Yorik

Два дня, 28 и 29 сентября 1784 года, Фонвизины осматривали достопримечательности Вероны, а также собрания картин, статуй и древностей, находящиеся в городе. Большое впечатление на Дениса Ивановича произвел древний амфитеатр, вмещавший 22000 человек, и картины Паоло Веронезе (1528-1588), хранившиеся в Георгиевском монастыре. На Piazzo del crucifixo Фонвизины подивились игре в мяч ракетками. Осмотрев несколько садов, Денис Иванович отмечает, что "сады на севере несравненно лучше", - но на этот раз он поясняет свою оценку: "Здесь оставляют все натуре, которая иногда требует помощи и от искусства; а у нас на севере искусством и радением награждают недостатки натуры и подражают красоте ее". Но и в прекрасной Вероне, наполненной картинами замечательных мастеров, Фонвизин находит недостатки: "Весь сей день [29 сентября] наслаждались мы зрением прекрасных картин и оскорблялись на каждом почти шагу встречающимися нищими". От нищеты Фонвизин переходит к недостаткам правления: "Не понимаю, за что хвалят венециянское правление, когда на земле плодоноснейшей народ терпит голод". Алчностью местных правителей Денис Иванович объясняет и качество местного хлеба: "Мы в жизни нашей не только не едали, даже и не видали такого мерзкого хлеба, какой ели в Вероне и какой все знатнейшие люди едят. Причиною тему алчность правителей. В домах печь хлебы запрещено, а хлебники платят полиции за позволение мешать сносную муку с прескверною, не говоря уже о том, что печь хлебы не смыслят". Выражать же недовольство властями местные жители не рискуют, ибо это сурово карается законом и теми же властями. Напоследок, рассказывая о Вероне, Фонвизин пишет о мучивших его запахах: "Верона город многолюдный и, как все итальянские города, не провонялый, но прокислый. Везде пахнет прокислою капустою. С непривычки я много мучился, удерживаясь от рвоты. Вонь происходит от гнилого винограда, который держат в погребах; а погреба у всякого дома на улицу, и окна отворены". Да, везде в Европе, Дениса Ивановича достают запахи, и только в России он ничего неприятного не чувствует. Недаром говорят, что свое г... не пахнет. 30 сентября Фонвизины покинули Верону, но произошло это только перед самым обедом, так как с утра они "успели сбегать" в Георгиевский монастырь, чтобы еще раз насладиться картинами Паоло Веронезе. Ужинали наши путники в Мантуе, но переночевать там они не решились, "потому что в Италии в трактирах по местечкам ночевать мерзко". Рано утром 1 октября Фонвизины прибыли в Модену и все утро проспали. Днем Фонвизин осмотрел местную картинную галерею, которая произвела на Дениса Ивановича самое благоприятное впечатление. А ночью на город обрушился сильнейший ураган и перебил в домах множество стекол. Денису Ивановичу казалось, что и дома могут обрушиться, но обошлось. На следующий день Фонвизин отвез в картинную галерею и жену. Кроме картин путешественникам показали и редкие манускрипты XV и XVI веков. Особенно понравились Фонвизину Библия, молитвенник и произведения Данте: "На полях каждого листа миниатюры прекрасные, и колорит такой яркий, как будто бы сегодня писаны были". После обеда Фонвизины покинули Модену и под вечер уже были в Болонье. Пока они ужинали местные музыканты устроили под окнами такой концерт, что путешественники заслушались, и Денис Иванович дал музыкантам четверть рубля. Забегая немного вперед, скажу, что после такой щедрой оценки своего мастерства болонские музыканты стали давать Фонвизиным концерты под окнами каждый вечер. 3 октября Фонвизины посетили Болонский университет, от которого Денис Иванович пришел в полный восторг. Он считает, что про это учреждение можно написать целую книгу, но сам провел там всего 3.5 часа, правда, с большим удовольствием и пользой. Особенно ему понравился анатомический кабинет. Из университета Фонвизины поехали в кафедральный собор, в церковь Мендиканти и далее по всем наиболее известным дворцам и церквям "и везде находили сокровища неизреченные". Фонвизин сообщает, что они имели счастье видеть картину Гвидо Рени (1575-1642) "Распятие апостола Петра" и отмечает, что "многие знатоки почитают сию картину первою в свете, потому что в ней все части искусства соединены совершенно". Однако своего отношения к этой картине Фонвизин более явно не выразил. Скорей всего, он не разделял мнение этих знатоков. Дворцы Болоньи принадлежат знатным частным лицам или сенаторам и наполнены огромным количеством старинных картин. Все эти сокровища передаются из поколения в поколение по строго установленному порядку: "Они сохраняются в фамилиях по завещаниям, ибо великих мастеров картины владельцы оставляют своим наследникам по духовным, кои утверждены судебным порядком и в коих именно изъяснено запрещение не выпускать сих картин из фамилии". Так как это был канун дня св. Петрония, то Фонвизины зашли в церковь этого святого, которая является одной из крупнейших в Италии. На вечерне присутствовали сразу два кардинала, а слух радовала органная музыка. Из церкви Фонвизины поехали в Оперу Буфф, а оттуда домой, где их уже поджидали вчерашние музыканты. Насыщенный выдался денек у Дениса Ивановича! 4 октября Фонвизин с утра осмотрел 6 церквей и дворец Грасси, а потом вместе с женой они осмотрели еще несколько дворцов, посетили праздничную обедню, но особое восхищение у них вызвал дворец Рануцци. Вечер Фонвизины провели дома и слушали уже традиционный концерт. 5 октября прошло в осмотре многочисленных церквей и дворцов, а также прочих достопримечательных мест. Отвезя жену домой, Фонвизин снова посетил Болонский университет, а после обеда они осмотрели еще один дворец и отправились гулять загород. За день Фонвизины так нагулялись, что спали как убитые и никакой музыки уже не слышали. 6 октября Фонвизины отдыхали, переваривая увиденное, а 7-го Фонвизин посетил еще несколько церквей и мастерских местных живописцев. После обеда наши путешественники покинули Болонью, которая Фонвизину очень понравилась, но вы, уважаемые читатели, уже хорошо знаете Дениса Ивановича, так что вас не слишком удивит его следующий отзыв: "Сей город вообще можно назвать хорошим, но люди мерзки. Редкий день, чтоб не было истории. Весьма опасно здесь ссориться, ибо мстительнее и вероломнее болонезцев, я думаю, в свете нет. Мщение их не состоит в дуэлях, но в убийстве самом мерзостнейшем. Обыкновенно убийца становится за дверью с ножом и сзади злодейски умерщвляет. Самый смирный человек не безопасен от несчастия. Часто случается, что ошибкою вместо одного умерщвляют другого. Болонья подвержена также землетрясениям. Четыре года назад город потерпел много". Интересно, где Фонвизин почерпнул такую информацию? Удивляет также и то, что в Болонье Фонвизина не раздражали никакие запахи. Отмечу все-таки, что наш любимый Денис Иванович не очень хорошо разбирается в живописи. Поясню это на простом примере. Гете, который первый раз посетил Болонью в 1786 году, помимо живописи Гвидо (к которой великий поэт отнесся очень снисходительно), значительно больше внимания уделил святой Цецилии кисти Рафаэля и картинам Пьетро Перуджино (1452-1523). В Болонью ведь многие известные путешественники прибывали только для того, чтобы иметь возможность своими глазами увидеть один из самых известных шедевров Рафаэля, а Фонвизин этих имен,– Перуджино и Рафаэля, – даже не упоминает. Странно!

Революция приближается Ожерелье королевы, несомненно, нанесло сильный удар по королевской власти, но существовали и другие причины, расшатывавшие основы государственности, например, ужасное состояние финансов государства. Следует сказать, что примерно в это же время по королевской власти сильнейший удар нанес и Шарль де Калонн (1734-1802), который с 1783 года был генеральным контролером финансов. К моменту его назначения на должность годовой дефицит Франции составлял 50 миллионов ливров, и значительная его часть возникла из-за непомерных расходов короны. Деньги уходили не только на борьбу за колонии и на помощь США в войне за независимость. Много средств уходило на покупку недвижимости (дворцы, замки и пр.) и на уход за ней, а также на многочисленные выплаты придворным и приближенным лицам. Очень много. Вводить новые налоги не представлялось возможным. Меры, направленные на экономию средств, прелагавшиеся в свое время Тюрго (1727-1781) и Неккером (1732-1804), не встретили одобрения у короля и двора, так что Калонн прибегнул к политике займов. В конце 1783 года был объявлен заем в 100 миллионов ливров, в 1784 году – в 125. Вначале эта политика имела успех, так что Калонн даже обещал в скором времени сократить ежегодный дефицит бюджета, но сильнейший неурожай 1785 года (опять 1785 год!) и, соответственно, большое недополучение налогов, сорвали его планы. Пришлось прибегнуть к экстренному займу еще в 80 миллионов ливров, но и при этом условии Калонн сообщил королю, что ожидается дефицит бюджета в 114 миллионов ливров. Требовались срочные реформы, которые были бы направлены на реорганизацию государственного аппарата, сокращение расходов двора и отмену многочисленных и неоправданно больших пенсионов. Только такие быстрые и жесткие меры могли как-то выправить ситуацию, но Калонн не нашел понимания и поддержки ни у короля, ни у знати, а следовательно, и у спешно собранного собрания нотаблей. Тогда, предчувствуя свое скорое падение, Калонн решился на неслыханный по тем временам шаг и опубликовал цифры о размерах государственного долга и ежегодного дефицита государственного бюджета. Опубликованные цифры ошеломили всю Францию. Оказалось, что за время правления Людовика XVI государственный долг вырос на астрономическую сумму в 1 (один) миллиард 250 миллионов ливров. Все были поражены: кем и на что израсходованы такие чудовищные суммы денег? Ответ нашелся почти сразу же – королева! Она одна виновата во всем! Все же прекрасно знают, что лично король ведет довольно умеренный образ жизни. А вот его царственной шлюхе дарят драгоценное ожерелье за миллион шестьсот тысяч ливров. Ей покупают и перестраивают замки Сен-Клу и Рамбуйе, каждый из которых обходится в несколько десятков миллионов. А сколько денег уходит на содержание ее многочисленных любовников и любовниц, которых она осыпает не только дорогими подарками, но и весьма солидными пенсионами! Целой шайке ее прихлебателей, замешанных в самом гнусном разврате, достаются многочисленные теплые и доходные должности. А еще говорят, что она посылала своему брату Иосифу II на ведение войны сто миллионов! Вот куда уходят деньги! Вот кто виноват в том, что обесцениваются бумажные деньги, что дорожает хлеб и все остальное! Это развратная "австриячка" со своими фантастическими тратами во всем виновата. Марию Антуанетту повсюду начинают называть "мадам Дефицит", и на Францию обрушивается новый поток сочинений, памфлетов и "разоблачений". Де Мерси (1727-1794) прекрасно понимает сложившуюся ситуацию и доносит в Вену: "Что при этом чудовищно растет, так это возбуждение умов. Можно сказать, что агитация постепенно охватила все классы общества, и это лихорадочное беспокойство дает парламенту силы упорствовать в своих требованиях. Трудно поверить, с какой дерзостью, открыто, даже в общественных местах, высказываются о короле, принцах и министрах, критикуют их расходы, самыми черными красками расписывают расточительство двора и настаивают на необходимости созыва генеральных штатов, как если бы страна была без правительства. Какими-либо мерами наказания пресечь эту свободу речи сейчас уже невозможно, ибо лихорадка стала столь всеобщей, что даже если тысячи людей бросить в тюрьмы, это не улучшит положения, а ухудшит его, так как вызовет гнев народа, восстание при этом вспыхнет непременно". Никаких верноподданнических чувств после всех этих событий французы к своей королеве уже не испытывают. Вскоре после процесса об ожерелье королева появилась в своей ложе в театре, но ее там так ошикали, что с тех пор Мария Антуанетта театр больше не посещает. В Салоне мадам Виже-Леббрен (1755-1842) выставила написанный ею портрет Марии Антуанетты, но из-за боязни публичных оскорблений этого портрета его пришлось снять. Наконец, лейтенант парижской полиции в деликатных выражениях дал понять королеве, что ей на некоторое время следует воздержаться от поездок в Париж, так как нельзя поручиться за ее безопасность. Только теперь королева начала, наконец, понимать всю меру ответственности королевской власти и осознавать все упущенные возможности. Она значительно сокращает свои личные расходы и прекращает азартные игры. Это дает экономию за год в один миллион ливров. Прекращаются все работы в Сен-Клу, а несколько других замков спешно продаются. Мария Антуанетта теперь не посещает никаких балов и маскарадов, не ездит даже в театр. Упраздняются многочисленные ненужные, но весьма доходные, должности, которые занимались, в основном, приближенными ее фавориток. Но все эти люди, которых она многие годы осыпала благодеяниями, ничего не желают понимать, и открыто поднимают свой голос против королевы, усиливая и без того мощный поток клеветы на нее. Мария Антуанетта проявляет последовательность и отстраняет от себя графиню де Полиньяк и всю ее клику. Вновь приближены старые советчики де Мерси и Вермон. Только теперь Мария Антуанетта начинает понимать всю ценность тех советов, которые ей давала ее покойная мать. Но… Слишком поздно! Уже слишком поздно, и ничего нельзя поправить. После Калонна король под влиянием Марии Антуанетты назначил на эту должность (генерального контролера финансов) Ломени де Бриенна (1727-1789), но этот выбор оказался не слишком удачным. Меры нового министра не имели никакого успеха и вызвали лишь всеобщее недовольство. В эти же дни Мерси делает такую запись о положении в стране: "Когда расточительство и легкомыслие истощили королевскую казну, поднялся крик отчаяния и страха. Тогда министры финансов обратились к убийственным мерам, таким, например, как недавний выпуск неполноценной золотой монеты или введение новых налогов. Эти кратковременно действующие средства слегка и ненадолго уменьшат трудности, государственные же мужи с поразительной легкостью из положения безысходного отчаяния переходят в состояние величайшей беспечности. Безусловно, по бесхозяйственности и злоупотреблениям существующее правительство перещеголяло старое, и невозможно себе представить, чтобы это состояние вещей осталось без изменений и далее, обязательно следует ждать катастрофы". Нужны какие-то срочные и кардинальные меры, чтобы спасти положение, но никто не знает, какие. В августе 1788 года де Бриенна убирают, и королева советует вновь призвать швейцарского банкира Жака Неккера, который был в свое время так обижен. Мария Антуанетта лично уговаривает Неккера, и тот соглашается принять назначение на пост генерального контролера финансов. Всем кажется, что наконец-то найден человек, который может спасти страну. И двор, и народ ликуют. Только Марию Антуанетту мучают какие-то мрачные предчувствия, и 28 августа 1788 года она пишет де Мерси: "Я трепещу при мысли, что это я настояла на его возвращении. Мой рок – приносить несчастья, и если вновь коварные интриги помешают ему осуществить задуманное для спасения королевства, или же он нанесет ущерб авторитету короля, меня возненавидят еще больше". В эти же годы на Марию Антуанетту обрушились и личные беды и несчастья. В 1777 году в возрасте одиннадцати месяцев умерла ее дочь София Беатриса. А в 1788 году обнаружились признаки серьезной болезни у ее старшего сына, дофина Людовика Жозефа (1781-1789), который умер через месяц после созыва Генеральных штатов в 1789 году. Генеральные штаты тем временем провозглашают себя Учредительным собранием, то есть присваивает себе право распоряжаться устройством страны и ее будущим, а в Версале ни о чем не подозревают, как будто в стране ничего особенного и не происходит. 14 июля 1789 года после нескольких часов осады восставший народ берет штурмом Бастилию. В дневнике же короля за этот день записано лишь: "Rien" ("Ничего"). Вот в ночь на 15-е июля в Версаль на взмыленной лошади примчался герцог де Лианкур (1758-1792) с сообщением о событиях в Париже. Ему с трудом удалось убедить прислугу, что короля необходимо немедленно разбудить. Полусонному королю герцог докладывает: "Бастилия взята штурмом, комендант убит! Его голову носят на острие пики по городу!" До испуганного короля что-то доходит: "Но ведь это мятеж!" Герцог де Лианкур сухо поправляет короля: "Нет, сир, это Революция". На этом месте мне хотелось бы завершить серию очерков о М.А., надменной "австриячке", которая своим легкомысленным поведением немало способствовала падению королевской власти во Франции. Конечно же, не одна она виновата в случившемся, но волею судьбы ее роль была выдвинута на первый план. Последующие события, начиная с созыва Генеральных штатов, - Революция, террор, гибель королевской семьи и прочее, достаточно хорошо известны и описаны, поэтому мне не хочется затрагивать такие избитые темы. Но еще одну из граней жизни Марии Антуанетты, мне кажется, осветить все же стоит. Я имею в виду графа Акселя Ферзена (1755-1810), - насколько мне известно, единственного реального любовника королевы.

“Кто не пожелал бы стать предметом зависти, друзья? Очевидно, что ничего не стоит тот человек, который не вызывает [к себе] зависти. К слепому чувствует сострадание каждый, кто его увидит, но никто ему не завидует”. “Добродетель благоразумной жены — не оскорблять своего мужа”. “Труд [есть деньги], за которые боги продают нам все блага”. “Бездельник, не думай о мягком, чтобы не получить жесткого”. “К живущим далеко отправляйся в великолепной одежде. Тогда многим покажешься ты умным, хотя бы вовсе не имел ума”. “На словах ты все хорошо выполняешь, а на деле плохо”. “Самое лучшее — обладать природными дарованиями, а затем учиться”. “Мудрый муж должен думать не после [дела], но заранее”. “Не показывай себя раздраженным пустяками”. “Не гнев, но рассудок должен господствовать”. “Никто в состоянии гнева ничего не решает как следует”. “Кого вовсе не преследует несчастье, и кто имеет достаточные средства к жизни, но при этом не доставляет своей душе ничего хорошего и прекрасного, того отнюдь я не назову счастливым, но скорее [назову его] дурным стражем прекрасных сокровищ”. “Наилучший муж — тот, у которого наименьше недостатков: дело в том, что нет никого без вины, нет никого, кто бы не заслуживал порицания”. Следующие несколько фрагментов многие ученые считают относящимися к псевдо-эпихармовым сочинениям. Так у Тертуллиана (II-III вв. по Р.Х.) находим следующее место: “Впрочем, Эпихарм вместе с Филохором Афинским из всех видов предсказания приписывают сновидениям даже наибольшее значение. Далее, так как нельзя произвольно вызвать сон [ведь и Эпихарм держится этого мнения], то каким образом какое-нибудь сновидение будет своей собственной причиной?” Климент Александрийский (?-217 г. по Р.Х.) приводит такие цитаты: “Автор комедий Эпихарм говорит о разуме в “Государстве” следующим образом:“Человеческая жизнь очень нуждается в счете и числе. Мы живем числом и счетом. Ибо это сохраняет [жизнь] смертных”. Затем он [вполне] определенно прибавляет: “Разум направляет людей по правильному пути и всегда он их сохраняет. У человека есть свой рассудок, существует также и божественный разум. Человеческий же разум произошел от божественного, и он доставляет каждому средства к жизни и питание. Божественный же разум сопутствует всем искусствам, ибо только он научает людей делать все то; что должно [им] быть полезным. Дело в том, что ни одного искусства не открыл человек, но все они открыты богом”. Цензорин (III в. по Р.Х.) цитирует медицинские сочинения Эпихарма: “Вопреки ему [Еврифону Книдскому], почти все, следуя Эпихарму, утверждали, что рождающиеся на восьмом месяце [беременности] нежизнеспособны”. А Колумелла (I в. по Р.Х.) больше интересуется ветеринарным искусством Эпихарма: “Эпихарм же Сиракузский, сделавший весьма тщательную запись лекарств для животных, утверждает, что драчливый баран укрощается, если ему пробуравить рога возле ушей в изгибе”. Плиния Старшего (23-79 гг. по Р.Х.) интересуют и медицина, и ветеринария. В одном месте он пишет: “По мнению Эпихарма, при болезнях шулят (яичек) и половых членов весьма полезно прикладывать капусту и т. д.” И немного далее он снова ссылается на Эпихарма: “Против укуса бешеной собаки достаточно приложить ее [лесную капусту], но лучше если [приложить ее] с соком растения асафетиды и с острым уксусом. Также собаки умирают, если ее дать им в мясе”. Есть также эпиграмма, которую древние авторы относили к Эпихарму: “Я — труп. Труп же есть навоз, навоз же есть земля. Если же земля есть Бог, То я не труп, но Бог”. Закончить данный очерк я хочу словами Алкима, которые он вложил в уста Эпихарма [по свидетельству Диогена Лаэртского], указывая на то, что Платон многое позаимствовал у нашего героя: “А что сам Эпихарм знал о своей мудрости, можно видеть из тех [его слов], в которых он предсказывает [появление] подражателя [себе]:“Как я думаю (а что я думаю, то знаю я наверно), об этих моих словах еще будет некогда речь. [Придет] некто, который возьмет их, освободит от того стихотворного размера, который они теперь имеют, облечет их в пурпуровую одежду и разукрасит красивыми выражениями. Сам непобедимый, он [в своих сочинениях даст оружие], которым легко победить других”. P.S. В качестве постскриптума хочу сформулировать свое мнение об учении Эпихарма, вернее, о том, в каком виде оно было изложено самим ученым. В самом начале своей деятельности Эпихарм создавал труды по медицине и ветеринарии и практически работал в этих же областях – он не был чистым теоретиком. Пришлось в своей жизни Эпихарму разбираться и в различных сельскохозяйственных вопросах, так что его кругозор непрерывно разрастался, и нет ничего удивительного в том, что на каком-то этапе своей жизни наш герой занялся еще и философскими вопросами. Разнообразие и противоречивость существовавших философских школ вынудили Эпихарма к попытке создать собственное учение, которое объединяло бы крайние течения философских учений (Гераклита, Ксенофана и Пифагора). Эта попытка ему удалась, и Эпихарм изложил свое учение в недошедшем до нас сочинении. Но это сочинение не принесло Эпихарму особых лавров, так что после переселения в Сиракузы уже в зрелом возрасте он начал литературную работу, которая принесла ему славу отличного поэта и создателя сицилийской комедии. Открыто заниматься философией при тиранническом образе правления Эпихарм не захотел, справедливо опасаясь возможных репрессий, но зато он мог смело включать основные элементы своего учения в уста персонажей различных комедий. Этот ход оказался настолько удачным, что именно он и принес Эпихарму славу мудреца и великого философа. Слава Эпихарма, как комедиографа, оказалась настолько велика, что многие ученые считают его просто автором комедий, не уделяя никакого внимания вкладу Эпихарма в мировую философию. Загляните, уважаемые читатели, в различные словари, например, в энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, и вы сможете убедиться в справедливости моих слов. Там написано следующее: “Эпихарм, писатель (Epicharmos) - греч. драматический писатель V в. до Р.Х.; род. на о-ве Косе, жил в Сицилии при дворе Гиерона. Писал комедии, в которых усовершенствовал древние сицилийские мимы, связав одним действием их ранее бессвязные картины и диалоги. Считается изобретателем акростиха. Сохранились только отрывки его комедий”. И это все.

Анекдоты о правителях Древнего мира Благодарность Дария Когда Дарий, сын Гистаспа, ещё не был царем, а был частным человеком, Силосонт, брат известного самосского тирана Поликрата, подарил ему гиматий [верхняя одежда древних греков]. Поликрат изгнал Силосонта с Самоса, но Дарий, став царем, не забыл оказанной ему услуги, и после смерти Поликрата передал Самос Силосонту. Смерть Павсания Когда эфоры решили арестовать знаменитого спартанского царя Павсания, командовавшего союзническими греческими войсками в битве при Платеях, 479 год до Р.Х., за изменнические сношения с персами, он сумел бежать и укрылся в храме Афины. Тогда эфоры приказали замуровать храм, и Павсаний умер там голодной смертью. Только перед самой его смертью тело царя было вынесено из храма, чтобы не осквернять храм смертью, где он сразу же и умер. Рассказывают, что его тело даже не разрешили похоронить в родной земле. Ободрение Дионисия Когда карфагеняне осадили Сиракузы, тиран Дионисий впал в отчаяние и даже помышлял о бегстве. Один из его друзей, Эллопид, сказал ему: "Дионисий, твоя власть будет тебе прекрасным погребальным покровом". Пристыженный Дионисий воспрял духом после этих слов. Он не только во главе своего малочисленного войска изгнал врагов, но и значительно расширил свои владения. В частности, против 150 карфагенских триер сиракузяне смогли выставить только девять своих, но тем не менее сумели разгромить вражеский флот. Они явно воевали не числом, а умением. Продолжение в Македонии Эта история осталась в памяти греков и имела продолжение. Когда варвары разбили войско македонского царя Аминты III, он отрекся от царства и хотел бежать из страны. В это время кто-то напомнил ему слова Эллопида. Эти знаменитые слова возымели своё действие. Царь с небольшим отрядом сначала укрепился в горах, а потом сумел и отвоевать своё царство. Осел и фараон В Египте официальный титул персидского царя Артаксеркса III Оха "великий фараон" писался и произносился сходно со словосочетанием "фараон-осёл", что служило пищей для многочисленных насмешек. Рассказывают, что разгневанный царь, узнав об этом, приказал принести в жертву ослу священного быка Аписа, что, по мнению египтян, было страшным святотатством. Убийство Артаксеркса Говорят также, что евнух Багой, по происхождению египтянин, возненавидел Оха за этот нечестивый поступок, убил его (отравил), разрубил тело царя на куски и бросил их на съедение кошкам. В царской же усыпальнице был похоронен не Артаксеркс, а кто-то другой. Из бедренных костей царя Багой сделал рукоятки для мечей. Болезнь Гиерона Сицилийский тиран Гиерон, когда он был еще частным человеком, отличался редкостной необразованностью и невежеством. Заболев, он пристрастился к наукам, и использовал вынужденный досуг для ученых бесед. Выздоровев, он общался с такими выдающимися людьми, как Симонид Кеосский, Пиндар и Вакхилид. Тиран Гелон Когда сиракузский тиран Гелон в 480 году до Р.Х. победил карфагенян при Гимере, изгнал их с острова и стал владыкой всей Сицилии, он безоружным вышел на рыночную площадь и объявил, что передает власть гражданам этого города. Жители Гимеры отказались от этого предложения на том основании, что Гелон больше заботится о народе, чем это обычно бывает при единоличном (единовластном) правлении. Поэтому в храме сицилийской Геры была поставлена статуя, изображавшая безоружного Гелона, а подпись под ней рассказывала о его благородном поступке. Заговор против Гелона Аналогичный случай рассказывали про Гелона и в Сиракузах. Однажды он узнал о готовящемся против него заговоре, созвал народное собрание и отправился туда в полном вооружении. Сначала он дал отчет о своей деятельности, а потом сообщил о заговоре. Тут Гелон снял с себя доспехи и сказал: "Вот я стою перед вами в одном хитоне - поступайте со мной как знаете". Сиракузяне постановили выдать заговорщиков Гелону и сохранить за ним всю полноту власти. Однако он предоставил народу самому расправиться с заговорщиками. В память о его справедливом правлении сиракузяне поставили Гелону статую, изображавшую его в одном хитоне. Гиерон едет в Олимпию Во время вторжения Ксеркса в Грецию Гиерон отказался помогать грекам, так как те отказались предоставить ему верховное командование. Когда же Гиерон прибыл со своими конями в Олимпию для участия в играх, Фемистокл при всеобщем одобрении не позволил ему этого сделать, сказав, что тот, кто не разделил со всеми величайшей опасности, не должен принимать участия в празднестве.

Немцы уже решили, что раз их дело правое, то Бог уже дал им победу, но не тут-то было. Вот "люди короля, не ведая хитрости, в сильнейшем порыве устремились за ними", - т.е. за убегавшими венграми, и вдруг – какой сюрприз! – "те внезапно все разом выскочили из засады и вот: те, кто казались уже побеждёнными, сами перебили победителей". Разгром был сокрушительным и оказался полной неожиданностью для командования объединенных сил немцев: "Сам король с удивлением увидел, что он из победителя вдруг стал побеждённым, и тем тяжелее было для него это несчастье, чем менее он его предвидел". Лиутпранд дает яркую картину поражения немцев и пишет, что наблюдатель "увидел бы лес и поля, всюду покрытые павшими, ручьи и реки, ставшие красными от крови; ржание коней и звуки труб внушали бегущим всё больший и больший страх, одновременно возбуждая дух преследователей". После такой крупной победы венгры "прошли земли баварцев, швабов, франков и саксов, всё предавая огню. Не было никого, кто ожидал бы их прихода в местах иных, нежели те, что наиболее укреплены самой природой и немалым трудом; на несколько лет народ стал их данником". Конец описания битвы у Аугсбурга После этой победы венгры еще сорок пять лет совершали почти ежегодные набеги на немецкие земли и почти никогда не встречали достойного отпора. Кроме того, венгры не забывали про Италию, а также совершали набеги на Византию и ее союзников. Четкой хронологии этих набегов не существует, значительных столкновений, судя по всему, почти не было, так что я отмечу лишь те события, сведения о которых дошли до нас в сохранившихся источниках. В немецких землях организацией отпора венграм занялся в ближайшую четверть века Генрих I Птицелов (876-936), который в 912 году стал герцогом Саксонии, а в феврале 919 года был избран королем Восточно-Франкского королевства. Генрих с самого начала согласился платить дань венграм, так как у него не было армии, способной противостоять венграм: пехота состояла из ополчения, а конницы не было вовсе. Но венгры не забывали про Саксонию, и в 924 году совершили особенно сильный набег на владения Генриха I – то ли за ним числились недоимки по дани, то ли венгры решили увеличить поборы. Видукинд сообщает, что "вновь по всей Саксонии пошли венгры, они предавали огню города и селения и совершали повсюду такое кровопролитие, что угрожали величайшим опустошением. Король же находился в крепости города под названием Верлаон. [Верле близ Бургдорфа-на-Одере]. Ибо [в борьбе] против столь жестокого племени, [как венгры], он не мог положиться на воинов, еще неопытных и привыкших [лишь] к внутренней войне. Какую резню учинили в те дни [венгры], сколько они сожгли монастырей, об этом, полагаем, лучше умолчать, чем вновь повторять описание наших бедствий". Генрих был вынужден заключить мир с венграми на десять лет и согласился платить наложенную ими дань. Он явно уступил силе, но Видукинд пытается выставить короля в более выгодном свете и приводит явно вымышленную версию о заключении мира с венграми. Он утверждает, что саксам удалось захватить в плен одного из венгерских вождей. Венгры очень хотели выкупить знатного пленника и предлагали за него груды золота, но Генрих, якобы, не соглашался на это, а отпустил пленника лишь после заключения перемирия на десять лет. Ага! И согласился при этом сам платить дань венграм в течение десяти лет! Что-то у Видукинда не очень вяжутся концы с концами в этой истории, однако сотни статей и сайтов и в наши дни беззаботно пересказывают эту сказочку. Некоторые историки полагают, что мир в Верле был заключен в 926 году, потому что в 924 году венгры совершили особенно сильный набег на Италию. Но я полагаю, что одно другому не мешает, так как в одном набеге, как я уже говорил ранее, обычно участвовали воины одного-двух племен. У венгров было достаточно сил, чтобы совершить два одновременных набега на разные местности. В Италии король Беренгар I Фриульский (850-924), как я уже говорил, заключил союз с венграми еще в 904 году и время от времени призывал их на помощь в борьбе со своими врагами, но венгры и так каждый год наведывались в Италию. Призвал Беренгар венгров и в 921 году, когда его враги собрались близ Брешии для обсуждения планов низложения Беренгара и координации своих действий. Во главе заговорщиков стояли маркграф Адальберт (маркграф Иевреи, ?-923), пфальцграф Одельрик (?-921) и граф Гизельберт (граф Бергамо, ?-929). Беренгар же встретил венгров около Вероны, почти в 50 милях от Бреши, и "обратился к венграм с просьбой, если они его любят, напасть на его врагов". Венгры с удовольствием приняли это предложение и, по словам Лиутпранда, "будучи весьма кровожадны и воинственны, поспешно взяв у Беренгара проводника, зашли к мятежникам с тыла по неведомым тропам и набросились на них с такой скоростью, что у тех не было времени ни надеть доспехи, ни взяться за оружие. Многие были взяты в плен, многие убиты; тогда же погиб, мужественно защищаясь, пфальцграф Одельрик, а маркграф Адальберт и Гизельберт живыми попали в плен". Однако Адальберт проявил завидную изобретательность. Он успел сбросить с себя перевязь, дорогие одежды и все золотые украшения и переоделся в одежду простого воина – одного из своих вассалов. Венгры его не опознали, а свои не выдали, так что Адальберт смог внушить врагам версию о том, что он скромный вассал графа, но в замке Кальцинат за него дадут некий выкуп. Венгры отправили маркграфа в этот замок, где Адальберта выкупил за очень незначительную сумму его собственный вассал по имени Лев. Гизельберт же был живым и невредимым доставлен к Беренгару, где сильно опозорился: перед всем честным народом с него свалились штаны, когда он бросился на колени перед королем. [Нижнего белья у мужчин тогда не было.] Беренгар отпустил его с миром, но Гизельберт тут же объединился с Адальбертом и вступил в новый заговор против короля. Набеги венгров на Италию продолжались и далее, но особо примечательным по своим масштабам был набег 924 года. Лиутпранд сообщает, что "они [венгры] окружили стены города Павии валом и, разбив вокруг неё палатки, закрыли гражданам вход и выход. Последние, из-за грехов своих, не могли ни оказать им сопротивление, ни смягчить дарами. И сгорела несчастная, а некогда прекрасная Павия в 924 г. от воплощения Господня, 12 марта, 12 индикта, в пятницу, в третьем часу. Я умоляю вас и каждого, кто прочтёт эти строки, милосердно почтить память тех, кто сгорел там". Затем венгры, грабя, рассыпались по всей Италии и, собрав большую добычу, вернулись восвояси. По другой версии, венгры в тот год из северной Италии направились в Испанию, но в южном Провансе были истреблены. Во время этого набега венгров междоусобицы в Италии не прекращались перед лицом страшного внешнего врага, и 7 апреля 924 года был убит заговорщиками король Беренгар I. Набеги на Италию венгры производили практически ежегодно и известно, например, что в 926 году они дошли до Рима и разграбили его окрестности. Чтобы закончить с сообщениями о вторжениях венгров в Италию, скажу, что в 936 году король Гуго (880-948) откупился от венгров, заключил с ними мир и дал проводника в Испанию до Кордовы. Однако до Испании венгры в том году так и не добрались, так как, по словам Лиутпранда "три дня им пришлось идти по безводной и пустынной местности; полагая, что их кони, да и сами они погибнут от жажды, они убили уступленного им королём Гуго проводника и вернулись домой гораздо быстрее, нежели уходили". Известно, что и Беренгар II (900-966) в 946 году откупился от венгров большой суммой денег. Но хитрый правитель платил не из собственных средств, а из церковных денег, за что его летописцы осудили.

Необычная женитьба Винченцо II В 1581 году будущий третий герцог Мантуи Винченцо I Гонзага (1562-1612) женился на четырнадцатилетней Маргарите Фарнезе (1567-1643) из Пармы. Однако через несколько дней после пышной свадьбы произошло неожиданное событие: врачебный консилиум вынес решение, что новобрачная не может стать женой без специальной хирургической операции, которую сами члены консилиума провести не в состоянии. Рыдающую Маргариту отправили домой, и два года вся Италия с интересом наблюдала за серией медико-церковных совещаний, посвященных этой проблеме. Наконец, папа назначил кардинала Карла Борромео (1538-1584) арбитром в этом деле. Борромео решил после консультаций с врачами, что Маргариту следует отправить в монастырь. Так в 1583 году появилась сестра Маура Люцения, дожившая до семидесяти шести лет и пережившая всех участников данной истории. Уход Маргариты Фарнезе со сцены позволил Виченцо Гонзага задуматься о новом браке. В невесты ему была выбрана Леонора де Медичи (1567-1611), дочь Франческо (1541-1587), великого герцога Тосканы. Однако история с неудачным браком Винченцо породила множество слухов об импотенции герцога Мантуи. Великая герцогиня Бианка Капелло (1548-1587), давно точила зуб на мантуанских правителей, а потому настояла на том, чтобы перед заключением брачного контракта Винченцо доказал свою мужскую состоятельность. Ситуация - как в какой-нибудь плохой комедии! Винченцо и его отец Гульельмо (Вильгельм, 1538-1587) согласились на это странное требование, несмотря на возражения Рима, на которые никто не стал обращать внимания. По плану Бианки Винченцо должен был провести ночь с девицей, которую ему подберут Медичи. За поиски такой девицы взялся близкий друг семейства Медичи Альфонсо д’Эсте (1476-1534). В Ферраре Альфонсо нашел вдову известного архитектора Пирро Лигорио (1510-1583), которая жила в бедности со своими дочерьми. Он объяснил ситуацию вдове и сказал, что Медичи выделят такой девушке приличное приданое, но вдова и ее дочери предпочли жить в бедности. Тогда Альфонсо отыскал в одном религиозном заведении Феррары некую благочестивую девицу, которая согласилась на предложенные условия, но дополнительно потребовала, чтобы ее прилично одели и поселили в городе, а в процессе ожидания "испытателя" ее должны сопровождать четыре матроны и охранники для защиты ее чести. Но и тут произошла осечка. Когда Виченцо прибыл в Феррару, там в самом разгаре был карнавал, и молодой человек окунулся в вихрь развлечений и наслаждений. Кто-то из Медичи сделал Винченцо замечание, что тот не торопится доказать свою состоятельность. Винченцо вспылил, переругался с Медичи и покинул Феррару, так и не взглянув на ожидавшую его девицу. Медичи обвинили во всех неудачах Альфонсо и сами стали искать во Флоренции походящую кандидатуру. Вскоре в одном из приютов Флоренции они нашли девицу двадцати пяти лет, которая была незаконнорожденной дочерью одного знатного человека и согласилась на предложенные условия. Было решено девицу отправить подальше от глаз соотечественников, в Венецию, в сопровождении канцлера герцогства. Старый канцлер был хорошо известен в северной Италии, а он на всех постоялых дворах рассказывал, что сопровождает в поездке дочь своего старого друга. Этим, он, должно быть, немало повеселил множество людей. В Венеции Джулию поселили во дворце, принадлежавшем великому герцогу Тосканы. Ее красиво нарядили, причесали и стали ожидать Винченцо. За время ожидания от нервного напряжения во дворце умер агент Медичи, и его тело перенесли в ближайшую церковь. Наконец, после хорошего обеда в прекрасном настроении явился Винченцо. С беззаботным смехом он отправился в комнату Джулии, а в соседней комнате на страже остался канцлер. Через некоторое время из комнаты Джулии со стонами вывалился Винченцо: с ним произошла желудочная колика, и он так и не смог выполнить свое задание. Флорентийцы со знанием дела ухмылялись. Но на следующий день Винченцо так блестяще прошел предложенное испытание, что брачный контракт с Леонорой Медичи был вскоре подписан. Леонора очень любила своего мужа, у них родилось множество детей, а Винченцо до конца своих дней продолжал при каждом удобном случае доказывать свою мужественность. Вскоре после "встречи в Венеции" Джулия получила обещанное приданое и была выдана замуж за Джулио Каччини (1546-1615), музыканта при Тосканском дворе. Вместе со своим другом Якопо Пери (1561-1633) он много экспериментировал над созданием новых форм музыки, песен и декламации, из чего, собственно, и родилась современная опера. У Винченцо было многочисленное семейство, но, как ни странно, именно с этим потомством и прекратился род Гонзага, по крайней мере, его главная линия. Франческо IV (1586-1612) Вначале в 1612 году герцогом Мантуи в возрасте 27 лет стал Франческо IV, у которого был маленький сын. Но через десять месяцев после прихода к власти Франческо вместе с сыном умерли от оспы. Фердинанд (1587-1626) Вторым по старшинству был Фердинанд, родной брат Франческо, который к этому времени уже был кардиналом. Он решил оставить карьеру священнослужителя, отказался от сана и написал в Мантую о своем согласии стать правителем города. В честь такого события Фердинанд отчеканил золотую монету, на которой он изображен в кардинальской шапочке и с герцогской цепью на шее. Фердинанд быстро женился на некой Камилле, которой было пятнадцать лет. Через некоторое время он по политическим соображениям уничтожил свой брачный контракт и тем лишил наследства своего сына от Камиллы, который, возможно, мог спасти род Гонзага. Фердинанд сделал это ради призрачных политических выгод, которые сулил ему брак с Екатериной Медичи (1593-1629), родной сестре Козимо II (1590-1621). Она была вдовой, и у нее уже были дети. Новый брак не принес ни счастья Фердинанду, ни покоя в герцогскую семью, к тому же детей у них не было. До конца своей жизни Фердинанд страдал от многочисленных интриг, а Екатерина находилась под страхом наличия живой соперницы и ее сына. Фердинанд умер в возрасте 39 лет, но выглядел как глубокий старик. Винченцо II (1594-1627) Последним герцогом Мантуи из рода Гонзага стал Винченцо II, но его правление оказалось мрачным продолжением предыдущего. В довершение всего, новую герцогиню в свое время публично обвинили в колдовстве. [Женился Винченцо в 1616 году на вдовой Изабелле ди Новеллара (1576-1627), которая была значительно старше его. - Прим. Ст. Ворчуна]. Разозленная женщина потребовала, чтобы герцог и муж примерно наказали виновников происшествия, а когда герцог отказался от проведения массовых репрессий, Изабелла отлучила мужа от постели. Винченцо II и так получил герцогство в не слишком блестящем состоянии. Озабоченный личными делами, новый герцог мало думал о финансовом положении государства, а окунулся в такие развлечения, как маскарады, представления комедиантов и покупку карликов. Да и сам он увлекся карлицей по имени Кристина. Когда герцогу стало катастрофически не хватать денег, он продал знаменитую мантуанскую коллекцию картин английскому королю Чарльзу I Стюарту (1600-1649) всего за 10500 золотых лир. В собрание входили картины таких великих художников, как Рафаэль, Тициан, Микельанджело, Мантенья, Корреджо, Тинторетто, Андреа дель Сарто и ряда других известных мастеров. В 1627 году Чарльзу I было трудно найти и такую сумму, но все же он где-то раздобыл деньги, и мантуанская коллекция перекочевала в Уайт Холл. Вскоре, однако, и Англия лишилась этих бесценных сокровищ, так как во время Революции пуритане сожгли все картины с изображением Богоматери и различных святых, а остатки коллекции были проданы на нескольких аукционах. Вот таким образом исчезла знаменитая коллекция герцогов Мантуи, а ее остатки разлетелись по всему миру. Интерес великих держав к Мантуе подогревался тем, что герцог тяжело заболел, и прямых наследников у него не было. А чему удивляться при такой-то старой жене! Но семейство Гонзага успело породниться с большинством самых знатных семейств Европы, и теперь все они мечтали о мантуанском наследстве. Франция защищала права Карла I Неверского (1580-1637), представителя боковой ветви семейства Гонзага. Он был потомком младшего из сыновей Федериго II (1500-1540) и в свое время женился на французской герцогине Невер и Ретель. Испания и Австрия поддерживали другого претендента. Винченцо II еще не умер от водянки, как из монастыря была извлечена Мария Гонзага (1609-1660), которая была дочерью Франческо IV и племянницей умирающего герцога. Марию быстро выдали замуж за Карла Неверского, и когда вскоре Винченцо II умер в 1627 году от водянки, Мантуя оказалась в сфере влияния французских интересов. Война за Мантуанское наследство Испания и Австрия возмутились вероломством французов и послали свои войска для изгнания узурпатора из Мантуи. Осенью 1629 года австро-испанские войска осадили Мантую, но город был удачно расположен на местности, так что первые приступы были легко отражены. Самым серьезным был приступ через мост Сан-Джордж, но и в этом случае атакующие понесли большие потери. Осада затягивалась, в лагере осаждающих началась эпидемия. Но не лучше ситуация была и в городе, так как к 35000 жителей добавилось около 60000 беженцев из окрестностей Мантуи. Имперские войска сняли осаду и отошли на зимние квартиры в соседние города. В это же время разразившаяся в переполненном городе эпидемия унесла жизни около 80000 человек. В апреле 1630 года неприятель снова подошел к стенам Мантуи. Город защищался еще три месяца, не получая никаких подкреплений, и его участь была решена. В ночь на 18 июля 1630 года начался последний штурм города, который облегчила измена одного из швейцарских офицеров личной охраны герцога Карла. Сопротивления почти не было. Последующие события в итальянской истории называются "sacco di Mantova" (мантуанский грабеж). Три дна и три ночи солдаты грабили город, на сокровища которого многие уже давно положили свой глаз. Триста лет улицы Мантуи не видели ничего подобного. Укрывавшихся в церквах жителей не трогали, но они лишились всего своего имущества. Семейству герцога было позволено покинуть город и укрыться в Ферраре, но дворцы и замки Гонзага были безжалостно разграблены, а великолепную библиотеку Гонзага захватил генерал Иоганн фон Альдринген (1588-1634), один из командующих имперскими войсками. Другим командующим был Маттиас Галасс (1584-1647), который тоже не остался внакладе. Мантуя была разграблена подчистую. В хрониках города сохранилась следующая запись: "4 сентября 1631 года открыли выступление из Мантуи итальянские полки Феррари и Оттавио Пикколомини, а также полки Коллоредо и герцога Саксонского, последуемые 60 фургонами с награбленным имуществом. За ними тронулись 8 сентября полки Гаральда Бранденбургского, Барневельта и Изолани с 80 фургонами и 12 сентября полки Ривара, Зульц, Пайнер, Пиккио и Соронья с 70 фургонами, и, наконец, 20 сентября оставил город барон Иоганн фон Альдринген с 80 фургонами военной добычи". Война войной, а политика остается политикой, и война за мантуанское наследство закончилась тем, что после мирных договоров 1630 и 1631 годов законным герцогом Мантуи был все же признан Карл I Неверский. Имущество герцогов Мантуи была разграблена так основательно, что когда Карлу I было позволено вернуться в Мантую, соседи-герцоги были вынуждены оказать ему посильную помощь. Герцог Тосканы прислал приличную обстановку на две комнаты, герцог Пармы – столовое серебро, а герцог Модены прислал сто пар волов и двести работников для обработки земли. Но Неверы правили Мантуей менее ста лет, и последний из герцогов этой лини, Карл Фердинанд (1652-1708), умер в 1708 году.

Реконструкция философского учения Эпихарма обычно основывается на признании его дуалистичности, то есть на том, что в его основе лежат два начала: материальное и умопостигаемое. Материальное начало Эпихарм еще до Эмпедокла сводил к четырем основным элементам: земле, воде, огню и воздуху, - однако у Эпихарма эти материальные элементы подвижны, подвержены постоянным изменениям. Это подтверждает и сохранившийся у Стобея (VI в. от Р.Х.) фрагмент одной из комедий Менандра (342-291 гг. до Р.Х.): "Эпихарм говорит, что боги суть ветры, вода, земля, солнце, огонь, звезды. Я же пришел к тому убеждению, что богами, приносящими нам пользу, являются только золотая и серебряная монета". Умопостигаемое начало, напротив, неподвижно и неизменно, но подобно материальному началу оно множественно. Оно состоит из неких "форм" (у Платона – "идей"), из которых и состоит истинная сущность всех вещей. Эти "формы", а также и числа, всегда остаются неизменными, и благодаря именно этому обстоятельству во вселенной и сохраняется существующий порядок, состоящий в изменчивости ощущаемого нами мира. В этой части учение Эпихарма примыкает к пифагорейскому учению об ограничивающем начале (как бы пределе) и числах, образующих из неограниченного начала определенные формы. По Эпихарму получается, что божественный мир вечен и всегда тождественен самому себе, а чувственный постоянно изменяется. И человек по Эпихарму состоит из двух сущностей – божественной и материальной. После смерти человека эти сущности разъединяются: божественная сущность уносится вверх, а материальная, тело, возвращается в землю, из которой оно и возникло. Материальная сущность людей слаба; люди подобны "накачанным кожаным мехам", которые спадают, если из них выпустить накаченный воздух. Тело человека можно уподобить клубу поднявшейся пыли, который вскоре вновь распадется. Душа же является истечением божественной жизненной силы, которая состоит из огненного, самого тонкого, воздуха. Только разум, самое ценное в человеке – божественная искра, - только он один в человеке видит, слышит и ощущает, а без него все чувства слепы и глухи. К этой же части учения Эпихарма относятся и фрагменты из сочинения "Эпихарм" римского поэта Энния: "Тело есть земля, а дух — огонь". "О человеческом духе Эпихарм говорит:"Это есть огонь, взятый из солнца". "Также о солнце он говорит:"Оно есть всецело дух, подобно тому, как холодная влага есть земля. Небо и земля произвели все через смешение огня и воды, так как через них природа смешивает теплоту с холодом и сухость с влажностью". Впрочем, последний фрагмент относится ко всему учению Эпихарма в целом. Кроме того, по Эпихарму, божественная мудрость проявляется не только в разуме людей – ее можно найти в инстинктах животных и во всех силах природы. Это подтверждает сохранившийся фрагмент: "...мудрость есть не только нечто существующее в единственном числе, но все, что только живет, обладает и умом. Ведь род куриц [если желаешь твердо убедиться] не рождает живых детей, но высиживает [их] и [таким образом] создает им душу. Но в чем состоит эта мудрость, знает только одна природа. Ибо этому она научилась всецело сама от себя". К этой же части учения Эпихарма относится и другой фрагмент: "Нисколько неудивительно, что мы так говорим об этом и что мы сами себе нравимся и кажемся прекрасными по природе существами. Ведь и собака считает другую собаку прекраснейшим созданием, и бык быка, осел осла и свинья свинью считают прекраснейшими". Этика Эпихарма следует из его учения о божественной душе, заключенной в темнице, в теле человека, и его нравственность определяется взаимоотношениями этих элементов. Душа должна постоянно господствовать над телом, над его страстями, и благо тому, кто постоянно заботится о сохранении чистоты своей души. Из произведений Эпихарма до нас дошло большое количество как нравоучительных изречений, так и наставлений, относящихся к практической жизни. Недаром Ямвлих сообщает, что те люди, которые искали наставлений в практической жизни, обычно обращались к Эпихарму, у которого находили богатый источник прекрасных изречений. Эти наставления часто носили прямой характер, а иногда в своих комедиях Эпихарм, посмеиваясь, показывал согражданам их нравы со всеми недостатками, что также должно было способствовать улучшению нравов, но на личности он никогда не переходил – ведь в условиях тираннии это было небезопасно. Ниже я приведу многие из этих сохранившихся изречений как Эпихарма, так и приписываемых ему. Это будет довольно внушительный, но любопытный сборник. При его чтении все же следует помнить, что многие цитаты взяты из комедий Эпихарма и не всегда выражают его учение, а являются лишь репликами персонажей. "Ибо трудно из неправильных посылок вывести правильное заключение; по Эпихарму:"Ведь только что высказано, и тотчас обнаруживается ошибка". "Эпихарм же, бывший пифагорейцем, говорит:"Ничто не ускользает от божества. Ты должен это понимать. Божество само есть наш страж, и для бога нет ничего невозможного". "Всегда думай таким образом, как если бы тебе предстояло прожить [еще] долгое время и короткое". "Порука есть дочь ослепления, и потеря [есть дочь] поруки". "Если у тебя чист помысел, то все твое тело чисто". «Если ищешь чего-нибудь мудрого, то подумай об этом ночью». «Все серьезное отыскивается скорее ночью». Авл Гелий цитирует одну из комедий Эпихарма: «Не говорить ты умеешь, но молчать ты неспособен». «Рука руку моет. Если хочешь что-нибудь получить, то дай что-нибудь». «Против мошенника мошенничество есть весьма хорошее оружие».

Данная подборка основана на воспоминаниях Василия Яновского. Василий Яновский юношей оказался в эмиграции. Дебютировал в Париже в 1930 году повестью "Колесо". В 1942 году перебрался в США. О его творчестве доброжелательно отзывались Георгий Адамович и Михаил Осоргин. Зарисовки в парижском кафе Вот Бердяев в синем берете, седой, с львиною гривой, судорожно кусает толстый, коротенький, пустой мундштук для сигар. Вон Ходасевич нервно перебирает карты больными, обвязанными пластырем зелёными пальцами. Федотов пощипывает профессорскую бородку и мягким голосом убедительно картавит. Фондаминский, похожий на грузина, смачно приглашает вас высказаться по поводу доклада. Бунин, поджарый, седеющий, во фраке, с трудом изъясняется на одном иностранном языке. Бунин говорил: "В зале, где много зеркал, всегда чувство, точно сидишь на сквознячке!" Чаепитие у Ремизова В начале 30-х годов по вечерам молодые литераторы собирались ещё у Ремизова. "Там в доме царила всегда напряжённая, ложная, псевдоклассическая атмосфера; Алексей Михайлович притворялся чудаком, хромым и горбатым, говорил таким чеканным шёпотом, что поневоле душа начинала оглядываться по сторонам в поисках другого, тайного смысла. Предполагалось вполне доказанным, что у него много врагов, что Ремизова ужасно мало печатают и все обижают! Чай Алексей Михайлович разливал из покрытого грязным капором огромного чайника. Серафима Павловна - тучное, заплывшее болезненным жиром существо с детским носиком - неловко возвышалась над столом, тяжело дыша, постоянно жуя, изредка хозяйственно, зорко улыбаясь. К чаю ставили тарелку с фрагментами сухого французского хлеба или калачей, даже бубликов, но всё твердокаменное. Поплавский, умевший и любивший посплетничать, уверял, что его раз угощали там пирожными, но их поспешно убрали, когда раздался звонок в передней; впрочем, нечто отдалённо похожее передавал и Ходасевич". "Ты" и "вы" В русском Париже было не принято переходить на "ты". Однажды в удушливом подвале на пляс Сен-Мишель Борис Поплавский в течение целой ночи говорил Фельзену "ты", а тот вежливо, но твёрдо отвечал на "вы". Через много лет Фельзен, оправдываясь, объяснял, что он не любит, когда его заставляют! Шутки Поплавского О каждом из своих друзей Поплавский знал что-то сокровенное или злое; впрочем, преподносил он это почти всегда снисходительно и мимоходом. Он любил придумывать разные забавные, а иногда и злые ситуации, а потом распространял их как действительно имевшие место. Шутки и выдумки Поплавского запоминались, как-то прилипали, даже если не совсем соответствовали истине. Однажды Яновский спросил у Поплавского, действительно ли фамилия одного русского литератора чисто итальянская, имея в виду Терапиано. На что Поплавский, сладко и болезненно жмурясь, отвечал: "Он кавказский армянин. Знаешь, как Тер-Абрамианец, Тер-Апианец..." Имя в печати Однажды Бунин сказал Яновскому: "даже теперь ещё... а сколько было... как только увижу своё имя в печати, и вот тут", - он поскрёб пядью у себя в области сердца, - "вот тут чувство, похожее на оргазм!" Русские джентльмены в Париже Среди парижских писателей было несколько заведомых джентльменов: Осоргин, Фельзен. Яновский отмечал: "И какое это было отдохновение с ними общаться..." Субсидии В те годы получить субсидию или подачку считалось лестным. Случаев гордого отказа от таких денег почти не было. Впрочем, все знали, что Осоргин и Алданов никогда ни от каких "обществ" или частных жертвователей субсидий не получали и не желали получать. Но это вызывало только циничные замечания Иванова... О героях и гражданской добродетели Яновский с горечью писал: "Нам в детстве твердили про героев, затыкавших пальцем пулемёт, бросавших бомбы в генерал-губернаторов, или о святых, раздавших мужичкам своё заложенное имение. Но о том, чтобы трудиться целую неделю, а в пятницу, получив чек, заплатить по счёту, гордо заявив:"Я, слава Богу, никому ничего не должен и ни в чьей помощи не нуждаюсь..." - о таком варианте гражданской добродетели мы не слышали. А жаль". Точно "котлета" Однажды Адамович выделил строку Поплавского: "Город спал, не зная слов, как Лета..." - и остроумно указал, что последние слова звучат точно "котлета". На что Борис в истерике заявил, что он опозорен навеки. Культ недотёп Ещё из мыслей Яновского: "Ещё одна черта восточного Гамлета: культ недотёп, мстительное презрение к удаче!... Но иногда мы натыкались на тревожный парадокс: удачные удачники. И талантливы, и умны, и мистически подкованы, а жар-птица им всё-таки даётся в руки. Тогда мы не знали, как себя вести, выдумывая разные отговорки, кидаясь от одной крайности в другую: перехамив и перекланявшись! На этом, в сущности, была основана безобразная травля в Париже "берлинца" Сирина". ["Сирин" - псевдоним Владимира Набокова. - Прим. Ст. Ворчуна.]

Видел несколько раз такое. Мое мнение отходы производства, достаточно токсичные (черепахи и рыбки мрут).

Сасанидское серебряное блюдо Обнаружено на реке Сыня, левый приток Оби. В июле 2001 г. в ходе экспедиционных работ Приполярного этнографического отряда впервые на территории Западной Сибири было обнаружено серебряное блюдо иранской сасанидской династии. До этого сасанидские блюда находили лишь в европейской части России, в большей степени - в Прикамье и на Западном Урале [Тревер, Луконин, 1987]. http://hmao.kaisa.ru/object/1808875994?lc=ru