I N I N I S +. Меч Х века, Скандинавия Рисунок на клинке Меч из музея Клюни, Франция Меч из музея Клюни, Франция Меч из музея Клюни, Франция Иногда рисунок был очень драматичным… Меч из музея Клюни, Франция …а иногда — максимально лаконичным Мечи из музея в Роттенбурге на Таубере На этом — все. Предлагайте в комментариях свои варианты дорасшифровки надписи на мече из реки Уитэм — возможно все вместе мы сможем восстановить ее текст полностью? Фото Ewart_Oakeshott Carl Koppeschaar Niels Provos http://ludota.ru

Браслет с медальоном, эллинистического времени, 2 век до н.э. греческий золото, стекло

Каролингский меч из музея Осло: рука и крест Не так давно по Сети прокатилась волна постов про найденный норвежскими археологами меч весьма богатой наружности. Примечательно, что он очень напоминает меч из Суонтаки (Финляндия), про который мы рассказывали ранее. Надо сказать, что практически все русскоговорящие СМИ допустили серьезный промах. Они сообщили новость о находке меча, хотя находка была сделана еще в 2011 году. На самом деле новость состоит в том, что меч расчистили и подготовили к выставке, и теперь его может увидеть каждый желающий, посетив Исторический музей в Осло. А поскольку не все мы можем сорваться с места и посетить Норвегию, давайте рассмотрим этот меч под микроскопом «Людоты». Начнем с его имени, но нам так и не ясно, как же называть этот меч. Обычно оружие называют по месту находки или хранения. Например, скрамасакс из Темзы, фальшион из Торпа, меч из Паппиланмяки. Но в Норвегии очень интересная география. Например, про этот меч сказано, что его нашли «in Langeid in Bygland in Setesdal» в 2011 году. То есть это может быть «меч из Лангейда», а может быть «меч из Бюгланда». Или вовсе, «меч из Сетесдаля». Но вполне возможно, для простоты, его назовут «меч из музея в Осло». Клинок Меч из музея в Осло датируется примерно 1030 годом. Его общая длина, от кончика навершия до кончика клинка, составляет 94 см. На данный момент его клинок представляет из себя нечто, заросшее ржавчиной. Однако понятно, что меч этот был обоюдоострым и имел широкий дол. На клинке удалось распознать частицы дерева и кожи, что говорит о том, оружие захоронили в ножнах. Деревянные, обтянутые кожей, ножны были своего рода стандартом для средних веков. Наконечники, украшавшие ножны мечей в 9-11 веках В информации музея нет упоминания про металлические фрагменты на клинке, хотя наконечники ножен встречаются в 9-11 веках довольно часто. Из этого делаем вывод что, скорее всего, ножны были без металлической фурнитуры. Еще момент. Обычно оружейники делали клейма на своих мечах. Например, «Ульфберт» или «Ингерли» — кликайте по ссылкам, мы про каждого из них написали по статье. Сказать же, есть ли какое-то клеймо на мече из музея в Осло пока сложно. Если и было, то вероятнее всего, в нем содержались латинские буквы. Эфес В отличие от клинка, эфес сохранился куда лучше. Даже деревянные щечки рукояти, которые были примотаны ко клинку серебряной проволокой, дошли до наших времен: Там, где оплетка рукояти разъезжается, можно увидеть деревянные накладки на рукоять клинка Однако эфес меча это не только рукоять, но еще и гарда с навершием. У меча из музея в Осло они настолько похожи с теми, что были на мече из Суонтаки, что кажется, будто вышли из одной мастерской. Ну или, как минимум, оружейник видел один из мечей, и сделал второй по памяти. Слева — меч из музея в Осло, справа — меч из музея в Хельсинки, найденный в местечке Суонтаки Надо сказать, что гарда этого меча соответствует мечам типа АЕ по системе Яна Петерсона. Заметьте: не весь меч, а только гарда. Это важно, ибо сам Петерсон о мечах типа АЕ пишет следующее: «Головка навершия отсутствует; перекрестья изогнуты по всей длине, особенно сильно изо­гнуты верхний край верхнего перекрестья (вверх) и нижний край нижнего перекрестья (вниз), на концах они расширены. Боковые стороны перекрестий округлены. В продольном сече­нии перекрестья узкой эллипсоидной формы с зауженными концами. Детали руко­яти никогда не орнаментированы». Меч типа АЕ по Петерсону Историк датирует такие мечи второй четвертью XI столетия. В Норвегии было найдено 16 представителей этого типа, однако видно, что навершие у нашего сегодняшнего героя отличается от прописанного Петерсоном. Навершие «В верхней части навершия изображена рука с крестом. Вот она на фото, взята в рамочку. По мнению исследовательницы Камиллы Сесиль Венн, рука и буквы под ней, на навершии, прямо говорят, что меч был намеренно украшен христианской символикой. Кстати, по нижнему срезу навершия идет ряд букв, заключенный в кресты по краям. Так вот, стилистика написания очень напоминает кресты по краям фирменного клейма оружейной мастерской «Ульфберт». Вот фрагмент меча с ним: Ну а мы ставим точку, надеясь, что она окажется запятой. Нам пока неизвестен ни вес меча, ни его подробные измерения, ни наличие клейма на клинке. Надеемся, что норвежские археологи еще порадуют нас результатами своих исследований и поделятся точной информацией в самое ближайшее время. Фото: Ellen C. Holthe, Museum of Cultural History, University of Oslo http://ludota.ru

Суонтаки: меч из древней могилы Тысячу лет назад исход сражения решал каролингский меч, который довольно просто узнать благодаря его характерным формам. Но в каждом правиле есть исключения. История знает несколько каролингских мечей, совсем нетипичных для своего времени. Один из них нашли в 1968 году в деревне Суонтаки в Финляндии. Меч был обнаружен в могиле, причем само интересное — в женской. Разумеется, специально могилу никто не искал, это произошло случайно, во время земляных работ. Когда рабочие поняли, что нашли скелет, они вызвали специалистов, но было уже поздно. Целостность захоронения была нарушена. И на самом краю могилы, в смешанном слое почвы, лежал каролингский меч… Кто хозяин? Обычно оружие клали все-таки мужчинам, которые должны были воспользоваться им на том свете. Зачем оружие финской женщине — понятно не до конца. Да, в Скандинавских сагах есть, например, такие упоминания: Вебъёрг, командир отряда, решительно атаковала противника; (…) Она наносила Сокнарсоти тяжелые удары и долго атаковала его, одним взмахом меча пробив ему щеку, челюсть и подбородок; ему пришлось зажать во рту бороду, чтобы удержать подбородок на месте». Но Суонтаки — это Финляндия, а не Скандинавия, хотя и находится по соседству. Так зачем женщине в могилу положили меч? Тому есть два объяснения. Первое. Покойная была знатной женщиной и имела большой политический вес. Тогда этот меч был для нее скорее символом власти, нежели профессиональным инструментом. Хотя кто знает наверняка… Еще нюанс: в другой женской могиле, которую нашли в 1911 году в местечке Калвола, так же хранился меч. А это уже интересно. Второе. Могло случится и так, что экскаваторщик случайно перемешал два соседних захоронения, одно из которых было мужским и потому (совершенно логично) содержало меч. В любом случае, официально принята первая версия, а вторая остается всего лишь гипотезой. Так что мы будем склоняться к тому, что это захоронение все-таки женское, хотя и с мечом. Второй меч Кстати, тогда в Суонтаки было найдено два меча. Один — тот о котором мы говорим, другой… Это как бы не совсем меч. Это просто его клинок, украшенный, кстати, серебром. Куда делись перекрестье, навершие, рукоять — не сказано. Вполне вероятно, что некогда это был полностью собранный меч, снабженный деревянным или костяным эфесом. Который, соответственно, сгнил за тысячу лет — могилу датируют примерно 1030 годом. Такие примеры в истории оружия встречаются. Деревянные эфесы мы знаем по гладиусам, коротким мечам римских легионеров. Костяной эфес имеет каролингский меч, приписываемый венгерскому королю Стефану. Это славное оружие хранится сейчас в Сокровищнице собора Св. Вита в Праге. Но вернемся к нашему мечу. От разложения в земле его спасло отсутствие органики — кожи или дерева. Сам он железный, а эфес и рукоять сделаны из бронзы. Кстати, каролингский меч из Фощеватой, который собрал мастер Людота, тоже имеет бронзовую рукоять. Интересно, что в финской литературе его обычно называют «Suontaan loistomiekka», то есть роскошный (богато украшенный) меч из Суонтаки. Кстати, о его украшениях. Вернее, о декоре. Украшение меча На перекрестье и навершии меча хорошо виден рельефный узор, выполненный в стиле Урнес. Его отличают сочетание широких и тонких линии, асимметричность и волнообразность: Урнес — это типично скандинавский орнамент. Назвали его в честь деревянной церкви, что расположена в Норвегии. Вот ссылка на карты Гугл — путешествуйте на здоровье))) Сама церковь была построена в 12 веке, но снаружи ее стены украшают гораздо более древние резные панели. Они были изготовлены в 11-м веке и украшали некую церковь, которая стояла на этом самом месте, но была впоследствии разрушена. Вот на фото сама церковь и — крупнее — те самые панели на ее стене. Только представьте: им почти тысяча лет, и все это время они были на свежем воздухе. Под ветром, дождем, снегом. И до сих пор целые! Кстати, сейчас церковь признана достоянием мировой культуры и включена в фонд защиты ЮНЕСКО. Клинок Меч из Суонтаки имеет клинок так называемого четвертого типа по типологии Гейбига. Что это значит в переводе на язык простых смертных? А вот что. Длина клинка: 70 – 83,2 см. Ширина клинкау основания: 45,7 – 51 мм. Длина дола: 62,5 — 69 см. Ширина дола: 17,8 – 30,5 мм. Кстати, на самом клинке имеются клейма: Лучше всего смотреть на меч из Суонтаки «живьем». Сделать это вы сможете, посетите Национальный исторический музей в Хельсинки. Вот он какой: Фото Zasa Lein, James Gunn, «Albion Swords Ltd» http://ludota.ru

Следует заметить, что в вину кардинала Рогана верила только одна королева. Даже ее брат Иосиф II в Вене сомневается: "Я знаю великого альмосеньера как крайне легкомысленного и расточительного человека, но признаюсь, никогда не подумал бы, что он способен на жульничество или какую-нибудь низость, подобную тем, в которых теперь его обвиняют". Еще меньше в это верят в Версале и Париже. Там считали, что королева просто хочет избавиться от неудобного и неудачливого сообщника. Такое мнение было тем легче сформулировать, что кардинал Роган принадлежал к одному из древнейших родов Франции, связанному со многими знатными фамилиями страны родственными или дружескими узами. Все они были оскорблены тем, что кардинала публично схватили в королевском дворце, как простого вора. Духовенство возмущено самим фактом публичного ареста кардинала. Так высшая аристократия, которая была отодвинута Марией Антуанеттой на второй план, сплотилась и объединилась с духовенством в своей борьбе с королевой. А уж третье сословие просто ликует. Неважно, кто и в чем там виноват. Главное в том, что кардинала обвиняют в мошенничестве! И королева оказалась замешана в этом скандале! Да этот процесс, если его умело направить и провести, можно нацелить против всего правящего класса страны. Да здравствует Свобода! Заработали тысячи перьев Франции, публикуются различные статьи, памфлеты и брошюры, в которых обсасываются все стороны этого дела и фабрикуются самые немыслимые сплетни и слухи. И абсолютно весь поток этой "литературы" направлен против "австриячки". Я не буду писать о том интересе, которое вызвал этот процесс не только во Франции, но и во всем мире! Это же была Мировая сенсация! Остановимся коротко на ходе процесса. Арестованных пока всего двое: кардинал Роган и графиня де Валуа де ла Мотт. Граф де ла Мотт успел сбежать в Лондон, прихватив с собой остатки наличных денег и еще не реализованные фрагменты колье. Остальные сообщники все еще находятся в розыске. Вещественное доказательство, то есть колье или его фрагменты, тоже отсутствует. В этой ситуации Жанна, чтобы отвести от себя обвинение и еще больше запутать ситуацию, обвиняет во всем совершенно непричастного к этому делу Калиостро, и того тоже арестовывают. А свое внезапное обогащение Жанна объясняет тем, что была любовницей кардинала, а ведь всем известно как щедр его высокопреосвященство к своим метрессам. Но тут удается арестовать Рето и Николь ("баронессу д’Олива"), и их показания, наконец, проясняют некоторые обстоятельства дела. Клубок начинает распутываться, но имя королевы на процессе так и не всплывает. Все – и обвинение, и защита, - старательно избегают называть его и делают почтительные реверансы в сторону Марии Антуанетты. Это обстоятельство оказывает на общественное мнение совершенно противоположное воздействие и порождает массу слухов и сомнений. Всех интересует, а что же было в тех бумагах, которые так спешно велел сжечь кардинал Роган? Не могли ли они указать на причастность королевы к этому делу? Наконец, выявлены все обстоятельства этой аферы, все действующие лица и их роль в этом деле. Всем ясно, что кардинал Роган и Калиостро совершенно невиновны в этом деле, а кардинал и сам был обманут. Однако теперь очень важными оказываются формулировки приговора в отношении всех замешанных лиц, а главное, в отношении кардинала Рогана. Приговор должен был быть вынесен 31 мая 1796 года. С пяти часов утра огромная толпа заполняет не только всю площадь перед Дворцом правосудия, но и большую часть города. Конная полиция с трудом поддерживает порядок. Только с помощью полиции 64 судьи могут проложить себе путь к Дворцу правосудия, а там, в приемной большого зала заседаний их ожидают 19 представителей семейства Роганов и их родственники из семейства Субиз, и представители Лотарингского дома. Они почтительно кланяются судьям, давая понять, что ожидают от них возвращения чести семейству Роганов. Никто не сомневается, что кардинал будет оправдан, но важна сама формулировка оправдательного приговора. Это был самый важный вопрос повестки дня и именно вокруг него развернулись, самые горячие и ожесточенные споры. Судьи заседали целых шестнадцать часов, и большая часть времени ушла на обсуждение именно этого вопроса. Почему, спросите вы, уважаемые читатели? Давайте попробуем взглянуть на это дело глазами современников. Обвинение, сторона королевы и двора, требовало, чтобы оправдательный приговор кардиналу сопровождался вынесением порицания ему за "недопустимую дерзость". А как иначе можно расценить поведение кардинала, посмевшего подумать, что королева Франции тайно от короля назначит ему поздним вечером свидание в парке? Что королева может за спиной короля и без его ведома тайно совершать столь крупные финансовые сделки? Обвинение потребовало от кардинала публичного покаяния за отсутствие почтительности к священной особе королевы Франции и отрешения его от всех должностей. Но не так смотрела на этот вопрос партия противников королевы. Да, кардинал был втянут в это грязное дело, но он был обманут, следовательно, он невиновен и его поведение безупречно. Значит, кардинал должен быть оправдан полностью и безоговорочно. Дело здесь в том, что если поведение кардинала признать неуважением к королеве, то Мария Антуанетта будет отомщена, но если кардинал Роган будет полностью оправдан, то тем самым косвенно осуждается королева. Ведь это именно ее поведение дало мошенникам возможность провернуть такую аферу. И полное оправдание кардинала дает возможность к новым нападкам на королеву. Такой исход дела позволит придумать и пустить в оборот такое количество лживых и клеветнических нападок на Марию Антуанетту, какое ей не могло присниться и в самом страшном сне. Это понимают все. Да, трудную задачу пришлось решать судьям. Считать ли королеву Франции по-прежнему священной и неприкосновенной особой, или она подсудна законам государства, как и любой француз? Медленно тянутся долгие часы для ожидающей публики. Кипят страсти в большом зале заседаний, но никто не ропщет, ибо почти все понимают, что сейчас решается не только судьба данного дела, кардинала, но судьба будущего Франции. Наконец судьи выносят свой приговор. Жанна Ла Мотт единогласно признается виновной во всем и единогласно приговаривается к сечению плетьми, клеймению буквой "V" (voleusse - воровка) и пожизненному заточению в тюрьме Сальпетриер. Несколько неожиданно выясняется, что "графиня" одна будет отвечать за всё, ибо даже её сообщники отделываются всего-навсего высылкой из страны. Модистку Николь признают невиновной, так как она попала в эту историю исключительно по своей глупости. Полностью оправдывают и Калиостро, ибо он не имеет к этому делу абсолютно никакого отношения. Сложнее обстояло дело с оправдательным приговором кардиналу Рогану. Лишь незначительным большинством голосов, 26 против 22, остальные судьи воздержались, кардинал Роган признается невиновным полностью и безоговорочно. Кардинал оправдан, королева проиграла, и теперь ее имя можно обливать любой грязью – никто не защитит её и её доброе имя от злобных нападок врагов, которых Мария Антуанетта сумела обрести огромное множество. И уж они-то теперь постараются на славу! Толпа с ликованием встречает приговор суда. Всюду слышатся крики "Да здравствует парламент!" вместо обычных для такого случая возгласов "Да здравствует король!". Королева в отчаянии, ее видят всю в слезах, а Мерси докладывает в Вену, что страдания королевы "превышают те, которые можно оправдать разумом, зная их причину". А что же король? Ведь теперь все находится в его руках. Большинство из его предшественников, даже если бы они и допустили проведение такого суда, задевавшего честь королевской семьи, попросту разогнали бы с помощью силы непослушный парламент, отменили его приговор и подавили бы любое сопротивление. Так поступили бы и Людовик XIV, и Людовик XV, но Людовик XVII был слабовольным человеком, неспособным на решительные действия. Вместо решительных действий, направленных на спасение чести жены и репутации королевской власти, он, как всегда, ограничился полумерами. Он попытался защитить честь жены и отправил кардинала в ссылку, а Калиостро выслал из страны. Но эти полумеры, лишь разозлившие парламент и оскорбившие правосудие, однако, не смогли реабилитировать королеву в глазах ее подданных. Король не сумел найти верного решения, и тем самым приблизил революцию и сделал свой первый шаг на эшафот. Не только свой…

Чехов однажды высказался так: "В России честный человек - что-то вроде трубочиста, которым няньки пугают маленьких детей". Вот еще несколько высказываний Антона Павловича: "Я терпеть не могу граммофонов! Они же говорят и поют, ничего не чувствуя. И все у них карикатурно выходит, мертво". "Критики похожи на слепней, которые мешают лошади пахать землю. Лошадь работает, все мускулы натянуты, как струны на контрабасе, а тут на крупе садится слепень и щекочет и жужжит. Нужно встряхивать кожей и махать хвостом. О чем он жужжит? Едва ли ему понятно это. Просто - характер у него беспокойный и заявить о себе хочется - мол, тоже на земле живу! Вот видите - могу даже жужжать, обо всем могу жужжать! Я двадцать пять лет читаю критики на мои рассказы, а ни одного ценного указания не помню, ни одного доброго совета не слышал. Только однажды Скабичевский произвел на меня впечатление, он написал, что я умру в пьяном виде под забором". Мало кому из соотечественников понравится одно из высказываний Чехова о русских людях: "Странное существо - русский человек! В нем, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати лет в нем остается какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по-человечески - надо же работать! Работать с любовью, с верой. А у нас не умеют этого. Архитектор, выстроив два-три приличных дома, садится играть в карты, играет всю жизнь или же торчит за кулисами театра. Доктор, если он имеет практику, перестает следить за наукой, ничего, кроме "Новостей терапии", не читает и в сорок лет серьезно убежден, что все болезни - простудного происхождения. Я не встречал ни одного чиновника, который хоть немножко понимал бы значение своей работы: обыкновенно он сидит в столице или губернском городе, сочиняет бумаги и посылает их в Змиев и Сморгонь для исполнения. А кого эти бумаги лишат свободы движения в Змиеве и Сморгони, - об этом чиновник думает так же мало, как атеист о мучениях ада. Сделав себе имя удачной защитой, адвокат уже перестает заботиться о защите правды, а защищает только право собственности, играет на скачках, ест устриц и изображает собой тонкого знатока всех искусств. Актер, сыгравши сносно две-три роли, уже не учит больше ролей, а надевает цилиндр и думает, что он гений. Вся Россия - страна каких-то жадных и ленивых людей: они ужасно много едят, пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся они для порядка в доме, а любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у них - собачья: бьют их - они тихонько повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают - они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками". Больной Чехов иногда позволял себе мизантропические высказывания: "Жить для того, чтоб умереть, вообще не забавно, но жить, зная, что умрешь преждевременно, - уж совсем глупо..." В другой раз, сидя у открытого окна, Чехов строго сказал: "Мы привыкли жить надеждами на хорошую погоду, урожай, на приятный роман, надеждами разбогатеть или получить место полицеймейстера, а вот надежды поумнеть я не замечаю у людей. Думаем: при новом царе будет лучше, а через двести лет – еще лучше, и никто не заботится, чтоб это лучше наступило завтра. В общем - жизнь с каждым днем становится все сложнее и двигается куда-то сама собою, а люди - заметно глупеют, и все более людей остается в стороне от жизни". Потом немного подумал и прибавил: "Точно нищие калеки во время крестного хода". У Антона Павловича были любимые высказывания, которые он довольно часто повторял, например: "В природе из мерзкой гусеницы выходит прелестная бабочка, а вот у людей наоборот: из прелестной бабочки выходит мерзкая гусеница..." В Ялте суждения Антона Павловича часто зависели от состояния его здоровья и настроения. Так он мог в один день следующим образом охарактеризовать судьбу писателя: "Писатель должен быть нищим, должен быть в таком положении, чтобы он знал, что помрет с голоду, если не будет писать, будет потакать своей лени. Писателей надо отдавать в арестантские роты и там принуждать их писать карцерами, поркой, побоями... Ах, как я благодарен судьбе, что был в молодости так беден! Как восхищался Давыдовой! Придет, бывало, к ней Мамин-Сибиряк:"Александра Аркадьевна, у меня ни копейки, дайте хоть пятьдесят рублей авансу". "Хоть умрите, милый, не дам. Дам только в том случае, если согласитесь, что я запру вас сейчас у себя в кабинете на замок, пришлю вам чернил, перо, бумаги и три бутылки пива и выпущу только тогда, когда вы постучите и скажете мне, что у вас готов рассказ". А в другой раз говорил совсем иное: "Писатель должен быть баснословно богат, так богат, чтобы он мог в любую минуту отправиться в путешествие вокруг света на собственной яхте, снарядить экспедицию к истокам Нила, к Южному полюсу, в Тибет и Аравию, купить себе весь Кавказ или Гималаи... Толстой говорит, что человеку нужно всего три аршина земли. Вздор - три аршина земли нужно мертвому, а живому нужен весь земной шар. И особенно - писателю..." Чехов, вообще, часто говорил о Толстом: "Чем я особенно в нем восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня... Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас как на детей. Наши повести, рассказы, романы для него детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана и на Семенова. Вот Шекспир - другое дело. Это уже взрослый и раздражает его, что пишет не по-толстовски..." Со смехом Чехов вспоминал: "Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем, и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит:"Поцелуйте меня". И, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: "А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!" В своем уважении к Толстому Антон Павлович знал меру, и мог, смеясь, так отозваться о почтенном старце: "Боюсь только Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте!.. Серьезно, я его боюсь..." Однажды Чехов чуть не час решал, в каких штанах ему ехать к Толстому. Он выходил из спальни то в одних штанах, то в других, и все время приговаривал: "Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер! А эти шириной с Черное море! Подумает: нахал..." Антон Павлович почти всегда отзывался о газетчиках резко отрицательно: "Кто уходит в газетную работу? Увы, это горько, но это так: отбросы интеллигенции, люди, которым больше деваться некуда... Здесь - нужен аттестат хотя бы среднего образования. Там - требуется протекция. Тут нужна исключительная деловитость, известные знания, хорошая репутация. В редакции вы, господа редактора, ничего этого не требуете. Вы проявляете положительно преступную терпимость, и потому вы повинны в том, что возле газеты развелась туча полулитературной мошкары, ядовитого овода. Печатное слово - это страшное оружие. Вы с этим оружием обращаетесь, как ребенок обращается с отравленным кинжалом. Ваши издатели в массе - это базарные шибай, барышники, заботящиеся только о доходах. Кто подешевле работает на них - тот им и мил, тот им и друг. Поэтому-то у нас и разводится такое нестерпимое количество газетной шушеры, проституирующей газетное дело, обращающей газету в дом терпимости".

Вернемся, все же, к последним французским впечатлениям Фонвизина, которыми он делится со своими корреспондентами. От сестры Денис Иванович получил письмо, в котором она сообщает мнения других путешественников по Франции, в том числе и те, где говорится о том, что во Франции множество ученых людей не находят себе средств к существованию. Такая наглая ложь вызывает искреннее возмущение Фонвизина: "Видно, что сии господа вояжеры сами не весьма ученые люди, ибо смело вам скажу, что ни один из здешних прямо ученых и достойных людей не подумает ехать в Россию без великой надежды сделать фортуну свою и семьи своей. Видно, что они учеными людьми сочли каких-нибудь шарлатанов, которые за копейку обещают обучать всему на свете. Здесь нет ни одного ученого человека, который бы не имел верного пропитания..." Все-таки нашел что-то положительное во Франции Денис Иванович! Далее Фонвизин счел необходимым похвалить и патриотизм французов, с которого русским следовало бы брать пример: "...все они так привязаны к своему отечеству, что лучше согласятся умереть, нежели его оставить. Сие похвальное чувство вкоренено, можно сказать, во всем французском народе. Последний трубочист вне себя от радости, коли увидит короля своего; он кряхтит от подати, ропщет, однако последнюю копейку платит, во мнении, что тем пособляет своему отечеству. Коли что здесь действительно почтенно и коли что всем перенимать здесь надобно, то, конечно, любовь к Отечеству и Государю своему". Однако, похвалив патриотизм французов, Фонвизин тут же находит повод обругать их нравы: "Вообще тебе скажу, что я моральною жизнию парижских французов очень недоволен. Сколько идея отечества и короля здесь твердо в сердца вкоренена, столь много изгнано из сердец всякое сострадание к своему ближнему. Всякий живет для одного себя. Дружба, родство, честь, благодарность - все это считается химерою. Напротив того, все сентименты обращены в один пункт, то есть ложный point d'honneur (вопрос чести). Наружность здесь все заменяет. Будь учтив, то есть никому ни в чем не противоречь; будь любезен, то есть ври, что на ум ни набрело, - вот два правила, чтоб быть un homme charmant (прелестным человеком). Сообразя все, что вижу, могу сказать безошибочно, что здесь люди не живут, не вкушают истинного счастия и не имеют о нем ниже понятия. Пустой блеск, взбалмошная наглость в мужчинах, бесстыдное непотребство в женщинах, другого, право, ничего не вижу". Своих соотечественников, находящихся во Франции, Фонвизин, впрочем, тоже не щадит: "Между тем, скажу тебе, что меня здесь более всего удивляет: это мои любезные сограждане. Из них есть такие чудаки, что вне себя от одного имени Парижа; а при всем том, я сам свидетель, что они умирают со скуки; если б не спектакли и не много было здесь русских, то бы действительно Париж укоротил век многие наших русских французов". В этом месте своего послания Денис Иванович делает совершенно справедливый вывод: "Кто тебя станет уверять, что Париж центр забав и веселий, не верь: все это глупая аффектация; все лгут без милосердия. Кто сам в себе ресурсов не имеет, тот и в Париже проживет, как в Угличе". Русские в Париже общаются преимущественно между собой, особенно дамы, которых, правда, не так уж и много. Дело в том, что если француженки даже и принимают русскую даму, как, например, графиню Шувалову, то сами ответных визитов не наносят, что очень обидно. Большинство же иностранцев в Париже составляют молодые мужчины, которых "две вещи в Париж привлекают: спектакли да девки. Отними сии две приманки, то целые две трети чужестранцев тотчас уедут из Парижа". К парижским спектаклям Фонвизин никаких претензий практически не имеет и поет им настоящую хвалебную оду, которую я приведу целиком: "Спектакли здесь такие, каких совершеннее быть не может. Трагедия после Лекеня, Клеронши, Дюменильши, конечно, упала; но комедия в наилучшем цвете. Опера есть великолепнейшее зрелище в целом свете. Итальянский спектакль очень забавен. Сверх того, есть много других спектаклей. Все каждый день полнешеньки. Два примечания скажу тебе о здешних спектаклях, и поверь, что скажу сущую правду. Кто не видал комедии в Париже, тот не имеет прямого понятия, что есть комедия. Кто же видел здесь комедию, тот нигде в спектакль не поедет охотно, потому что после парижского смотреть другого не захочет. Не говорю я, чтоб у нас или в других местах не было актеров, достойных быть в здешней труппе: но нет нигде такого ensemble, каков здесь, когда в пьесе играют все лучшие актеры. Два дня в неделе играют дубли. Тогда действительно парижский спектакль гроша не стоит". Парижских девок Фонвизин тоже не мог обойти своим вниманием. Эту главную приманку Парижа он описывает гневным пером сатирика: "Здесь все живут не весьма целомудренно; но есть состояние особенное, называющееся les filles, то есть: непотребные девки, осыпанные с ног до головы бриллиантами. Одеты прелестно; экипажи такие, каких великолепнее быть не может. Дома, сады, стол - словом, сей род состояния изобилует всеми благами света сего. Спектакли все блистают от алмазов, украшающих сих тварей. Они сидят в ложах с своими любовниками, из коих знатнейшие особы имеют слабость срамить себя публично, садясь с ними в ложах. Богатство их неисчислимо; а потому благородные дамы взяли другой образ нарядов, то есть ни на одной благородной не увидишь бриллиантика. Дорогие камни стали вывескою непотребства. На страстной неделе последние три дня было здесь точно то, что в Москве мая первое. Весь город ездит в рощу и не выходит из карет. Тут-то видел я здешнее великолепие. Наилучшие экипажи, ливреи, лошади - все это принадлежало девкам! В прекрасной карете сидит красавица вся в бриллиантах. Кто ж она? Девка. Словом сказать, прямо наслаждаются сокровищами мира одни девки". Правда, в письме к Панину Фонвизин уточняет, что это не просто уличные девки: "С каким искусством они умеют соединить прелести красоты с приятностию разума, чтоб уловить в сети жертву свою!" Получается, что это были достаточно образованные и воспитанные женщины. А кто же их жертвы? Это, как легко догадаться, "по большей части бывают чужестранцы, кои привозят с собою обыкновенно денег сколько можно больше, и если не всегда здравый ум, то, по крайней мере, часто здравое тело; а из Парижа выезжают, потеряв и то и другое, часто невозвратно". Так что вывод Фонвизина вполне ожидаем: "Вот город, не уступающий ни в чем Содому и Гоморре". Но этого мало: "Я думаю, что если отец не хочет погубить своего сына, то не должен посылать его сюда ранее двадцати пяти лет, и то под присмотром человека, знающего все опасности Парижа. Сей город есть истинная зараза, которая хотя молодого человека не умерщвляет физически, но делает его навек шалуном и ни к чему не способным, вопреки тому, как его сделала природа и каким бы он мог быть, не ездя во Францию". Вот так! Русские в Париже, по описанию Фонвизина, мало чем отличаются от прочих иностранцев, так что типичный день мужчины-иностранца в Париже списан, скорее всего, с соотечественников: "Поутру, встав очень поздно, мужчина надевает фрак с камзолом, или, справедливее сказать, с душегрейкою весьма неблагопристойною. Весь растрепан, побежит au Palais-Royal, где, нашед целую пропасть девок, возьмет одну или нескольких с собою домой обедать. Сие непотребное сонмище поведет с собою в спектакль на свои деньги; а из спектакля возьмет с собою свою девку и теряет свои деньги с здоровьем невозвратно. Так здесь живут не только холостые, но почти все женатые; а разница в том, что женатые нанимают особенные дома для своих шалостей". Затем Фонвизин возвращается к своим любимым сплошь осудительным чертам французов и Парижа. Отметив чрезвычайную дороговизну жизни в Париже, Денис Иванович указывает и на огромное количество нищих, а также на ужасающую нищету бедных. Порассуждав об отрицательных сторонах французского менталитета, Фонвизин вдруг вспоминает: "Приметил я вообще, что француз всегда молод, а из молодости переваливается вдруг в дряхлую старость: следственно, в совершенном возрасте никогда не бывает". Редкий француз не скажет о себе, что он "преразумен", но под словом "разум" они понимают только остроту ума, "не требуя отнюдь, чтоб она управляема была здравым смыслом". Судят все и обо всем, но спорить французы не любят и соглашаются с любым первым высказыванием: "Из сего заключить можно, что за истиною не весьма здесь гоняются. Не о том дело, что сказать, а о том, как сказать". Для француза нет ничего страшнее, как оказаться смешным. Фонвизин пишет, что французы очень точно подмечают смешное в других, но совершенно не видят ничего смешного в самих себе: "Нет способнее французов усматривать смешное, и нет нации, в которой бы самой было столь много смешного".

На одном литературном приеме, куда удалось заманить Фолкнера, появился один очень известный издатель. Их представили друг другу, и издатель начал восхищаться творчеством Фолкнера. Он сказал, что у него есть собрание всех книг Фолкнера, что он захватил многие из них с собой и почел бы за честь получить автографы автора. Фолкнер безучастно слушал издателя, попыхивал своей трубкой, а потом резко ответил: "Я подписываю книги только своим друзьям". Когда советская балетная труппа гастролировала в США и выступала в Оксфорде, одна из прима-балерин попросила устроить ей встречу с Фолкнером. Когда писателю передали просьбу балерины, он ответил: "Дате знать даме, что я сожалею. Я уже принял приглашение поохотиться на енота". Представитель журнала "Ньюсуик" как-то спросил Фолкнера, почему он в 1962 году отклонил приглашение президента Кеннеди отобедать в белом доме вместе с пятьюдесятью другими американскими лауреатами Нобелевской премии. Фолкнер на это ответил: "Я слишком стар, чтобы ехать в такую даль обедать с незнакомцами". По другой версии он заявил, что сто миль слишком большое расстояние для того, чтобы присутствовать на трапезе. В любом случае, ответ Первой леди (тогда это была Жаклин Кеннеди) пришлось писать жене Фолкнера Эстель. Одна из странностей Фолкнера состояла в том, что он позволял людям считать себя алкоголиком, а свое творчество - продуктом винных паров и пьяного умопомрачения. Когда его родственница Салли Марри Уильямс спросила его: "Билл, ты пьешь, когда пишешь?" - то получила ответ: "Не всегда". Джон Фолкнер в своей книге "Мой брат Билл" вспоминает: "Он пил меньше, чем принято думать. Он никогда не пытался это скрыть, хотя пил чаще всего дома. Какие бы слухи не распускали о его пьянстве, он их никогда не опровергал. Просто не обращал на них внимания". После смерти писателя Гамильтон Бассо сказал: "Фолкнер пил. Мы уже слышали об этом множество историй и скоро услышим немало новых. Я хотел бы только заметить, что столь многочисленные произведения, отличающиеся бесконечным разнообразием и сложностью, никогда не смог бы написать горький пьяница..." Завоевав мировую известность и деньги, Фолкнер любил повторять, что он лишь простой Фермер. Вот лишь несколько подобных его высказываний из различных интервью и выступлений. "Я не писатель, я всего лишь фермер, который любит рассказывать всякие байки". "Я не писатель в обычном смысле этого слова. Жизнь моя сложилась еще до того, как я стал писать. Я деревенский житель. Моя жизнь - ферма, лошади, зерно и корма". "Сочинять книги - мое хобби... все равно, что собирать марки". В это можно было бы поверить, если бы не свидетельство того же Линскотта. Когда Фолкнер был у него в Беркшире, он увидел в библиотеке полку со своими книгами, провел по ней пальцами и промолвил: "Неплохо оставить после себя такой памятник". На одном приеме Фолкнер заявил, что чувствует себя здесь пугливой дворнягой, выглядывающей из-под телеги. Фолкнер объяснял, что он всегда отказывается читать чужие рукописи из опасения запомнить что-либо из прочитанного и использовать этот материал в своих книгах. Ведь тогда его обвинят в плагиате. Да и какой смысл писателю читать чужую рукопись? Свои вещи следует показывать человеку, который их может купить, а вовсе не собрату по перу. Фолкнер наставлял брата Джона: "Рассказ либо продается, либо не продается. Написал рассказ - посылай его. Примут - хорошо. Не примут, забудь о нем и пиши другой. Никогда ничего не переписывай. Переделывать рассказ - только попусту тратить талант и время. Истрать их лучше на новый". Интересно, следовал ли сам Уильям своим советам? Фолкнер считал, что критики в большинстве своем - неудачники, которые пробовали писать, но безуспешно, и поэтому они отыгрываются на всех тез, кто стал писателем. Поэтому он утверждал, что никогда не читает критические обзоры или письма, в которых критикуют его произведения. Фолкнер утверждал, что издатель всегда возвращает автору рукопись на доработку, просто чтобы показать, что он понимает в книгах больше, чем писатель. Фолкнер, южанин, утверждал, что в Нью-Йорке никто не умеет говорить по-английски.

И еще...

Еще...

Далее...

Дополнительная экспозиция на несколько недель

Винницкая обл. Крыжопольский р-н

Наконец, 29 декабря 1784 года ювелиры принесли в дом графини де Валуа для осмотра ларец с драгоценным ожерельем. В голове Жанны быстро созрел план грандиозной аферы: надо заставить кардинала купить это ожерелье. Сразу же после возвращения Рогана из Эльзаса Жанна начинает обработку кардинала. Ему внушается мысль о том, что королева желает возложить на него очень деликатную миссию. Королева якобы в тайне от всех, и от короля в том числе, желает приобрести это драгоценное ожерелье, я для этого ей нужен надежный посредник, умеющий хранить тайну. В знак своего особого доверия королева хотела бы поручить эту миссию кардиналу Рогану. Кардинал просто расцветает от такого доверия королевы и дает свое согласие на эту сомнительную сделку. У него даже не возникло никаких сомнений! А ювелиры были просто счастливы - ведь их покупателем и гарантом сделки стал такой высокопоставленный и состоятельный человек, к тому же духовного звания. Ровно через месяц после того как Жанна впервые увидела драгоценное ожерелье, 29 января 1785 года в Отеле Страсбург, дворце кардинала, состоялось оформление покупки этого драгоценного ожерелья. Условия продажи следующие: цена – 1 600 000 ливров; оплата в течение двух лет, четырьмя равными платежами через шесть месяцев; первый платеж – 1 августа 1785 года; ожерелье доставляется покупателю 1 февраля 1785 года. Кардинал должен был завизировать этот договор о продаже, но тут он потребовал хоть каких-то собственноручных письменных гарантий от королевы. Жанна охотно соглашается с этим требованием, ведь у нее есть Рето де Вийет, который уже наловчился изготовлять документы от имени королевы. Правда, в данном случае он допустил одну очень грубую ошибку, которую ослепленный кардинал почему-то не заметил. Дело в том, что 30 января Жанна представила кардиналу договор о покупке ожерелья, под каждым пунктом которого "рукой королевы" стояло "одобряю", а в конце документа подпись: "Marie Antoinette de France". Но так не бывает! И кардинал, который был королевским посланником в Вене, должен был бы знать, что любая королева Франции ВСЕГДА подписывает ВСЕ бумаги только свои именем. Фальшивка была видна невооруженным взглядом!.. Но кардинала эта бумага почему-то совершенно успокоила, и он поклялся никому ее не показывать. Утром 1 февраля ювелир передает драгоценное ожерелье кардиналу, а тот уже сам отвозит его в дом "подруги" королевы - графини де Валуа де ла Мотт. В этот же дом является и посланник королевы, которого кардинал уже видел при своем свидании с "королевой", это Рето, которому и вручается драгоценный ларец. Теперь кардинал совершенно успокоен. А ожерелье после этого исчезает. Навсегда! Жанна решила сразу же реализовать колье, но по частям, и чуть не прокололась. Через несколько дней в парижскую полицию обратился один ювелир с жалобой на Рето де Вийета, который продает очень хорошие бриллианты по очень низкой цене. Надо проверить, не краденые ли они? Вызванный в полицию Рето объясняет, что бриллианты для продажи он получил от близкой подруги королевы графини де Валуа де ла Мотт. Такое высокое имя действует на полицию безотказно, и Рето отпускают. Но Жанна понимает, что реализовывать товар в Париже слишком опасно. Тогда она передает все бриллианты своему супругу и отправляет его в Лондон, где графу де ла Мотт не будут задавать неприятных вопросов. Полученные таким образом деньги Жанна начинает тратить с большим размахом. Спешно скупаются различные драгоценности, гобелены, обстановка, картины, наряды. Появляется шикарная карета с четверкой лошадей, лакеи в новеньких ливреях, и т.п., и т.д. Так для перевоза накупленного добра в особняк в Бар-сюр-Об понадобилось более сорока подвод! В городке стали частенько устраиваться пышные празднества и пиры. А если полиция все же обнаружит эту аферу? Жанна вполне справедливо полагала, что кардинал Роган предпочтет замять это дело и все оплатить. Так бы оно и случилось, но Жанна не просчитала реакцию на это дело самой королевы… Тем временем кардинал был в большом недоумении. Он рассчитывал, что королева будет появляться на приемах в новом ожерелье, или удостоит его какого-нибудь особого знака внимания, но королева появляется без ожерелья и все также холодна с кардиналом, как и раньше. Жанна успокаивает кардинала: королева не хочет надевать ожерелье, пока оно полностью не оплачено. Кардинал опять успокаивается. Ближе к августу Жанна решила потянуть время, чтобы отсрочить первый платеж. От имени королевы она сообщает ювелирам, что королева тщательно изучила условия договора и считает, что цена колье сильно завышена. Она требует снизить цену на двести тысяч ливров. Жанна рассчитывала, что начнутся длительные переговоры, которые помогут отодвинуть срок первого платежа, но ошиблась. Ювелиры так сильно завысили цену на ожерелье, и так сильно нуждались в наличных средствах, что сразу же согласились с требованием "королевы". Они пишут записку королеве о своем согласии на снижение цены, и 12 июля Бомер подает эту записку, с визой Рогана, в руки королевы. В записке говорилось [сохранился черновик записки у ювелиров]: "Ваше Величество! Мы счастливы надеяться, что последние условия платежа, которые были Вами предложены и которые мы со всем рвением и почтительностью принимаем, будут рассматриваться как новое доказательство нашей преданности и повиновения приказу Вашего Величества. Мы счастливы думать, что прекраснейшее из существующих бриллиантовых украшений будет служить самой благородной и прекрасной королеве". Если вы, уважаемые читатели, не в курсе того, о чем идет речь, можете ли вы из этой записки понять, о чем идет речь? Вряд ли. Королева вскрыла это письмо, когда ювелир уже ушел, и ничего в нем не поняла. Какие платежи, какое украшение? Но ювелира уже нет, а из десятков свидетельств хорошо известно, что Мария Антуанетта была не способна внимательно прочитать до конца ни один документ. А тем более обдумать его. Чтение сильно утомляло нашу королеву, а раздумывать о непонятных вещах она тоже не любила. И письмо летит в огонь. Потом выяснится, в чем там дело… Такой поступок очень сильно повредил королеве. Если бы она сразу же велела разобраться в этом деле… Но история не знает сослагательного наклонения. Это не было уничтожением улики, как можно подумать на первый взгляд. Мария Антуанетта всегда уничтожала относящиеся к ней записки из-за того, что опасалась дворцовых шпионов. Все-таки капля здравого смысла у нее была. Но время было потеряно. Подошел срок первого платежа, и 1 августа Бомер требует у Жанны свои деньги. Та поняла, что отсрочек больше не будет и признается ювелирам в обмане. Жанна заявляет, что подпись королевы на договоре с поручительством кардинала Рогана подделана, но кардинал богат и в состоянии расплатиться сам. Она рассчитывала, что ювелиры обратятся к кардиналу, ситуация разъяснится, и кардинал, опасаясь стать всеобщим посмешищем, выложит требуемую сумму. Вроде, все логично. Но ювелиры-то повели себя совсем нелогично. Им нужны наличные и срочно, а расстроенное состояние финансов кардинала Рогана им хорошо известно. Кроме того, они полагают, что королева в курсе дела – ведь она же не ответила на письмо от 12 июля, значит и ожерелье находится у нее. И Бомер решает опять напрямую обратиться к королеве. Что из этого вышло, вы уже знаете. Достоверно известно, что Мария Антуанетта не имела ни малейшего отношения к этой афере и возне с ее именем. Она не соучастница, а жертва. Мария Антуанетта никогда не принимала кардинала, не была знакома с графиней де Валуа де ла Мотт. Но предубеждение против "австриячки" было уже так велико, а ее необдуманные и опрометчивые поступки так хорошо известны, что общественное мнение сразу же заподозрило королеву, как соучастницу этого грандиозного обмана. Этому способствовало и все предыдущее сумасбродное поведение королевы, ее репутация, да и ведшаяся клеветническая кампания против королевы, на которую та не обращала внимания, сыграли свою роль. Почва была уже хорошо подготовлена. Целые годы королева проходила мимо самой низкой и подлой клеветы в свой адрес, не обращая на нее и на клеветников никакого внимания. И вдруг такая вспышка гнева и обращение с обвинением кардинала в парламент. Эге, скажет, любой, что-то тут не так! Наполеон, оценивая историю с ожерельем, тоже отмечал эту ошибку королевы: "Королева невиновна, и для того чтобы общественное мнение признало эту ее невиновность, она выбрала судьей парламент. Именно поэтому все стали считать королеву виновной".

Видел Фонвизин в Париже множество других знаменитых людей, но общее впечатление от этих встреч осталось крайне негативным: "Я в них столько же обманулся, как и во всей Франции. Все они, выключая весьма малое число, не только не заслуживают почтения, но достойны презрения. Высокомерие, зависть и коварство составляют их главный характер. Сказывают, что в старину авторы вели войну между собою не иначе, как критикуя один другого сочинения; а ныне не только трогают честь язвительными ругательствами, но рады погубить друг друга вовсе, как какие-нибудь звери. И действительно, мало в них человеческого. Всякий ученый есть гонитель всех тех, кои розно с ним думают или сочинения его не находят совершенными". И совсем уж неожиданным оказывается вывод Фонвизина: "Не могу вам довольно изъяснить, какими скаредами нашел я в натуре тех людей, коих сочинения вселили в меня душевное к ним почтение". Вот так огульно Денис Иванович обругал почти всех французских просветителей и ученых. Вот, например, как Фонвизин описывает свои впечатления о д’Аламбере: "Я воображал лицо важное, почтенное, а нашел премерзкую фигуру и преподленькую физиономию. Д'Аламберы, Дидероты [это Фонвизин о Дидро] в своем роде такие же шарлатаны, каких видал я каждый день на бульваре". Вот и все, что нашел нужным сказать Фонвизин об этом выдающемся ученом! Отдельно пишет Фонвизин о своих литературных знакомствах, которые несколько примиряли его с Парижем, но и им изрядно достается от нашего путешественника: "Мармонтель, Томас [это Антуан Тома (1732-1785), известный в свое время писатель] и еще некоторые ходят ко мне в дом; люди умные, но большая часть врали. Исключая Томаса, который кажется мне кротким и честным человеком, почти все прочие таковы, что гораздо приятнее читать их сочинения, нежели слышать их разговоры. Самолюбие в них такое, что не только думают о себе, как о людях, достойных алтарей, но и бесстыдно сами о себе говорят, что они умом и творениями своими приобрели бессмертную славу. Помнишь, какого мнения был о себе наш Сумароков и что он о своих достоинствах говаривал? Здесь все Сумароковы: разница только та, что здешние смешнее, потому что вид на них гораздо важнее". В письме к Панину Фонвизин находит дополнительную характеристику для французских деятелей науки и искусства: "Весьма учтивое и приятельское их со мною обхождение не ослепило глаз моих на их пороки... нашел я почти во всех других много высокомерия, лжи, корыстолюбия и подлейшей лести. Конечно, ни одни из них не поколеблется сделать презрительнейшую подлость для корысти или тщеславия. Я не нахожу, что б в свете так мало друг на друга походило, как философия на философов". Но когда эти же люди, узнав от русских парижан, что Денис Иванович – русский литератор, пригласили Фонвизина на ежегодное собрание литераторов, он с удовольствием согласился. Вместе с Фонвизиным на это собрание были приглашены Бенджамин Франклин и какой-то английский физик. Фонвизин на этом собрании сделал сообщение о свойствах русского языка. А гордился Денис Иванович данным приглашением больше, чем юный пионер – красным галстуком. Это легко увидеть из множества мелких фактов, например, Фонвизин гордится тем, что его очень учтиво принимали, а о собрании была даже публикация в газете с упоминанием его фамилии [газета прилагается]. Председателю собрания господину Бланшери так понравился доклад Фонвизина, что он пригласил его и на следующий год: "Я посылаю его письмо, чтоб ты видела, в каком почтительном тоне ученый народ со мною обращается", - по-мальчишески гордится Фонвизин. Мол, знай наших! Получается, что хоть и подлецы все эти французы, но любая их похвала, даже мелкая, очень лестна Денису Ивановичу. А было их, судя по всему, не слишком-то и много. Но все же и здесь насмешливость Фонвизина берет свое, и он трезво пишет: "Кроме охоты моей к литературе, имею я в их глазах другой мерит [достоинство], а именно, покупаю книги, езжу в карете и живу домом, то есть можно прийти ко мне обедать. Сие достоинство весьма принадлежит к литературе, ибо ученые люди любят, чтоб их почитали и кормили". Но так пишет Денис Иванович своей сестре, а Панину о своем посещении ежегодного собрания французских писателей Фонвизин сообщает очень кратко. Для крупного вельможи сей факт не слишком важен. Завершая рассказ об интересных встречах Фонвизина в Париже, придется рассказать и о Руссо, с которым наш путешественник так и не встретился, но не по своей вине. Уже была договоренность о встрече Фонвизина и Руссо, и назначена дата этой встречи, но за день до этого Фонвизину сообщили, что Руссо пропал и уже два дня не ночевал дома. Жена вся в страхе и в слезах. Она боялась, не посадили ли Руссо в тюрьму, но вскоре пришло сообщение о смерти Руссо в деревне у своего приятеля, и стали известны подробности его исчезновения. Оказывается, Руссо писал мемуары, весьма откровенные, и хотел их оставить своей жене, чтобы она напечатала их после его смерти и имела от этого верный доход. Он предупредил жену, что мемуары нельзя печатать до его смерти, так как это может его погубить, но жадная женщина решила, что ждать придется очень долго. Поэтому она позволила снять копию мемуаров в те часы, когда ее муж спал или надолго отлучался из дому, и продала рукопись одному книгопродавцу за сто луидоров. Вскоре Руссо получил письмо от издателя из Голландии, который сообщал, что приобрел рукопись мемуаров Руссо и интересуется, на какой бумаге и каким шрифтом ее печатать. Руссо страшно перепугался и умолял издателя не публиковать рукопись мемуаров до его скорой смерти, но все было тщетно. Книгу напечатали, и ее экземпляры появились в Париже, где власти стремились конфисковать все поступившие экземпляры, правда, с очень небольшим успехом. Руссо был разгневан на свою жену за ее жадность и вероломство. Кроме того, он опасался реакции властей и влиятельных лиц, многие из которых представали на страницах мемуаров не в самом приглядном виде. Поэтому он в страхе бежал из Парижа верст за пятьдесят в деревню Ermonovill, где и укрылся у своего приятеля маркиза Жерардена [Фонвизин не знал тогда имени маркиза], а вскоре, по слухам, и покончил жизнь самоубийством. Сестре Фонвизин сообщает, что Руссо зарезал или заколол себя, но в письме Панину уже говорится о принятии яда. Фонвизин сильно осуждает жену Руссо и винит ее в преждевременной смерти великого человека. Он также сообщает, что известный скульптор Гудон выехал из Парижа для снятия посмертной маски Руссо. Фонвизин сокрушается: "Итак, судьба не велела мне видеть славного Руссо! Твоя, однако ж, правда, что чуть ли он не всех почтеннее и честнее из господ философов нынешнего века. По крайней мере, бескорыстие его было строжайшее. Я так зол на жену его, что если б был судья, то бы велел ее повесить". В письме к Панину Денис Иванович очень пространно описывает последние часы жизни Руссо, и делает это в духе чистого сентиментализма. Вот как Фонвизин описывает кончину Руссо: "По возвращении его [Руссо] в дом хозяева приметили в нем необычайную бледность и хотели ему помочь, но он отвечал, что ни в какой помочи нужды не имеет, и, взяв за руку жену свою, просил позволения идти с нею в свою комнату, имея сказать ей нечто важное. Оставшись с нею, обнял ее, как человек, который расстается навсегда. Потом, отворив окно, смотрел на небо, говоря жене своей в превеликом исступлении, что он пронзается величеством создателя, смотря на прекрасное зрелище природы. Несколько минут продолжалось сие исступление, и потом упал мертвый". Следует отметить, что версия последних дней жизни Руссо, изложенная Фонвизиным, несколько отличается от описания его смерти в научных биографиях Руссо. Впрочем, уважаемые читатели, возможность найти эти различия я предоставляю вам сделать самостоятельно, если, конечно, такая работа доставит вам какое-нибудь удовольствие.

Но поклонение мощам св. Войтеха было вовсе не главной целью императорского визита, которая заключалась в том, что после серьезных переговоров было принято решение об основании архиепископства в Гнезно, в состав которого входили бы три новых епископства с центрами в Кракове, Вроцлаве и Колобжеге. На архиепископскую кафедру был поставлен Гауденций (Радим), брат и сподвижник Войтеха. Все же, чтобы не допустить чрезмерного усиления Польши, Познанское епископство осталось в подчинении у Гизилера, архиепископа Магдебургского. Кроме того, Гизилера следовало хоть немного умаслить – ведь он не давал своего согласие на образование нового архиепископства в зоне своего влияния, и формально мог бы оспаривать законность его создания. Другое дело, что из этого вряд ли бы что получилось, так как Сильвестр II был почти карманным папой у Оттона III. Такой шаг императора выводил почти всю Польшу в церковном отношении из-под немецкого влияния и делал ее подчиненной только Риму. А это, в свою очередь, делало Польшу сравнительно независимым форпостом Империи на Востоке, которая должна была теперь отчитываться в своих действиях только перед императором. Основной центр миссионерской деятельности на Востоке и в Прибалтике, по мысли Оттона III, теперь должен был располагаться именно в Польше, и это автоматически делало невозможным прямую экспансию немцев на Восток. Такая новая восточная политика Оттона III вызвала резко негативную реакцию у широкой немецкой общественности (рыцарской и духовной). Сразу же начались заговоры и поиски новой кандидатуры в императоры, но возможные претенденты не спешили афишировать свои претензии и вели себя довольно скромно. В качестве признания своей зависимости от императора Болеслав Храбрый передал Оттону III три сотни рыцарей в латах. Он также с пышной свитой проводил императора в Магдебург, где они вместе торжественно отметили Вербное Воскресенье. Ослабленную и провинившуюся Чехию император всерьез не воспринимал и, вероятно, рассчитывал на легкую колонизацию чешских земель, имея своим опорным пунктом Прагу. Дальше Империя могла расширяться и на Восток, в сторону Руси, и на север – в Прибалтику, в обход Польши. Если бы Оттон III поцарствовал немного дольше, то, возможно, его политика и принесла бы свои плоды. Но он умер очень молодым, а ему наследовал Генрих II, который сразу же покончил с восточной политикой своего предшественника. Правда, ликвидировать архиепископскую кафедру в Гнезно новый император не смог. Пока же польский князь мог теперь по своему усмотрению устраивать религиозную жизнь, как в Польше, так и в присоединяемых землях. Многие историки полагают, что одновременно произошло также некое повышение юридического и правового статуса польского князя, а польские исследователи прямо говорят о коронации Болеслава Храброго. Следует отметить, что никаких достоверных свидетельств в современных источниках на этот счет нет. Известно, что королевскую корону Болеслав Храбрый получил незадолго до своей смерти в 1025 году. А в Гнезно Оттон III лишь даровал Болеславу Храброму титул римского патриция, что как бы автоматически включало Польшу в состав Римской империи. Галл Аноним в своей "Хронике", написанной примерно через 100 лет после свидания в Гнезно, описывает следующую символическую процедуру, которую историки трактуют самыми разными образами. Вначале император якобы Оттон III возложил на голову Болеслава какую-то корону или диадему (imperoalis diadema) и вручил ему копье св. Маврикия. Затем Болеслав был назван братом императора и соратником Империи, после чего Болеслав был провозглашен другом и союзником римского народа. Почему римского народа? Потому что Империя считалась Римской, правда, создавали ее, в основном, немцы. Как видите, в таком символическом описании нет указания на королевскую коронацию, но сам характер данной процедуры дает простор для многочисленных спекуляций. Хорошо известно и о том, что вскоре Оттон III проделал сходные манипуляции и в Венгрии. Там он также устроил архиепископскую кафедру в Эстергоме, это произошло 13 апреля 1001 года, а немного позже Стефан I получил королевскую корону, присланную ему папой Сильвестром II. По некоторым источникам, коронацию проводил сам император Оттон III, и было это 15 или 17 августа 1001 года. Папа и император достойно оценили усердие, с которым Стефан насаждал в стране христианство по католическому образцу и выкорчевывал остатки православных общин. Вот так и Венгрия вошла если не в состав, то в сферу влияния Римской империи. Но в этом случае источники прямо говорят о коронации правителя Венгрии, как короля, а в случае с Болеславом Храбрым таких свидетельств нет, и даже описание процедуры, приводимое Галлом Анонимом, довольно туманно. Это, скорее, символическое повышение статуса польского князя, чем его коронация. Такое поведение императора выглядит вполне оправданным. Ведь теперь положение Польши и Венгрии выглядит значительно более предпочтительным, чем Чехии, которая в этой истории вообще оказалась обделенной и отодвинутой на второй план, хотя выгодное положение Праги не ускользало от внимания императоров. Да и епископство в Праге было основано раньше, чем в сопредельных землях, что давало ей некоторое моральное превосходство. Однако чехов император обошел из-за их враждебности к св. Адальберту. И в то же время был заложен элемент ревности и соперничества как между правителями двух облагодетельствованных стран, так и Чехии с каждой из них. Таким образом, паломничество императора Оттона III по святым местам в 1000 году оказало сильнейшее влияние на дальнейшее развитие событий в Восточной Европе и ожесточило соперничество между Чехией и Польшей на многие десятилетия. Я должен отметить, что существует и другой взгляд на миссию Войтеха и на его роль в описываемых событиях. Войтех рассматривал Прагу, как центр будущей христианизации Восточной Европы. Для этого следовало создать на восточноевропейских землях, не входящих в состав Империи, архиепископство, разумеется, с центром в Праге, в состав которого входили бы семь епископств из Чехии, Польши и Венгрии. Это могло привести к созданию мощного государства на восточной окраине Империи, которое положило бы конец немецкой экспансии на Восток. А куда еще было двигаться немцам? Следовательно, такие планы надо было душить еще в зародыше. Поэтому-то Оттон III и Болеслав Храбрый так легко отправили своего друга и союзника на верную гибель. Нет человека – и нет проблемы. А чтобы подобные мысли не могли возникнуть у кого-нибудь и в будущем, император Оттон III и отправился в свое путешествие по святым местам, сея семена будущих раздоров. Результаты его деятельности видны невооруженным взглядом. Правда, стоит отметить, сто строил император Оттон III надолго, но 24 января 1002 года он умер от болезни в Патерно, после того как был изгнан из Рима в феврале 1001 года. Современники связывали преждевременную смерть молодого императора с тем обстоятельством, что во время посещения Аахена, Оттон III велел вскрыть гробницу Карла Великого. Он, будто бы, нашел Карла, сидящим на троне, со скипетром в руке, в шикарных одеждах и с нательным крестом. Оттон III взял себе нательный крест императора Карла, а все остальное не тронул и его гробницу велел замуровать, но все расценили такие действия молодого императора, как страшное святотатство, и стали предрекать ему скорую смерть. Так вскоре и случилось, но мне кажется, что предрекать скорую смерть Оттону III стали только уже после его кончины. Жениться Оттон III не успел, так что наследников у него не было, а новый император, Генрих II, стал проводить в отношении Польши совсем иную политику. Для этого у него были весьма серьезные причины. Ведь, когда Генрих II стал императором, с притязаниями на герцогство Бавария выступили его родной брат Бруно и маркграф Генрих Швейнфуртский. Болеслав Храбрый решил вмешаться в имперские дела на стороне противников нового императора, и просчитался. Генрих II сумел победить союзников, отдал Баварию брату своей жены Генриху Люксембургскому, и принялся за Польшу, с которой он воевал до 1018 года. Императору приходилось много воевать в Италии, были столкновения и с чехами, но с Венгрией у него серьезных столкновений не было. Ведь Стефан I был женат на родной сестре императора, ревностно насаждал христианство и был благодарен Империи за королевскую корону. Но это уже совсем другая история. Я же надеюсь, что данный очерк поможет вам, уважаемые читатели, лучше понять чешские события. Чехия – маленькая страна в середине Европы, и очень трудно излагать ее историю в отрыве от истории соседних стран. P.S. Хочу заметить, что решение о создании архиепископств в Польше и Венгрии не были плодом оригинальных решений Оттона III. Его отец Оттон II внимательно рассматривал идею создания на славянских землях Европы архиепископства, не зависящего от немецких пастырей, а находящегося в непосредственной зависимости от Рима. Территория такого архиепископства должна была охватывать польские, чешские и венгерские земли. Считается, что Феофания, мать Оттона III, могла увлечь своего сына этой идеей, но время заставило его внести некоторые коррективы в план отца.

Арию исполняет... Известно, что Смыслов отличался неплохими вокальными данными. Однажды Смыслов спросил у дирижера Большого театра Бориса Хайкина, не будет ли тот возражать, если он споет на сцене этого театра. Хайкин согласился, но при условии, что на афише будет написано: "Арию Елецкого исполняет гроссмейстер Василий Смыслов". Смыслов почему-то обиделся и отказался. Жена Смыслова, Надежда Андреевна, тоже вошла в шахматный фольклор. Однажды на вопрос журналиста, умеет ли она играть в шахматы, Надежда Андреевна ответила: "В шахматы я не играю, но позицию понимаю". Тайманов так прокомментировал это высказывание: "А я, наоборот, в шахматы играю, а позицию, увы, часто не пойму". Иди и играй! Однажды на чемпионате СССР Смыслов отложил в безнадежной позиции одну партию. Дома после анализа он убедился, что пути к спасению нет, и собрался звонить судье, чтобы признать свое поражение. Тут возмутилась его жена: "Иди и играй". Смыслов подчинился жене, отправился на доигрывание и добился ничьей. Он тут же позвонил домой: "Надя, ты лучше меня оценила эндшпиль!" Берегите... Когда Корчной стал невозвращенцем, Смыслов при виде шахматного журналиста Хенкина, тоже Виктора Львовича, неизменно предупреждал: "Берегите Виктора Львовича. Он у нас теперь один остался!" Совет по телевизору Один гроссмейстер обратился к Талю: "Миша, я сегодня выступаю на телевидении. Что мне сказать зрителям?" Таль моментально ответил: "Скажите им, чтобы слушали радио. Завтра там буду выступать я". Я - чигоринец! У Таля было неважное здоровье. Ему часто вызывали неотложку, чтобы сделать болеутоляющий укол. Какой-то журналист однажды бестактно спросил: "Миша, а это правда, что вы морфинист?" Последовал быстрый ответ: "Что вы, я - чигоринец!" Единственный читатель Однажды Таль похвалил журналиста Виктора Хенкина за его репортажи с очередного чемпионата СССР. Журналист стал благодарить Таля и заметил, что редко от кого такое услышишь. Таль тут же съязвил: "Естественно, ведь, кроме меня, тебя никто и не читает". Неучтенный ход В партии с Кересом Таль однажды пожертвовал фигуру. Он был уверен в успехе своей комбинации. Керес надолго задумался, потом снял пиджак, а затем отбил атаку Таля и даже выиграл эту партию. После игры Таль сказал своему партнеру: "Пауль, я хорошо просчитал все варианты, но не учел, что в самый критический момент ты снимешь пиджак". Чьи шансы выше? Таля однажды спросили: "Как вы расцениваете шансы Майи Чибурданидзе стать чемпионом мира среди мужчин?" Таль ответил: "Намного выше, чем мои - стать чемпионкой мира среди женщин". Мамина фамилия Ботвинник осуждал Каспарова, который для облегчения своей шахматной карьеры в СССР отказался от фамилии отца (Вайнштейн) и взял фамилию матери. Однажды Ботвинник добавил: "Ведь я же в свое время не сделал этого!" Его спросили: "А какая, Михаил Моисеевич, была фамилия у вашей мамы?" Ботвинник усмехнулся: "Рабинович".

В продолжение темы... Landeszeughaus - швейцарский арсенал действующий с 1551 года https://www.google.c...ViPkNBEyDv4Tz0=

Интерлюдия. Восточная политика императора Оттона III Император Оттон III (980-1002) по прозвищу "Чудо мира" умер очень молодым человеком, но именно в годы его правления были опробованы основы новой Восточной политики как Германской империи, так и политики всего Западного мира в целом в восточном направлении. Именно, на Восток, а не на юго-восток. Что из этого получилось, я и постараюсь показать в данном очерке, так как все это оказало влияние и на историю Чехии. К оронован германской короной Оттон III был еще в трехлетнем возрасте, в 983 году, в Аахене. Итальянскую и имперскую короны он получил только в 996 году из рук папы Григория V, которого он и посадил на папский престол. Пока Оттон был еще мал, делами Империи в качестве регентши управляла его мать Феофания. Титмар Мерзебургский написал о ней, что она защищала интересы Империи с мужской энергией, и очень сильно оберегала интересы своего сына. На помощь внуку поспешила и Адельгейда (931-999), жена Оттона I. К этим двум женщинам присоединилась также тетка Матильда. Получился своеобразный женский триумвират. Возможно, что трем женщинам и не удалось бы удержать корону за Оттоном, если бы на их сторону не встал Виллигис (975-1011), архиепископ Майнцский, который помог отразить нападки всех других претендентов. Большое влияние на Оттона оказал и Герберт Аврилакский (?947-1003), вошедший в историю как папа Сильвестр II (999-1003). Это был один из образованнейших людей своего времени, который владел множеством языков – среди них были арабский и древнееврейский. Недаром же он обучался в Кордовском и Севильском университетах, и это не считая нескольких ведущих монастырских школ Франции. Герберт был горячим сторонником возрождения Империи не только в границах, очерченных Карлом Великим, но и ратовал за расширение границ Империи, в первую очередь, в сторону славянских земель на восточной окраине Европы. Своим энтузиазмом Герберт сумел заразить и молодого императора Оттона III, который уже с шестилетнего возраста начал принимать непосредственное участие в военных походах. Мечты о восстановлении Империи заставляли Оттона III вести борьбу как с Францией, так и с Итальянскими государствами, а желание расширить Империю определяло его восточную политику. На этом пути молодого императора ожидало столкновение с Венгрией, Польшей и Чехией. Надо было во чтобы то ни стало не допустить создания союза этих государств, и посеять среди них основательные разногласия, но в то же время сохранить их в сфере влияния Империи. Венгрией тогда правил герцог Вайк, которого мы знаем как Стефана Святого (975-1038), первого короля Венгрии. Но королем ему еще только предстояло стать, а пока он в 995 году принял крещение из рук пражского епископа Адальберта (Войтеха), хорошего приятеля Оттона III и Болеслава Храброго, и превратился из Вайка в Стефана. Править Венгрией Стефан начал в 997 году и стал ревностно насаждать в стране христианство. Впрочем, это только одна из версий. По другой, более правдоподобной версии, Войтех крестил Вайка во время своего недолгого пребывания в Венгрии в 996 году. По третьей версии, Вайк уже был крещен в детстве, но по византийскому обряду, как и его отец Геза. Он хотел жениться на Гизеле, дочери баварского герцога Генриха II Строптивого, но герцог не желал выдавать свою дочь за язычника и потребовал, чтобы Вайк крестился по римскому обряду. Пришлось Вайку выполнить это условие баварского герцога. Когда же Стефан стал править Венгрией, он очень активно начал насаждать в стране христианство по римскому образцу. Вскоре в Паннонии вспыхнуло восстание, одной из причин которого были гонения Стефана на православных, и оно было очень жестоко подавлено. Довольно быстро в Венгрии были уничтожены все активные очаги православия и язычества, и это ревностное усердие Стефана было очень щедро вознаграждено Римом и Империей. Чехи же резко отрицательно относились как к самому епископу Войтеху, так и ко всему семейству Славниковичей из-за их ориентации на Польшу в борьбе с Пржемысловичами. В сентябре того же 995 года Войтеху пришлось навсегда покинуть враждебную ему Прагу. А что ему оставалось делать после Либицкой резни? Вместе с Войтехом подвизался его брад Радим (Гауденций), и они вместе, в конце концов, занялись миссионерской деятельностью в Прибалтике. Собебор, другой уцелевший брат Войтеха, уже давно присоединился к войску Болеслава Храброго. Он воевал вместе с ним сначала против полабских славян, а затем и против Чехии. Негативное отношение чехов к Войтеху и его миссии, с которым Оттон III был знаком лично, наложило сильный негативный отпечаток на отношении императора к Чехии Войтех же в 997 году погиб, пытаясь обратить в христианство пруссов, встретивших его католическую миссию резко враждебно, а Радим попал к ним в плен. Вскоре тело Войтеха вместе с живым Радимом выкупил у пруссов польский князь Болеслав Храбрый, который правил с 992 по 1025 гг. Затем Войтех был канонизирован, как Адальберт, разумеется, и мощи нового святого были захоронены в кафедральном соборе в Гнезно. Добавлю, что первые жития св. Войтеха носили сильный античешский характер, и это отражало враждебные настроения по отношению к Чехии, господствовавшие при императорском дворе и в Риме. Болеслав Храбрый в это время успешно воевал как с чехами, так и с русскими, но немцев пока не трогал. Более того, когда в конце X века восстали против немцев полабские славяне, Болеслав Храбрый активно сотрудничал с немцами в подавлении волнений у "проклятых" язычников. Поэтому у Оттона III сложилось весьма благоприятное впечатление о Болеславе Храбром и поляках. Это впечатление еще больше усилилось, когда правитель Польши выкупил у язычников мощи св. Адальберта. Заметим, что когда Болеслав будет позднее воевать с императором Генрихом II, полабские славяне будут дружно воевать на стороне императора против поляков. О событиях в Чехии вы, уважаемые читатели, знаете из соответствующих выпусков "Истории Древней Чехии", и помните, что это был период упадка и военных неудач. При таком раскладе нет ничего удивительного в том, что Оттон III сделал основную ставку на Польшу. Он хотел видеть Болеслава Храброго постоянным и верным союзником Империи и направить его энергию на Восток, в сторону православной Руси и языческой Прибалтики. Это делалось не столько для завоевания новых земель – ведь Империи в этом случае мало что светило, а для насаждения в Восточной Европе христианства по католическому образцу. И соперничество Болеслава Храброго с чехами и венграми только укрепляло бы союз Империи с поляками. Чтобы замаскировать истинные цели своих действий, Оттон III в 1000 году совершил широко известную поездку по святым местам, главными пунктами которой были Гнезно с мощами св. Адальберта (Войтеха) и Аахен с гробницей Карла Великого. Почему император выбрал именно эти места? Св. Войтех (Адальберт) пытался распространить христианство в Прибалтике, а Карл Великий восстановил Империю на Западе, так что это были знаковые места. Во время великого поста 1000 года император с большой свитой отправился в Гнезно, чтобы поклониться мощам нового святого – св. Адальберта (Войтеха). Следует отметить, что это был совсем нетрадиционный путь для германского императора, но ведь еще в начале 999 года Болеслав Храбрый обратился к императору с просьбой сделать св. Адальберта патроном Польши. Кроме того, послы как Стефана I, так и Болеслава Храброго, осаждали папскую резиденцию в Риме, пытаясь выторговать королевскую корону для своего повелителя. Дальнейшие действия императора не следует рассматривать как импровизацию. Когда Оттон III выезжал из Регенсбурга, в его свите помимо нескольких кардиналов присутствовали Циано, римский патриций и "адъютант императора", и дароноситель (при папском престоле) Роберт – он-то и должен был, как папский легат, осуществить рукоположение архиепископа Польши. То есть все уже было готово. Далее через Цейц и Мейсен император проследовал на встречу с польским князем. На границе Мейсенской марки и Польши в районе округа Диадези (близ Шпроттау) его встретил князь Болеслав Храбрый, который организовал великолепный прием Оттону III не только на границе (ночевка в Эйлау), но и на всем пути следования императора в Гнезно. Увидев стены Гнезно, император спешился и смиренно, босиком и с молитвой на устах, вошел в город. Там его встретил епископ Унгер и проводил в церковь, в которой были захоронены мощи св. Адальберта. Вполне вероятно, что польскому князю уже была известна политическая подоплека начавшегося визита, и он знал, что главной целью приезда императора является вовсе не поклонение святым мощам. Но мощам св. Адальберта (Войтеха) предстояло выступить символом будущего польско-германского союза. Сохранилось предание о том, что во время переговоров Оттон III даже хлопотал о перенесении мощей св. Адальберта (Войтеха) в Рим, но Болеслав Храбрый отказался уступить мощи столь ценимого святого. Ряд даже хронистов утверждает, будто Болеслав уступил императору несколько реликвий святого, а что он от этого выиграл, вы увидите чуть позже. Следует заметить, что именно поклонение императора Оттона III мощам св. Адальберта [довольно-таки свежему святому] и дальнейшая борьба за обладание этим сокровищем очень значительно повысили статус и почитаемость этого святого. На время.

Описанная выше ситуация сосредотачивала реальную власть в руках наиболее зажиточных граждан Рима, составлявших меньшинство населения Республики, и это вызывало резкое недовольство остальных граждан. Поэтому уже в III веке до Р.Х. центуриатные комиции были подвергнуты реформе в духе демократизации. Их привели в тесное соответствие с трибами, которых на момент реформы было уже 35. [Отметим, что количество триб в дальнейшем уже не увеличивалось. – Прим. Ст. Ворчуна] Каждая триба стала теперь распадаться на 10 центурий, которые соответствовали пяти классам пехоты, по две на каждый класс. Это давало уже 350 центурий. К ним следовало добавить 18 всаднических центурий и пять добавочных, о которых я уже говорил раньше. Получилось 373 центурии. Для получения абсолютного большинства теперь требовалось набрать 187 голосов, что требовало голосования до третьего класса пехоты, как минимум. Какие же вопросы вотировались на центуриатных комициях? Во-первых, центуриатные комиции имели право выбора консулов, преторов и цензоров, а также ряда экстраординарных магистратов – децемвиров и военных трибунов с консульской властью. Во-вторых, их принадлежала верховная судебная власть по уголовным делам, но только как высшей апелляционной инстанции. Поданные жалобы рассматривались на особых процессах, которые назывались провокационными (provocatio – апелляция). [Provocatio следует отличать от обычных апелляций, которые заключались в обращениях (жалобах) к магистратам.] В-третьих, до 278 года до Р.Х. центуриатные комиссии утверждали все конституционные законы, т.е. законы, которые меняли государственное устройство. По закону Гортензия это право было передано трибам. Кроме того, они утверждали верховную власть цензоров, принимали решения о ведении наступательных войн и были последней инстанцией при заключении мира. После Гракхов центуриатные комиции теряют значительную часть своей власти, которая сосредотачивается у трибутных комиций. Но вначале я бы хотел остановиться на вопросе о том, что же такое триба? В древнейшем Риме трибой называлась одна третья часть римской территории, населенная гражданами. Тогда же это название закрепилось и за родами, жившими на этих территориях. Первоначально в Риме было только три патрицианские родовые трибы – Рамны, Тиции и Люцеры (Ramnes, Tities, Luceres). Это было родово-территориальное деление. Уже царь Сервий Туллий создал четыре новых трибы – Палатинскую, Эсквилинскую, Субуранскую и Коллинскую. В первую очередь, это было сделано для облегчения набора войска. Под новое административно-территориальное деление попали не только земли города, но и все сельские округа, входившие в состав государства. Теперь в состав новых триб были включены и плебеи. Если гражданин был записан в какую-либо трибу, то и его потомство продолжало числиться в этой же трибе, даже если они меняли место жительства или приобретали недвижимость в других местах. Так название трибы стало указывать на происхождение граждан, и римские граждане начали присоединять название своей трибы к своему имени. В начале V века до Р.Х. (около 494 г. по Титу Ливию) число триб было увеличено до 21, но названия старых четырех триб было сохранено только за городскими трибами. Их число оставалось неизменным. Но территория государства продолжала увеличиваться благодаря завоеваниям, росло количество триб и к 241 до Р.Х. их количество дошло до 35. После этого было принято решения не увеличивать более числа триб, а всех новых граждан Рима записывать в одну из уже существующих триб. Это было сделано для того, чтобы избежать частых изменений в организации народных собраний. Таким образом, в римские трибы входили все полноправные римские граждане, включая пролетариев (граждане, чей ценз был ниже ценза пятого класса) и либертинов (полноправные вольноотпущенники). Запись человека в трибу означала дарование ему римского гражданства с правом голоса. Во главе каждой трибы стояли несколько попечителей. По трибам составлялись цензовые списки граждан, производился набор солдат в легионы, а затем по трибам стало происходить и голосование в комициях. При наборе солдат в легионы вплоть до Мария в них не допускались ни пролетарии, ни либертины. Их место было на флоте, матросами, а пролетарии должны были еще плодить граждан республики. Марий стал первым набирать пролетариев в легионы, причем им давались от государства меч и щит. Позднее в пехоту стали набирать и либертинов. Но они никогда не могли входить в состав легионов – из либертинов формировались особые когорты. Пролетарии и либертины могли входить только в состав одной из четырех городских триб, причем пролетарии входили в состав всего одной центурии. Видно, что значение городских триб стало незначительным. Теперь цензоры могли в виде наказания перевести гражданина одной из сельских триб в городскую. Вплоть до Августа в Риме шла борьба по вопросу о включении новых граждан (союзников) и либертинов в трибы. В конце концов, победили сторонники включения новых граждан в любую трибу, но к тому времени значение триб совершенно упало. В императорском Риме по трибам, в основном, производилась раздача хлеба. Вернемся, однако, к трибутным комициям. Вначале по трибам собирались только плебеи, эти собрания назывались concilia plebis tributa, и их решения были обязательны только для плебеев. Такие решения назывались plebiscita – знакомое слово, не правда ли? С 449 года до Р.Х. в таких собраниях стали участвовать и патриции, эти собрания стали называться comitia tributa, трибутные комиции, и их решения, плебисциты, получили обязательную силу для всех граждан Рима – т.е. они стали законами. Однако оставалась некоторая формальная разница между concilia plebis tributa и comitia tributa, т.к. некоторые вопросы, например, выбор плебейских магистратов – народных трибунов и плебейских эдилов – могли решаться только в среде плебеев. Председательствовать в трибутных комициях могли только консулы, преторы или курульные эдилы, а также замещавшие их экстраординарные магистраты. Трибутные комиции чаще всего собирались на форуме, в той его части, которая называлась Comitium, а иногда – на Капитолии. Поголовное голосование во всех трибах производилось одновременно, а затем подсчитывалось число триб, подавших голоса "за" или "против" поставленного вопроса. Абсолютное большинство давали голоса 18 триб, проголосовавших единодушно. Как я уже говорил, после 287 г. до Р.Х. трибутные комиции стали главным законодательным органом. Кроме того, трибутные комиции имели и судебные права – они рассматривали все уголовные дела, связанные с наложением штрафов на граждан. В трибутных комициях избирались квесторы, курульные эдилы и часть военных трибунов (другая часть военных трибунов назначалась консулами), а также экстраординарные магистраты. Там же избирались и различные магистраты более низкого ранга: члены судебных и административных комиссий, начальники снабжения Рима продовольствием, надзиратели за дорогами и пр. Как происходила подача голосов на комициях? Площадь собрания разгораживалась изгородями или канатами на необходимое количество участков (на трибутных комициях их было 35), в широкую часть которых запускались при голосовании граждане. Затем эти участки сужались в сторону специальных мостков так, что по ним мог пройти только один человек. Перед тем, как ступить на эти мостки, гражданин должен был быть опознан одним из старшин своей центурии или трибы. Только после этой процедуры его пропускали на мостки, вручив таблички для голосования. На другом конце мостков стояли специальные контролеры. До II века до Р.Х. голосование было открытым, так что эти контролеры просто отмечали голос гражданина точкой на особых таблицах. По окончании голосования производился подсчет точек, поданных за каждого кандидата, или за обсуждавшийся вопрос. В середине II века до Р.Х. была введена тайная подача голосов. Теперь на избирательных комициях каждый гражданин получал табличку, на которой он писал имена своих кандидатов. Перейдя через мостки он бросал ее в специальную корзину. На законодательных комициях голосующий должен был написать буквы "UR" (начальные буквы слов "uti rogas", что буквально означало "как ты предлагаешь", т.е. "да") или "A" (начальная буква слова "antiquо", что буквально означает "оставлю по-старому", т.е. "нет"). На судебных комициях голосующий мог написать буквы "А" или "L" в случае оправдания обвиняемого, или буквы "С" или "D" - в случае осуждения. Только на судебных комициях голосующий мог воздержаться от подачи своего мнения, и в этом случае он писал на табличке буквы "NL" — non liquet ("не ясно"). Я уже упоминал ранее, что народные собрания не имели права законодательной инициативы. На них даже нельзя было обсуждать предлагаемые законопроекты или кандидатуры. Надо было просто проголосовать "за" или "против". Но от обсуждения политических вопросов граждане Рима совсем не были устранены. Для этого до проведения комиций созывались специальные народные сходки, называвшиеся contiones. Вот на них-то и происходило бурное осуждение предлагавшихся законопроектов или кандидатур.

Уважаемые читатели попросили дать более подробное описание конфликта между герцогом де Бурбон и графом д'Артуа, братом короля. Как вы помните, на маскараде граф д'Артуа в состоянии сильного алкогольного опьянения сорвал маску с герцогини де Бурбон. Герцог счел себя оскорбленным, но напрямую вызвать на дуэль члена королевской семьи он не мог. Тогда герцог стал настойчиво появляться во всех тех местах, куда приходил граф д'Артуа. Этим он показывал, что требует удовлетворения от брата короля. Несколько дней весь Париж оживленно обсуждал эту историю: все ждали, чем же она закончится. Наконец граф д'Артуа понял, чего добивается герцог де Бурбон, и чтобы не прослыть трусом в глазах общества согласился дать ему удовлетворение – на шпагах, разумеется. Поединок двух высокопоставленных аристократов продолжался около пяти минут. Наконец, герцогу удалось слегка оцарапать своей шпагой руку графа д'Артуа, и секундант тут же приостановил поединок. Он заявил герцогу, что ранен не просто дворянин, а брат короля, и следует щадить столь драгоценную кровь. Поэтому, не пора ли прекратить дуэль? Тут вмешался граф д'Артуа и сказал, что обиженным считает себя герцог де Бурбон, поэтому ему и следует решать вопрос о продолжении дуэли. Герцог заявил, что он полностью удовлетворен, после чего противники обнялись и вместе отправились в театр. Вместе, а не один герцог, как написал Фонвизин в письме к своей сестре. Довольно об этой дуэли, перейдем лучше к Вольтеру. О чествовании Вольтера в Париже Фонвизин также сообщает обоим своим корреспондентам, но сестре Денис Иванович описывает две встречи с Вольтером. Первую встречу с Вольтером Фонвизин в письмах к сестре и Панину описывает практически одинаково. В письме к Панину наш путешественник сравнивает прибытие Вольтера в Париж с сошествием какого-нибудь божества на землю. Почести, оказываемые Вольтеру, и его всеобщее обожание достигли такого накала, что все увиденное позволило насмешнику-Фонвизину записать: "Я уверен, что если б глубокая старость и немощи его не отягчали и он захотел бы проповедовать теперь новую какую секту, то б весь народ к нему обратился". Множество литераторов и поэтов воспевают Вольтера в своих произведениях, а власти пошли еще дальше и "правительство запретило особливым указом печатать то, что Волтеру предосудительно быть может". Когда Вольтер оправился после своего путешествия, он посетил Академию, и на всем пути его сопровождали толпы ликующего народа. Все академики вышли навстречу 85-летнему старцу, а на торжественном заседании Вольтер был усажен в директорское кресло. Вот Вольтер покидает Академию, садится в карету и едет к театру, где дают представление его новой пьесы "Ирена, или Алексий Комнин". [Фонвизин справедливо замечает по этому поводу, что новая пьеса значительно уступает другим произведениям Вольтера, но публика все равно встречает ее с восторгом.] На всем пути следования кареты народ требовал, чтобы все встречные снимали перед Вольтером шляпы. Так уже давно не встречали даже королей! В театре тоже сплошные восторги и аплодисменты. Вольтер входит в ложу – многократные аплодисменты. Под несмолкающие аплодисменты Бризар, старейший актер, надевает на Вольтера венок. Вольтер тут же снимает его со словами: "Ах, Боже! Вы хотите уморить меня!" После окончания трагедии снова был поднят занавес, все актеры и актрисы окружили бюст Вольтера и украшали его лавровыми венками. И все это под аплодисменты, которые не смолкали четверть часа. Затем госпожа Вентрис, которая играла Ирену, продекламировала стихи, прославляющие Вольтера, и возбужденная публика потребовала повторного чтения этих стихов. Восторженные вопли и аплодисменты не смолкали. Когда Вольтер вышел из театра и сел в карету, публика потребовала принести факелы, кучеру велели ехать шагом, и огромная толпа народа с криками "Vive Voltaire!" сопровождала его до самого дома. Полный триумф! Фонвизин считает, что это был наилучший день в жизни Вольтера, "которая, однако, скоро пресечется". С этим письмом Денис Иванович прислал Панину и портрет Вольтера, о котором пишет: "Сколь он [Вольтер] теперь благообразен, ваше сиятельство увидеть изволите по приложенному здесь его портрету, весьма на него похожему". Вторая встреча Фонвизина с Вольтером произошла в первый понедельник после Пасхи, когда открылись все театры. Фонвизин поехал с женой на представление пьесы Вольтера "Альзира", которую в молодости Фонвизин переводил на русский язык. Подъезжая к театру, Фонвизины увидели, что следом за ними едет Вольтер, которого сопровождало множество народа. Выйдя из экипажа, Фонвизины остановились на крыльце, чтобы посмотреть на великого человека. Вольтер был очень слаб, так что его почти несли на руках два лакея. Но, заметив, что он привлек внимание приличной женщины, Вольтер с видимым удовольствием подошел к ней и почтительно сказал с поклоном: "Мадам, я ваш покорнейший слуга!" Затем он сделал такой жест, как будто и сам удивляется своей славе. В театре же публика не сразу приметила Вольтера. До четвертого акта он сидел в ложе мадам Лебер никем не узнанный. В перерыве перед пятым актом публика, наконец, углядела своего кумира, и тут началось... основном, со всех сторон раздавались крики: "Vive Voltaire!" И это безумие продолжалось почти 45 минут. Мадам Вестрис четыре раза пыталась начать пятый акт, но все ее попытки оказались безуспешными – публика продолжала неистовствовать. Напрасно Вольтер вставал, поклонами благодарил публику и просил ее утихомириться, чтобы дать возможность продолжить представление. Когда Вольтер садился, на минуту крики стихали, мадам Вестрис начинала пятый акт, но тут же со всех сторон снова начинались крики в честь Вольтера. Казалось, что пьесу так и не удастся закончить. Наконец представление возобновилось. Фонвизин отмечает, что актеры играли удивительно хорошо, и сам Вольтер несколько раз кричал "Bravo!" на игру Ларива. После спектакля в ложу к Вольтеру вошел канцлер Лескюр и подал ему листки с будто сочиненными тут же стихами: "Мы следуем примеру инков, детей солнца, Которые в счастливые дни Предавались сладостным восторгам, Когда оно освещало их храм своими лучами". Вольтер принял стихи и ответил на них стихотворным экспромтом: "Таков характер французских рыцарей, Их доблесть всегда была мне дорога". Фонвизин отмечает, что всего он видел Вольтера три раза. В третий раз он видел Вольтера и внимательно наблюдал за ним, когда на заседании Академии сидел рядом с великим человеком. Встречался в Париже Фонвизин и с "чудотворцем" Сен-Жерменом. Сен-Жермен пытался увлечь гостя из далекой России несколькими проектами, которые могли принести стране "золотые горы". Но Фонвизин учтиво посоветовал Сен-Жермену обратиться с этими столь полезными для России проектами к русскому поверенному в Дрездене. Тот их рассмотрит и даст надлежащий ответ. Лекарство, которое Сен-Жермен рекомендовал госпоже Фонвизиной, также не принесло никакой пользы. Хоть не повредило, и ладно! Расстались Сен-Жермен и Фонвизин вполне дружески.

Анекдоты из жизни музыкантов Строительный материал Джованни Перголезе прожил свою короткую жизнь в бедности. К его дому стекалась масса посетителей, чтобы увидеть этого мага звуков и его жилище, и все удивлялись, почему он, человек создающий такие чарующие произведения, не может построить себе новый дом. Композитор терпеливо разъяснял: "Звуки, из которых я создаю музыку, даны нам Богом бесплатно, в отличие от камней, из которых надо строить дом. И кто знает, какое из строений окажется долговечнее?" [Перголези создал знаменитую "Stabat Mater".] Глюк и вельможа Один богатый аристократ написал оперу и показал ее партитуру Глюку, для того чтобы тот оценил его мастерство. Глюк просмотрел партитуру и сказал: "Неплохо, сударь, неплохо, но вы недостаточно бедны, чтобы Ваша опера была близка к совершенству". Рекомендация Однажды в Вене появился бедный молодой человек с рекомендательным письмом от своего первого учителя музыки. Он пришел к венскому капельмейстеру, вручил ему свое рекомендательное письмо и попросил его дать ему уроки контрапункта. Капельмейстер распечатал конверт и с удивлением прочитал: "Этот молодой человек совсем помешался на музыке, считает, что станет великим композитором и скажет свое слово. У него абсолютно нет никакого таланта, и он за всю свою жизнь не сочинит ничего путного". Капельмейстер с непроницаемым выражением лица бросил письмо в камин и согласился дать молодому человеку по имени Иозеф Гайдн несколько уроков контрапункта. Моцарт и Мария Антуанетта Рассказывают, что когда вундеркинд-Моцарт давал свои триумфальные концерты в Вене, он имел возможность осмотреть императорский дворец. В одном из залов мальчик поскользнулся на блестящем паркете и упал. Юная Мария Антуанетта, тогда еще эрцгерцогиня, оказалась поблизости и поспешила ему на помощь. Моцарт поднялся с ее помощью на ноги, привел себя в порядок и с достоинством сказал: "Сударыня, вы очень добры ко мне. Когда я вырасту, я на Вас женюсь". Юная эрцгерцогиня была очень жизнерадостным ребенком и со смехом пересказала этот случай своей матери, императрице Марии Терезии. Императрица заинтересовалась этим случаем, велела привести к ней маленького вундеркинда и спросила, почему он хочет жениться на одной из ее дочерей. Мальчик с достоинством ответил: "Из чувства благодарности, Ваше Величество". Юные гении В возрасте семи лет Моцарт давал концерт во Франкфурте. После концерта к нему подошел четырнадцатилетний юноша и стал восхищаться его игрой: "Ты так здорово играешь! Я никогда не смогу так научиться". Моцарт возразил: "Но это же очень просто, а ты вон какой большой. Попробуй поиграть на разных инструментах, если не получится, то начинай писать ноты..." Юноша немного смутился: "Видишь ли, я тоже пишу, только стихи..." Моцарт восхитился: "Вот здорово! Это же, наверно, еще труднее, чем сочинять музыку!" Юноша возразил: "Отнюдь, это очень легко, да ты попробуй..." Примерно так протекала беседа маленького Моцарта и юного Гёте. Как обратиться? Как известно, к Моцарту мировая слава пришла очень рано. Один вельможа захотел побеседовать с прославленным мальчиком, но не мог решить, как к нему обращаться, на "вы" или на "ты". Наконец, он нашелся: "Мы были во Франции и в Англии? Мы имели большой успех?" Моцарт удивленно прервал его: "Сударь, но я вас нигде кроме Зальцбурга не встречал!" Великодушие гения Один из недоброжелателей Гайдна решил пригласить Моцарта на концерт, в котором исполнялись произведения столь нелюбимого им композитора. Во время исполнения одного из сомнительных с его точки зрения мест он прошептал Моцарту: "Я бы так никогда не написал!" Моцарт легко согласился: "Да, и я тоже. К великому сожалению, столь чудные мелодии никогда бы не смогли прийти мне в голову". Ну, и племянница! У Руже де Лиля, автора "Марсельезы", был брат, который во время Французской революции сделал неплохую карьеру и дослужился до звания бригадного генерала. Со временем славный республиканский генерал стал нежелательной личностью и был отправлен в отставку. На вопрос о причине своей опалы он отвечал, что его подвела племянница. "Какая племянница?" - удивлялись собеседники, - "Откуда?" На что отставной генерал отвечал: "Ну, как же! Ведь мой родной брат является отцом "Марсельезы"!" Когда певец плох Следующую историю связывают с именами множества известных композиторов: Верди, Вагнер, Керубини и др. На генеральной репетиции оперы исполнитель главной партии очень старался, но таланта ему явно не хватало. После окончания репетиции директор театра подошел к композитору и сказал: "Певец очень старался, вы бы приободрили его немного". Композитор согласился, и когда певца подвели к нему, он протянул ему свою руку и сказал: "Я не сержусь на вас!" Плагиат Однажды Бетховен присутствовал на опере Паэра "Леонора". После спектакля автор спросил, как находит Бетховен его сочинение. Тот ответил: "Ваша опера мне так понравилась, что я, пожалуй, напишу к ней музыку". Так появилась на свет знаменитая опера Бетховена "Фиделио".

Классно, но используемо только в индивидуальных поединках.

Ножик для рубки мяса клевый! Не стыдно соседу показать... А без щита, куда ж... Девки засмеют...