Yorik

Анекдоты Гуляя по парку, Николай Павлович встретил группу кадетов. Император остановил их, приветливо поговорил с молодыми людьми и пригласил во дворец на танцы. После небольшой заминки кадеты сказали, что им потребуется некоторое время, чтобы сходить в корпус и надеть там свои тонкие сапоги и белые перчатки. Вообще-то говоря, кадетам в корпусе не разрешалось иметь собственную одежду, но император к ним благоволил и поэтому, улыбнувшись, только и сказал: "Ах, вы, проказники! Так у вас и эта контрабанда водится!" А вот воспитанников пажеского корпуса, пажей, Николай Павлович недолюбливал и называл их белоручками и даже мадемуазелями. Особенно же рассердили пажи императора во время учений в Петергофе. Они на большом заднем плацу проводили учения с многочисленными перестроениями. На том же плацу маршировали и другие части и кадеты, но никто из пажей не заметил, когда на краю плаца появился Николай Павлович верхом на коне. Император внимательно наблюдал за учениями и с неудовольствием заметил, что пажи во время маршировки перепрыгивают лужи или обходят их. Разгневанный император не стал здороваться с пажами, отвернулся от них и поскакал к другим частям. Писательница Екатерина Ивановна Раевская (1817-1899) сообщает, что император Николай Павлович вскоре после коронации значительно сократил расходы на питание царской семьи – с 1500 рублей в день до всего 25 рублей. Когда у фрейлины Марии Александровны Паткуль (1822-1900) родилась дочь Мария, Николай Павлович с императрицей пришли к ней на крестины, которые проходили в очень скромной обстановке. Дело было в Царском Селе, и за столом император поинтересовался у Паткуль, где она берет такие изумительные сливки? Хозяйка объяснила, что для качественного питания детей она держит корову. Благодаря этому ей не приходится покупать молоко, сливки и масло. Услышав это, император с удивлением сказал: "От одной коровы! У меня же несколько ферм и сотни коров, а в жизни моей таких сливок и такого вкусного масла не подавали мне". Однажды, находясь в узком кругу императорской семьи, М.А. Паткуль обратила внимание на то, что император не принимает участия в карточной игре. Она спросила об этом у самого Николая Павловича и получила следующий ответ: "Я велел подать счет своего проигрыша за прежнее время и, увидев, что в продолжение года проиграл три тысячи рублей, дал себе слово больше в карты не играть. Сколь бедным семьям я мог бы этими деньгами прийти на помощь!" Паткуль отмечает, что император с тех пор считал игру в карты грехом, для себя, разумеется. Николай Павлович трезво смотрел на отношение иностранцев к России, которое часто создавалось прессой на основании впечатлений некоторых путешественников. Французскому дипломату Ф. де Кюсси (1795-1866) император однажды сказал: "Среди путешественников попадаются такие, которые приезжают к нам, чтобы лучше заставить верить истине своих публикаций, говоря "я сам видел". Поверьте мне, Кюсси, что они часто плохо видят или нарочно худо говорят, зная, что критика и скандал, к несчастью, имеют для читателя более привлекательности, чем одна истина". Одна знатная дама обратилась к Николаю Павловичу с предложением о постройке возле действующего мужского монастыря еще и монастыря женского. При этом дама ссылалась на опыт существования древних монастырей. Император учтиво ей ответил: "Согласен, только с условием: посередине постройте воспитательный дом". Один офицер Измайловского полка просил Николая Павловича быть крестным отцом его первенца. Император согласился. С такой же просьбой этот офицер стал обращаться к императору, когда у него родились второй, третий и четвертый ребенок. Но когда Николай Павлович получил просьбу того же офицера быть крестным отцом пятого его ребенка, то император передал через одного из своих приближенных: "Готов крестить до двенадцати, а после предоставлю право наследнику престола". Генерал Михаил Андреевич Милорадович (1771-1825) в 1825 году не только командовал гвардией, но был еще и президентом Театрального управления. 17 декабря 1825 года Милорадович пришел в управление и сообщил его служащим о смерти императора Александра Павловича. Одновременно генерал высказал свое мнение относительно престолонаследования – в пользу Константина Павловича. На это князь Александр Александрович Шаховский (1777-1846) заметил Милорадовичу: "А что, если Константин Павлович настоит на своем отречении? Тогда ваша присяга будет как бы вынужденная. Вы очень смело поступили". Милорадович, немного рисуясь, ответил по-французски: "Имея шестьдесят тысяч штыков в кармане, можно говорить смело". Вероятно, Милорадович помнил обо всех переворотах прошедшего столетия и рассчитывал сыграть в сложившейся ситуации одну из главных ролей. Однажды на смотре великие князья Николай и Константин Павловичи ехали верхом на конях во главе колонны. Приближаясь к императору Александру Павловичу, принимавшему парад, они увидели, что близ императора с весьма важным видом стоит Аракчеев. Константин шутливо обратился к Николаю: "Брат, кому салютовать-то?" Седьмая пехотная дивизия стояла в Царстве Польском, и старослужащие солдаты этой дивизии в свободное время любили посещать так называемую "Царскую корчму", а назвалась она так по самой простой причине – в ней висел портрет императора Николая Павловича. Как-то один старослужащий солдат Агафон Сулейкин пригласил несколько друзей в корчму, чтобы отметить свои именины. Выпили они, как полагается, попели песни, а потом именинник, перебрав немного, начал буянить, придираться к корчмарю и даже подрался с одним из своих друзей. Присутствующие стали увещевать пьяного именинника, что он себя недостойно ведет перед портретом Государя, но тот совсем распоясался: "Да, что мне портрет! Я сам портрет!" И даже плюнул в висевший портрет. Скандал! Дело пошло по инстанциям: от фельдфебеля и далее, и дошло до самого императора. На полученном донесении Николай Павлович наложил следующую резолюцию: "Объявить перед фронтом рядовому Агафону Сулейкину, что я сам на него плюю. А так как этот несчастный в пьяном виде не ведал, что творит, то дело прекратить, а в кабаках царских портретов не вешать". Для выполнения царской резолюции был выстроен полк, в котором служил Сулейкин, а перед его фронтом поставлен виновник. После барабанной дроби Сулейкину было зачитано решение императора, а затем ему велели стать в строй. В ближайшее же воскресенье Агафон Сулейкин пошел в церковь, поставил свечу перед образом святителя Николая и дал обет никогда не брать в рот ни капли водки. И этот обет Сулейкин выполнил. Военный топограф В.С. Мышецкий, только недавно произведенный в прапорщики, дежурил по отделу военных топографов Главного Штаба. Он решил сходить пообедать к своему товарищу в Военно-топографическое училище, расположенное неподалеку. Мышецкий оставил в дежурной комнате свою саблю, офицерский шарф и в таком виде, да еще и с незастегнутыми верхними пуговицами мундира, выскочил на Невский проспект, где чуть не столкнулся с императором. Николай Павлович, заметив прапорщика в таком непрезентабельном виде, лишь промолвил: "Небрежность!" Мышецкий, как положено, доложил об этом замечании императора своему начальнику отдела, полковнику. Полковник в свою очередь доложил императору о происшествии, но получил неожиданный ответ: "Такого случая не помню!" Однако полковник за нарушение дисциплины посадил Мышецкого на главную гауптвахту Петербурга на трое суток. На следующий день туда неожиданно явился Николай Павлович и начал расспрашивать каждого арестованного, за что он посажен. Мышевецкий рассказал о своем проступке, а Николай Павлович, узнав, что Мышевецкий служит прапорщиком всего 28 дней, сказал ему: "Это и видно! Если же будете себя вести так же и далее, то вам будет плохо. Если же будете дисциплинированным и ревностным, - пойдете по службе дальше". Одновременно с Мышевецким на гауптвахте сидели корнет лейб-драгун и конногвардеец. Конногвардеец был посажен за опоздание на караул. Узнав, что конногвардеец опоздал из-за того, что был пьян, император заметил: "Можно пить, но не забывать службу!" Драгуна же наказали за то, что его конь вырвался из строя, и Николай Павлович сделал корнету лишь краткое наставление: "Чтобы быть кавалеристом, надо научиться управлять лошадью, и стыдно тому, кем лошадь управляет".

Эпихарм Древнегреческий писатель Гиппобот (III в. до Р.Х.) в своем списке величайших мудрецов Греции приводит такие имена: Орфей, Лин, Солон, Периандр, Анахарсис, Клеобул, Мисон, Фалес, Биант, Питтак, Эпихарм, Пифагор. Мы видим в этом списке 12 имен, и многие из них нам уже хорошо знакомы. Но одним из наиболее загадочных персонажей, которых включали в различные списки "семи мудрецов", является, несомненно, Эпихарм. Загадочность этого человека кроется не только и не столько в его биографии [о многих других знаменитых древних греках мы знаем намного меньше], сколько в характере его трудов и сочинений. Вначале коротко перескажу дошедшие до нас факты биографии Эпихарма, в которых содержится немало противоречий. Считается, что Эпихарм родился на острове Кос в 550-530 году до Р.Х., однако, еще находясь в младенческом возрасте (около 3 месяцев) он вместе со своим отцом Гелофалесом переселился в Сицилийскую Мегару, где и провел всю свою оставшуюся жизнь. При тиране Гелоне Эпихарм переселился в Сиракузы, возможно, после разрушения Мегары Гелоном, но в таком случае, Эпихарм оказался в Сиракузах уже в весьма преклонном возрасте. Эти сведения вызывают некоторое сомнение, так как известно, что прославился Эпихарм именно в Сиракузах, как автор комедий, и многие древние авторы именно Эпихарма называют создателем сицилийской комедии. Возможно, именно поэтому Диоген Лаэрций просто сообщает, что Эпихарм из Мегар переселился в Сиракузы, не уточняя дату этого переселения. Умер Эпихарм глубоким стариком в возрасте 90 или 97 лет. Феокрит сообщает, что на его статуе в сиракузском театре была такая надпись: "Открывший комедию Эпихарм — дорянин по речи и по происхождению. О, Вакх, здесь вместо его самого поставили его медную статую. В Сиракузах, огромном городе, ее поставили сограждане своему мужу; Помня мудрые изречения [его], должно воздавать [ему по заслугам]. Дело в том, что он высказал много полезного юношам для жизни. Великая благодарность ему!" Диоген Лаэрций приводит другой вариант надписи на статуе Эпихарма, правда, это могла быть другая статуя и в другом месте: "Настолько великий свет солнца отличается от [света] звезд, И насколько сила моря больше [силы) рек; Насколько, говорю я, превосходил [всех] мудростью Эпихарм, Которого увенчала эта родина сиракузян". До нас также дошли сообщения о том, что Эпихарм родился на Сицилии (в Мегарах или даже в Сиракузах), а на Косе он был в изгнании. Оттуда он якобы возвратился на Сицилию вместе с косским тираном Кадмом, добровольно сложившим свои полномочия, и переселившемся со многими согражданами на Сицилию. Византийский лексикограф Свида (Х в.) сообщает, что Эпихарм был сыном Титира или Химара из Сиракуз или из Краста на Сицилии. Однако, "титир" или "химар" означают на различных диалектах древнегреческого языка "козел", а название "Краст" можно перевести как "Козлоград", так что, возможно, Свида некритично собрал шутливые сведения об Эпихарме или почерпнул их из недошедшего до нас сочинения, направленного против Эпихарма. Свида же сообщает, что Эпихарм поставил в Сиракузах то ли 52, то ли 35 драм. Следует сказать, что драматические сочинения Эпихарма были невелики по объему и редко превышали 400 стихов. Братья Эпихарма также как и их отец Гелофалес были врачами, поэтому нет ничего удивительного в том, что в начале своей деятельности Эпихарм занимался медициной. Есть сообщения о том, что Эпихарм написал несколько медицинских трактатов и работ по ветеринарии. Были у Эпихарма сочинения и по различным проблемам сельского хозяйства, так что можно смело говорить о сугубо практическом характере первых литературных трудов Эпихарма. Есть заслуги Эпихарма и в области греческой грамматики. Вначале в греческом языке было только 17 букв, а Паламед, Симонид и Эпихарм добавили еще 8 букв. Эпихарму приписывают введение двух букв, но древние авторы расходятся во мнениях, какие именно буквы ввел наш герой. Но больше всего прославился Эпихарм как комедиограф и философ. Известный российский ученый А.Ф. Лосев удивляется, как удалось этому философу объединить элементы философии Гераклита со школой пифагорейцев, а также высмеивать их в своих комедиях. Впрочем, оценивать философию Эпихарма следует очень осторожно, во-первых, из-за недостаточности материала, а во-вторых, следует постоянно иметь в виду, что только Эпихарм серьезно и в большом объеме вводил философию в свои драматические произведения. Некоторые ученые, основываясь на свидетельстве Диогена Лаэрция, полагают, что Эпихарм первоначально изложил свои философские взгляды в отдельном философском труде "О природе", или, возможно, что в дидактической поэме, и только в конце жизни стал насыщать свои комедии философским материалом. Для подкрепления этой точки зрения они используют сохранившиеся фрагменты философской поэмы Энния (239-169 гг. до Р.Х.) под названием "Эпихарм". Одни ученые считают, что Энний переложил в стихах философский труд Эпихарма; другие же полагают, что Энний просто говорит в своей поэме от лица Эпихарма, считая его приверженцем учения Пифагора. Никто не отрицает связи философских взглядов Эпихарма с учением пифагорейцев, но большинство ученых все же полагают, что Эпихарм с самого начала рассредоточил свое учение по многочисленным комедиям, опасаясь преследований со стороны тираннов, правивших на Сицилии. Опору для такого взгляда они находят в следующем утверждении неоплатоника Ямвлиха, жившего между 240 и 330 годами от Р.Х.: "И Эпихарм принадлежал к посторонним слушателям [Пифагора], а не к [пифагорейскому] союзу. Прибыв в Сиракузы, он, по причине тирании Гиерона, воздержался от публичного занятия философией, но переложил в стихи мысли мужей [пифагорейских] и, скрывая учения Пифагора под видом шутки, распространял их [таким образом]". Но Ямвлих ничего не говорит об очевидных связях учения Эпихарма с философией Гераклита (550?-475 гг. до Р.Х.), Ксенофана (570-478 гг. до Р.Х.) и, вероятно, Парменида (540-450 гг. до Р.Х.). Поэтому к свидетельсту Ямвлиха следует относиться с осторожностью, хотя в другом месте он говорит: "...те же, которые хотят передать какие-либо наставления, касающиеся практической жизни, [обыкновенно] приводят мысли Энихарма, и почти все философы принимают их [в свои сочинения]". Эпихарма сближает с пифагорейцами не только элементы их учения, проявляющиеся в сохранившихся фрагментах Эпихарма, но и традиция, засвидетельствованная Диогеном Лаэрцием [написал книгу под названием "Гелофалес, отец Эпихарма Косского"], который прямо говорил о дружеских отношениях между Гелофалесом, отцом Эпихарма, и Пифагором. Сохранившиеся фрагменты подтверждают основательное знакомство Эпихарма с учением Пифагора, поэтому многие ученые полагают, что Эпихарм находился под прямым влиянием его учения и был его последователем. Однако считать Эпихарма пифагорейцем было бы слишком смело, так как он был комедиографом, что не очень-то согласуется с учением Пифагора. Кроме того, во-первых, Эпихарм в некоторых фрагментах прямо отрицает некоторые положения учения пифагорейцев, а, во-вторых, часто высказывает свои оригинальные суждения, которые отсутствуют у пифагорейцев.

Панама: 1572-73 гг. Целую неделю англичане готовились к своему походу: ремонтировали свои корабли, запасали свежую воду и продовольствие и просто отдыхали. 20 июля Дрейк со спутниками снялись с якорей и поплыли вдоль панамских берегов, выискивая укромную стоянку поближе к Номбре-де-Диос. Обнаружив группу небольших островов, Дрейк оставил на них корабли под командованием Ренса, а сам в ночь с 28 на 29 июля с 70 матросами высадился с четырех пинасс в гавани Номбре-де-Диос. Разделившись на два отряда, - одним из которых командовал сам Дрейк, а другим – Джон Оксенхэм, - англичане атаковали город. Во время атаки Дрейк был легко ранен в ногу, но постарался скрыть свое ранение от команды. В доме губернатора англичане обнаружили большие запасы серебра, но они-то искали золото! Дрейк запретил своим людям загружаться серебром, объявив, что они не за этим прибыли сюда. Он предположил, что собранное испанцами золото хранится в здании казначейства, и матросы поспешили туда. Однако англичанам не удалось добраться до золота, так как отряд испанцев атаковал прикрывавших пинассы матросов. Опасаясь потерять пинассы, Дрейк приказал своим людям отходить к берегу. В это же время из его раны обильно потекла кровь, и Дрейк уже не смог передвигаться самостоятельно. Матросы отнесли Дрейка на берег и посадили его в пинассу. Погрузив на свои лодки всех раненых и прихватив с собой захваченный в гавани торговый испанский корабль, груженый вином, англичане покинули бухту Номбре-де-Диос. Они потеряли в этой операции одного человека, но ничего кроме вина не добыли. Через несколько миль англичане наткнулись на островок Бастиментос, на котором было вдоволь воды, плодовых деревьев и различных птиц. Здесь они стали зализывать свои раны, не забывая об испанцах. Дрейк проводил тщательную разведку окрестностей Номбре-де-Диос, выискивая уязвимые места в обороне испанцев. Помимо непосредственного осмотра местности, англичане опрашивали беглых рабов и узнали много интересного о маршрутах движения испанских судов и караванов. Дрейк вернулся к Ренсу с кораблями и рассказал своему сообщнику о постигшей их неудаче. При этом он настолько преувеличил грозившие им опасности, что Ренс испугался преследования со стороны испанцев и поспешил покинуть Дрейка, чего тот, собственно, и добивался. Джон Дрейк тем временем исследовал окрестности города Вента-Круз, который был одним из перевалочных и сборных пунктов на пути следования испанских сокровищ. Вента-Круз находился в 15 милях от города Панама и, как установил Джон Дрейк, там было несколько удобных мест для нападения на испанские караваны. Но Френсис Дрейк не решился пока атаковать испанцев в Панаме, полагая, что его появление и так уже слишком сильно встревожило испанские власти и они подготовились к отпору. Поэтому Дрейк решил попытать счастья в Картахене, близ которой его корабли и оказались 13 августа. В бухте Картахены Дрейку удалось захватить два испанских корабля, экипажи которых развлекались на берегу. Ценного груза на них не было, но один из кораблей имел водоизмещение 250 т. Кроме того, Дрейк перехватил еще два посыльных испанских корабля. У Дрейка теперь оказалось слишком много кораблей, и он решил сжечь два из них, в том числе и слишком потрепанного «Лебедя». Дрейк засветился в окрестностях Картахены и привел эту часть испанских колоний в тревожное состояние. Теперь он решил вернуться в Панаму. По дороге Дрейк 5 сентября заглянул в реку Магдалена. Проплыв по реке несколько миль, Дрейк обнаружил большие провиантские склады. Люди Дрейка разграбили склады, а сам Дрейк велел изъять все деликатесные припасы. На обратном пути англичане прихватили еще два испанских судна с грузом живых свиней, кур и пшеницы. Со всеми этими припасами Дрейк расположился в удобной бухте, которая находилась на значительном удалении от Номбре-де-Диос. Одновременно англичане установили контакты с беглыми неграми, которых называли маронами. Мароны обещали помочь Дрейку в его нападениях на испанцев, но сообщили, что сезон, пригодный для нападения на испанские караваны уже упущен англичанами из-за наступившего сезона дождей. Сокровища из Номбре-де-Диос также уже были отправлены в Испанию. Теперь Дрейку оставалось только или вернуться с позором в Англию, или ждать пять месяцев до начала движения испанских караванов. Но эти пять месяцев команды надо было чем-то кормить, а также занять каким-нибудь делом, чтобы экипажи кораблей не разложились и не начали бунтовать. Дрейк разделил свой отряд: часть людей начала строить укрепленный лагерь в найденной бухте [форт Диего], а с большей частью отряда Дрейк продолжал незначительные вылазки, появляясь в пределах видимости различных испанских городов, и постоянно напоминая врагам о своем присутствии. Вскоре англичане стали испытывать недостаток продовольствия, но счастье сопутствовало Дрейку и ему удалось захватить испанский корабль с большим грузом зерна, кур и свиней. В середине декабря Дрейк вернулся в форт Диего и узнал, что за время отсутствия в стычке с испанцами погиб его брат, Джон Дрейк, и несколько его спутников. Джон Дрейк пытался со своими людьми захватить небольшой испанский корабль, но потерпел неудачу. Вскоре в лагере англичан вспыхнула какая-то эпидемия, от которой умерло еще несколько человек, в том числе и другой брат Дрейка, Джзеф. В первой половине января 1573 года мароны сообщили Дрейку, что испанцы готовятся к переправке сокровищ на Атлантическое побережье Панамы. Сведения подтвердились, и Дрейк решил атаковать испанский караван между городами Панама и Вента-Круз. Помощь Дрейку оказали и мароны, но нашего героя опять поджидала неудача. Испанцы, почувствовав опасность, пустили перед караваном с сокровищами караван с продовольствием. Дрейку удалось легко захватить этот караван, но никакого золота там не оказалось. Более того, отряду Дрейка пришлось с боем прорываться к форту Диего, куда он и вернулся 22 февраля. Вы думаете, уважаемые читатели, что Дрейк пал духом после всех этих неудач, или даже решил вернуться в Англию? Ничуть не бывало! Ведь сокровища колоний еще не были отправлены в Испанию, более того, они даже еще не прибыли в Номбре-де-Диос, и Дрейк приказал готовиться к новому нападению на испанцев. Дрейк опять разделил свои силы на две части. Одна пинасса под командованием Оксенхэма отправилась на поиски продовольствия, а сам Дрейк поплыл в сторону порта Веругуа. Теперь удача, наконец, начала поворачиваться лицом к англичанам. Вначале Оксенхэму удалось захватить настоящий испанский фрегат с большим запасом продовольствия. Этот фрегат был новым кораблем и предназначался испанцами для охраны вод Карибского бассейна. Он очень пригодился Дрейку. Сам Дрейк близ Веругуа захватил испанский корабль с грузом золота, шедший в Номбре-де-Диос. Шкипер захваченного судна сообщил Дрейку, что порт Веругуа почти не защищен и может быть легко захвачен англичанами. Дрейк перегрузил испанское золото на одну из своих пинасс, а затем попытался ворваться в бухту Веругуа. Но оказалось, что шкипер обманул Дрейка, и порт был хорошо защищен. Корабли Дрейка были обстреляны береговыми батареями, и англичанам пришлось вернуться назад ни с чем. Кроме захваченного ранее золота, разумеется. Вернувшись в форт Диего, Дрейк высоко оценил захваченный Оксенхэмом фрегат и сделал его своим флагманом. Вскоре, перенеся на фрегат дополнительные пушки, Дрейк в сопровождении одной пинассы отплыл в направлении на Номбре-де-Диос. На третий день плавания англичане встретили довольно крупный французский корабль под командованием гугенота по имени Гийом ле Тестю. Ле Тестю рассказал Дрейку о событиях Варфоломеевской ночи (24 августа 1572 года) и последовавшей затем резне гугенотов. Эти известия только укрепили Дрейка в его намерении атаковать испанцев. Ле Тестю также захотел принять участие в этом предприятии, мотивируя это не только желанием добыть золото, но и стремлением отмстить католикам за Варфоломеевскую ночь.

В дни нашествия Наполеона Весна 1812 года прошла в балах и совещаниях с военными специалистами, большинство из которых было иностранцами. Каждый из них имел свой план действий, так что у императора голова шла кругом. Никаких серьезных мер по подготовке к войне так и не было сделано. К началу военных действий армия Наполеона превышала 600 тысяч человек, а российская армия насчитывала немногим более 200 тысяч человек. К тому же российская армия была рассредоточена, не имела единого командования и четкого плана действий при нападении французов, которые уже сосредоточили свои силы на границах России. А высший свет продолжал развлекаться. Последним празднеством перед Отечественной войной в этой череде развлечений был бал в загородном замке генерала Бенигсена Закрете. Быстро был выстроен огромный павильон для танцев, который неожиданно рухнул, в чем многие увидели зловещее предзнаменование. Чтобы развеять мрачное впечатление от случившегося, Александр велел бал не отменять, расчистить площадку от обломков и танцевать под открытым небом. Во время этого бала царю донесли, что Наполеон без объявления войны перешёл через Неман. Александр постарался ничем не выразить охватившие его чувства и продолжал любезно беседовать с присутствующими сановниками и их жёнами. Однако остаток ночи он провёл за неотложными делами. Неуклонное движение Наполеона к Москве создавало в обоих столицах неустойчивое положение. Но нашёлся один человек, который в это смутное время начал в Петербурге строительство нового дворца. Это был старый приятель царя князь Голицын. Александру стали нашёптывать, что Голицын изменник и ждёт Наполеона, не опасаясь за своё имущество. Император, разумеется, не поверил этим сплетням, но навестил своего старого приятеля. Маленький князь сильно изменился за последние годы. Из обаятельного ловеласа он превратился в мистика, занимавшегося изучением Библии и искавшего в ней тайный смысл. Александр поинтересовался, что это князю вздумалось в такое неспокойное время заниматься такой большой постройкой. Голицын ответил, что он не боится Наполеона, полагаясь на промысел Божий. Он протянул руку к Библии, но та упала и раскрылась на той странице, где был 90-й псалом. Голицын заявил, что это не случайно, а Библия открылась на этой странице по воле небесных сил. Александр с большим интересом прочёл этот псалом. Дело в том, что Александр совершенно не знал Библии. Он никогда не читал её, а разобрать смысл древнерусских текстов в бормотании псаломщиков было совершенно невозможно. На ближайшей же церковной службе Александр снова услышал этот текст, и теперь понял его. Он решил, что это не случайно, и захотел прочесть Библию. Однако во всем дворце Библии не нашлось. Чего только не было в огромной дворцовой библиотеке после царствования его бабушки: тома Вольтера, Руссо, Дидро... Но Библии не было. С огромным трудом император нашел экземпляр Библии на французском языке у своей жены Елизаветы, и с жадностью засел за чтение. Не поленитесь и вы, уважаемые читатели, заглянуть в Библию и ознакомиться с этим псалмом. Когда французы заняли Москву, все приближённые императора наперебой старались убедить Александра в необходимости заключить мир с Наполеоном. Особенно усердствовал любимец царя Аракчеев, но царь только рассеянно слушал своего любимца и молчал. 15 сентября, в день коронации, толпа встретила императора мрачным молчанием. Графиня Эдлинг писала: "Никогда в жизни не забуду тех минут, когда мы поднимались по ступеням в собор, следуя среди толпы. Не раздалось ни одного приветствия. Можно было слышать наши шаги, и я нисколько не сомневалась, что достаточно было малейшей искры, чтобы всё кругом воспламенилось. Я взглянула на государя, поняла, что происходит в его душе, и мне показалось, что колени мои подгибаются". Через три недели, после сражения под Тарутином, Наполеон покинул Москву. Назначенный против воли императора главнокомандующим М.И. Кутузов совсем не спешил окончательно разгромить и уничтожить Наполеона. Императору доносили, что Кутузов всё время проводит с какой-то молоденькой любовницей, на военных советах спит, а когда спрашивают его мнение, с улыбкой отвечает: "Всё это развалится и без меня". Уважаемые читатели! Я очень долго не хотел этого делать, но потом понял, что для того, чтобы лучше понять дальнейший ход действий и мыслей Александра Павловича, вы должны иметь возможность безотлагательно ознакомиться с упомянутым выше 90-м псалмом. Знакомство с этим текстом смогло убедить Александра в своей богоизбранности, а дальнейшее чтение Библии только усилило мистический образ мыслей императора. Приложение. Псалом 90. [Хвалебная песнь Давида.] Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: "прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!" Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими есенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение - истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами своими и видеть возмездие нечестивым. Ибо ты сказал: "Господь - упование мое"; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе - охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона. "За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое".

Древности скифского времени Киевского Поднепровья Maximov_Petrovskaja.pdf

Пришлось герцогу Альба направить в Англию для переговоров д’Ассонлевилля, ведь англичане уже захватили множество испанских кораблей, конфисковали их грузы, а членов команд арестовали. Однако прибывший д’Ассонлевилль был сам немедленно арестован после схода на берег, так как у него не было верительных грамот от испанского короля, а дон де Спес сам находился в это время под домашним арестом. Так развивались англо-испанские отношения, когда 20 января 1569 года в Плимут вернулся Френсис Дрейк на "Юдифи". Уильям Хокинс тут же отправил королеве письмо, в котором просил возместить огромные потери, понесенные экспедицией Дж. Хокинса по вине испанцев, из тех средств, которые получены от реализации конфискованной испанской собственности в Англии. А 25 января в Плимут вернулся и сам Джон Хокинс. Я не знаю, как решился вопрос с компенсацией, но известно лишь, что все акционеры плавания Хокинса остались довольны результатами, а больше всех была довольна сама королева – даже несмотря на потерю одного из своих судов. Что же касается захваченных денег, то Елизавета I передала Филиппу II, что Англия берет на себя испанские долговые обязательства перед генуэзским банкирским домом Спинола. Неизвестно, насколько таким исходом дела остались довольны генуэзцы, ведь все прекрасно знали, что королева очень неохотно расстается с деньгами, попавшими в ее руки. А Филипп II решил, что будет теперь пересылать деньги в Нидерланды только сухопутным путем, но это оказалось более дорогостоящим предприятием, да и опасностей на этом пути было не меньше. После этой истории пути Хокинса и Дрейка на длительное время расходятся: Хокинс окунулся в большую политику, а Дрейк, став известным капитаном, продолжал свои морские путешествия. Вначале расскажу немного о делах Дж. Хокинса, который с ведома и одобрения своей королевы пустился в рискованное предприятие. Став важной фигурой в Адмиралтействе, - под командованием Хокинса теперь находилось 16 кораблей с общим экипажем в полтысячи человек, - он привлек внимание происпански настроенных подданных королевы Елизаветы тем, что стал выдавать себя за тайного католика, который мечтает восстановить в стране истинную веру, как в недавние времена королевы Марии. Филипп II в это время организовывал в Англии очередной заговор с целью свержения с престола королевы Елизаветы и восстановления в стране католицизма; на освободившийся престол предполагалось возвести Марию Стюарт, которая, правда, уже находилась в английской тюрьме. В организации заговора принимали активное участие и многочисленные папские агенты, и тайные католики, которых в Англии было еще немало. Поэтому не стоит удивляться тому, что испанцы быстро заглотили нехитрую наживку и привлекли Хокинса к участию в заговоре. Планировалось, что после устранения Елизаветы для укрепления власти Марии Стюарт из Нидерландов в Англию будет переправлена часть армии герцога Альба, а флот для этой операции должен был подготовить герцог Медина-Сидония. Хокинс заверял испанцев в том, что в нужный момент он со всеми своими силами окажет поддержку высадившемуся десанту, и обязался всячески укреплять власть новой королевы. Для себя Хокинс потребовал компенсацию за потерю своих кораблей в инциденте у Веракруса, разрешения торговать с Вест-Индией и торговых привилегий для своих кораблей, а также освобождения вех своих моряков, находящихся в испанском плену. Испанцы полностью поверили Хокинсу и удовлетворили большую часть его требований. На организацию участия сил Хокинса в заговоре, а также в качестве вознаграждения, испанцы через итальянских банкиров передали Хокинсу около 40 тысяч песет (или дукатов?). Из испанского плена были освобождены несколько английских матросов, кроме тех, которые участвовали в сражении у Веракруса – их судьбу испанцы обещали решить после переворота, а пока были облегчены условия их нахождения в плену. Хокинсу были обещаны различные льготы в торговле с Испанией и испанскими колониями, более того, Филипп II пожаловал Хокинсу титул гранда. Во, как! Испанцы полностью доверяли Хокинсу и посвящали его почти во все подробности готовящегося заговора. И следует сказать, что заговор был организован почти идеально и наверняка закончился бы успехом, если бы Елизавета I, располагая информацией полученной от Хокинса, не организовала слежку за всеми участниками заговора. Наконец, терпение королевы лопнуло, и в январе 1572 года по всей Англии были проведены многочисленные аресты, а испанский посол был объявлен персоной non grata. Так провалился прекрасно организованный заговор против Елизаветы I, а испанцы только через несколько десятилетий узнали, почему он провалился. Ведь на свободе остался не только Хокинс, но и еще несколько видных участников заговора, но за всеми ними теперь тщательно присматривали. После этого подвига Хокинс активно участвовал в организации и совершенствовании английского флота. Он был горячим сторонником строительства скоростных и маневренных кораблей, вооруженных дальнобойными орудиями. Именно такие корабли и обеспечат англичанам победу над Непобедимой Армадой, но это будет значительно позже. А пока вернемся к Френсису Дрейку, который летом 1569 года успел жениться на Мэри Ньюмен, а в конце того же года отправился в новое плаванье, большая часть которого проходила в 1570 году. Куда и зачем? Разумеется, в испанские колонии по уже известному ему маршруту. Об этом плавании Дрейка, как, впрочем, и о следующем, известно очень мало, так как оно готовилось и проводилось в условиях повышенной секретности. Достоверно можно сказать только, что в этом плавании принимали участие два небольших судна – "Лебедь" и "Дракон", - все остальное относится уже к догадкам и предположениям, правда, весьма правдоподобным. Скорее всего, Дрейк выполнял разведывательное плавание, собирая информацию о сроках и маршрутах доставки собранных испанцами сокровищ в порт Номбре-де-Диос на Атлантическом побережье. Там сокровища грузили на флот, прибывший из Севильи, и отправляли в Испанию. Кроме того, Дрейк должен был найти удобные и скрытные места для стоянки английских кораблей, подходы к испанским портам и т.п., а также по возможности оценить обстановку в испанских колониях. Никаких документов об этом плавании не сохранилось, так как сразу же после возвращения экспедиции Дрейка он представил в Адмиралтейство корабельные журналы и отчет о плавании, а вскоре после изучения специалистами все эти документы были уничтожены. Собранной информации показалось Дрейку недостаточно, и в 1571 году он отправляется в новое плавание к берегам Америки, но уже только на одном крошечном [всего 30 тонн водоизмещением] "Лебеде". Никаких документов и об этом плавании Дрейка не сохранилось, но известно, что на побережье Панамы в нескольких десятках миль от Номбре-де-Диос он обнаружил очень удобную бухту, которая была им названа бухтой Фазанов или, как ее еще иногда называют – Порт-Фазан, - якобы там на берегу было обнаружено множество этих птиц. Дрейк велел очистить берег бухты от зарослей, прорубить в лесу несколько просек, а также спрятать в укромных местах запасы продовольствия. Все эти приготовления производились в условиях чрезвычайной секретности, и все документы этого плавания были также после возвращения уничтожены, но, как говорится, что известно двоим... Но об этом чуть позже, а пока можно было считать, что все необходимые приготовления для захвата испанских сокровищ [не всех, конечно, а только их части] были сделаны. 24 мая 1572 года из Плимута отплыли два корабля – "Паша" (70 т) и уже известный нам "Лебедь". Френсис Дрейк находился на "Паше", а капитаном "Лебедя" был его младший брат Джон Дрейк. В плавании принимало участие 72 человека, но далеко не все из них вернулись домой. Оба корабля были плотно нагружены продовольствием [из расчета на год плавания], орудиями и боеприпасами. Помимо этих обычных для всех плаваний припасов, на борту "Паши" в разобранном виде находились две или три пинасы – это небольшие гребные (иногда и парусные) суда с малой осадкой, пригодные для плавания в прибрежных водах, а также в реках. Проплыв недалеко от Канарских островов, Дрейк 29 июня оказался близ острова Доминика, но на якорь корабли стали у небольшого острова в пяти милях от побережья Доминики. Здесь англичане пополнили запасы пресной воды и немного отдохнули. 1 июля корабли Дрейка продолжили свое плавание и 12 июля вошли в бухту Фазанов. Побережье бухты выглядело так, как будто матросы Дрейка и не вырубали здесь заросли год назад, но главная неприятность была не в этом. На одном из деревьев Дрейк нашел послание от капитана Джона Гаррета, покинувшего бухту Фазанов пять дней назад. Гаррет сообщал, что испанцы обнаружили подготовленную Дрейком стоянку и уничтожили или захватили все его припасы, а сам Гаррет спешит покинуть столь негостеприимное место. Вы спросите, уважаемые читатели, как же капитан Гаррет нашел бухту Фазанов? Ответ до банальности прост: несколько человек из команды "Лебедя", плававших с Дрейком в 1571 году, в 1572 году уже оказались в команде Гаррета. Вот они-то и показали своему новому капитану подготовленную Дрейком стоянку. Таков был уровень секретности в XVI веке. Поскольку другой такой удобной стоянки не было, как минимум, в пределах пары сотен миль, Дрейк все же решил оборудовать свой опорный пункт в бухте Фазанов. Корабли стали на якорь, а на берегу закипела работа: часть матросов собирала пинасы, а другая часть команды начала строительство деревянного форта. 13 июля Дрейка ждал новый сюрприз: в бухту Фазанов вошел еще один английский корабль под командованием капитана Джеймса Ренса. Экипаж этого судна состоял из 30 человек, и, как вы уже, наверно, догадались, несколько членов этого экипажа плавали в прошлом году с Дрейком, а теперь показали своему новому капитану заветную стоянку. Корабль Ренса сопровождали два небольших судна, которые он недавно захватил у испанцев. Дрейк предложил Ренсу и его команде участвовать в своем мероприятии, и тот охотно согласился.

Однажды Левитан с Коровиным зашли к Чехову, чтобы похвастаться только что полученными серебряными медалями за свои картины и пригласить его прокатиться в Сокольники. Чехов посмотрел на медали и сказал: "Ерунда! Ненастоящие". Левитан обиделся: "Как ненастоящие?" Чехов объяснил: "Конечно. Ушков-то нет. Носить нельзя. Вас обманули – ясно". Коровин стал спорить: "Да их и не носят". На что Чехов удовлетворенно сказал: "Не носят? Ну вот. Я и говорю, что ерунда. Посмотрите у городовых, вот это медали. А это что? - Обман". Следующая сцена записана К.А. Коровиным в те же дни, когда Чехов готовился к выпускным экзаменам в университете, на врача. В комнате Чехова собралась группа студентов, в основном, "передовых", и шел оживленный спор. Один из студентов горячо нападал на Чехова: "Если у вас нет убеждений, то вы не можете быть писателем". Чехов спокойно отвечал: "У меня нет убеждений..." В спор вступил другой студент: "Нельзя же говорить, что у меня нет убеждений, даже не понимаю, как это можно не иметь убеждений". Его поддержали другие "передовые" студенты: "Вы говорите, что вы человек без убеждений... Как же можно написать произведение без идеи? У вас нет идей?.." Чехов спокойно отвечал: "Нет ни идей, ни убеждений..." Нападение продолжалось: "Кому нужны ваши рассказы?.. К чему они ведут? В них нет ни оппозиции, ни идеи... Вы не нужны "Русским ведомостям", например. Да, развлечение и только..." Чехов спокойно согласился: "И только..." В спор вступил Левитан: "Как вы думаете, вот у меня тоже так-таки нет никаких идей... Можно мне быть художником или нет?" Один из студентов горячо возразил: "Невозможно, человек не может быть без идей..." Левитан удивился: "Но вы же крокодил!.. Как же мне теперь быть?.. Бросить?.." Студент убежденно подтвердил: "Бросить!" Тут, смеясь, вмешался Чехов: "Как же он бросит живопись?.. Нет! Исаак хитрый, не бросит... Он медаль на шею получил... [Имеется в виду серебряная медаль, которую Левитан получил за свои картины.] Ждет теперь Станислава... А Станислав, это не так просто... Так и называется: Станислав, не бей меня в морду..." Студенты сердились, а Левитан ответил собеседнику: "Какая же идея, если я хочу написать сосны на солнце, весну..." Студент стал горячиться: "Позвольте, сосна - продукт, понимаете? Продукт стройки, понимаете? Дрова - народное достояние. Это природа создает для народа. Понимаете, для народа?" Левитан гнул свое: "А мне противно, когда рубят дерево... Они такие же живые, как и мы, и на них поют птицы... Они - птицы - лучше нас... Я пишу и не думаю, что это дрова. Это я не могу думать... Но вы же крокодил!" Студент вознегодовал: "А почему это птицы певчие лучше нас?.. Позвольте, потрудитесь доказать!" Смеясь, снова вмешался Чехов: "Это и я обижен, Исаак, ты должен это доказать". И спор продолжался в том же духе... Когда Чехову сказали, что "после Сахалина он значительно исправился", - Антон Павлович не обиделся на невольный каламбур, а сумрачно заметил: "Да, много чего я там насмотрелся... много чего передумал!" Сохранился рассказ Антона Павловича о жизни в Мелихово во время его отлучек: "Когда я уезжаю в Москву, хозяином в усадьбе остается брат Иван. В доме сейчас же устанавливается другой режим: демократические свободы заменяются самовластием. Брат, вступив в свои права хозяина, старается нашу прислугу - горничную, кухарку, дворника -за малейшую оплошность подтянуть, нашуметь, накричать, а в результате - одно озлобление и неприязнь к нему. Стоит мне вернуться из Москвы, как самодержавие летит к черту и опять наступает полоса демократических свобод". В начале своего знакомства с Чеховым писатель Иван Леонтьевич Щеглов [Леонтьев] (1856-1911) заметил ему, что в тридцать лет не так легко себя переделывать, и что Антон Павлович как медик находится в этом отношении в более благоприятных условиях. Задумчиво пощипывая свою бородку, Чехов ответил: "Ну, этого не скажите. Мне медицина, напротив, скорей мешает предаваться вольному искусству, мешает, понимаете, в смысле непосредственности впечатления! Как бы это вам объяснить потолковее? Вот, например, простой человек смотрит на луну и умиляется, как перед чем-то страшно таинственным и непостижимым. Ну, а астроном смотрит на нее совсем иными глазами... У него уже нет и не может быть этих дорогих иллюзий! И у меня, как медика, их тоже мало. И, конечно, жаль - это как-то сушит жизнь". Когда Чехову тот же Леонтьев-Щеглов попенял, что он не написал обещанного водевиля ("Сила гипнотизма"), Антон Павлович задумчиво ответил: "Ничего не поделаешь, нужного настроения не было! Для водевиля нужно, понимаете, совсем особое расположение духа, жизнерадостное, как у свежеиспеченного прапорщика, а где возьмешь, к лешему, в наше паскудное время?.. Да, Жан, написать искренний водевиль далеко не последнее дело!" В начале апреля 1897 года Леонтьев-Щеглов посетил Антона Павловича в клинике: "Ну, что, Антуан, как дела?" Чехов ответил развернуто: "Да что, Жан, - плохиссиме! Зачислен отныне официальным порядком в инвалидную команду. Впрочем, медикусы утешают, что я еще долгонько протяну, если буду блюсти инвалидный устав. Это значит: не курить, не пить... ну, и прочее. Не авантажная перспектива, надо признаться!" После нескольких малозначащих фраз Чехов вдруг спросил: "А знаете ли, кто у меня вчера здесь был? Вот сидел на этом самом месте, где вы теперь сидите. Лев Толстой!" Собеседник поинтересовался: "Вот интересно, о чем вы с ним разговаривали?" Чехов нахмурился и закашлялся: "Говорили мы с ним немного, так как много говорить мне запрещено, да и потом... При всем моем глубочайшем почтении к Льву Николаевичу, я во многом с ним не схожусь, во многом!" Но было видно, что сам факт посещения его обрадовал. А в конце того же апреля Леонтьев-Щеголов навестил Антона Павловича в Мелихове и ужаснулся произошедшей с ним перемене: "Лицо было желтое, изможденное, он часто кашлял и зябко кутался в плед, несмотря на то, что вечер был на редкость теплый. Помню, в ожидании ужина, мы сидели на скамеечке возле его дома, в уютном уголке, украшенном клумбами чудесных тюльпанов; рядом, у ног Чехова, лежал, свернувшись, его мелиховский любимчик, собачка Бром, маленькая, коричневая, презабавная, похожая на шоколадную сосульку". Чехов выглядел крайне переутомленным и сказал: "Знаете, Жан, что мне сейчас надо? Год отдохнуть! Ни больше, ни меньше. Но отдохнуть в полном смысле. Пожить в полное удовольствие; когда вздумается, - погулять, когда вздумается, - почитать, путешествовать, бить баклуши, ухаживать... Понимаете, один только год передышки, а затем я снова примусь работать, как каторжный!" В 1897 году Антон Павлович часто жаловался и на усталость, и на постоянные помехи: "Теперь, если страничку в день нацарапаешь - и то благодать... Да и мешают мне здесь, не дай Бог! Можете себе представить, не далее как на этих днях из Москвы пожаловала сюда чуть не дюжина гостей. Точно у меня, в самом деле, постоялый двор какой-то! И всех-то надо напоить, накормить, придумать, где уложить на ночь..." Все эти обстоятельства, помимо настоятельной рекомендации врачей, и сказались на решении Чехова продать Мелихово и переехать в Ялту.

Денис Иванович часто подчеркивал, что во время своих путешествий он не имел привычки представляться высокопоставленным особам, однако, описывая свое пребывание в Инсбруке, он большую часть дневниковых записей отвел описанию своего свидания с эрцгерцогиней Марией Елизаветой (1743-1808). Современники рассказывали, что Мария Елизавета была самой красивой из дочерей правительницы Марии Терезии (1717-1780). Ее ожидала блестящая партия, но, переболев оспой, Мария Елизавета приняла постриг и стала аббатисой в Инсбруке. Во время остановки Фонвизиных в Инсбруке в местной полковой нормальной школе для солдатских детей проходил экзамен, которому предшествовал войсковой парад. Эрцгерцогиня Мария Елизавета со свитой присутствовала на этом мероприятии. Фонвизин также в толпе присутствовал на экзамене. Мария Елизавета уже знала от полицейских о русском путешественнике и велела привести Фонвизина в свое окружение. Денис Иванович описывает Марию Елизавету так: "По календарю ей лет сорок, а по виду и по живости характера нельзя дать и тридцати. Она очень походит на сестру свою, королеву французскую [Марию Антуанетту]". Гофмаршал поинтересовался у Фонвизина, будет ли тот представляться эрцгерцогине, но тот ответил, что утром уже выезжает из Инсбрука и сделает представление на обратном пути. Узнав о таком решении Фонвизина, Мария Елизавета без всяких церемоний подошла к нашему путешественнику: "Хотя вы мне и не представлены, но я слышу, что вы едете в Италию. Прошу вас сказать мой поклон брату моему, великому герцогу Тосканскому [Леопольду (1752-1792), император Леопольд II с 1790 года], и сестре моей, королеве Неаполитанской [Марии Каролине (1752-1814)]". Фонвизин отвечал, что для него такое поручение является высочайшим счастьем. Затем Мария Елизавета долго беседовала с Фонвизиным "о разных материях и весьма милостиво пожелала мне счастливого пути". Свита эрцгерцогини уговаривала Фонвизина остаться еще на несколько дней в Инсбруке, но тот был тверд в своем намерении быстрее ехать в Италию. После окончания экзамена Денис Иванович сопровождал Марию Елизавету и заметил, что та среди прочих дел расспрашивала о чем-то и проводника Фонвизина. Проводник сказал Фонвизину, что эрцгерцогиня интересовалась, с кем путешествует Фонвизин, и правда ли, что он уезжает на следующий день. Фонвизин также отмечает, что "эрцгерцогиня, сколько видно, имеет очень доброе сердце; все ею довольны, и она отменно здесь любима". Хозяин гостиницы, в которой остановился Фонвизин, рассказал ему, что "она [Мария Елизавета] около полугода огорчена своим братом [императором Иосифом II (1741-1790)], который, проведав об ее интриге с одним майором, удалил его из Инспрука". 19 сентября утром Фонвизины покидали Инсбрук, но пока посылали за лошадями, Денис Иванович наскоро ознакомился с достопримечательностями города: "Успел я обежать церкви: францисканскую, соборную и Frares servites, дворцовый сад и торжественные ворота. Францисканская церковь знаменита великолепным монументом Максимилиана I и двадцатью восемью бронзовыми статуями погребенных тут государей. Все статуи выше человеческого роста". Ничего плохого про Инсбрук Фонвизин не записал, отметив только "дурной трактир". Пересекая Альпы, Фонвизины испытали немало неприятных минут. Хотя они ехали "по сделанной прекрасной дороге", но их экипажу пришлось двигаться и ночью, а "в темноте быть между пропастьми на горах, каковы Альпийские, было нам не очень весело". Но все же в ночь с 20-го на 21-е сентября Фонвизины благополучно прибыли в Боцен. Вот здесь, наконец, Денис Иванович отвел свою истерзанную Австрией душу. Отметив, что в Боцене половина жителей немцы, а половина – итальянцы, но говорят все, в основном, по-итальянски, Фонвизин дальше чуть ли не с облегчением (после Германии и Австрии) пишет, что здесь: "Образ жизни итальянский, то есть весьма много свинства. Полы каменные и грязные; белье мерзкое; хлеб, какого у нас не едят нищие; чистая их вода то, что у нас помои. Словом, мы, увидя сие преддверие Италии, оробели". Похвалив далее местную "великолепную" ратушу, Фонвизин зашел к художнику Генрицию, а затем посетил местный театр. Последнее мероприятие не доставило нашему путешественнику никакого удовольствия: "Театр адский. Он построен без полу и на сыром месте. В две минуты комары меня растерзали, и я после первой сцены выбежал из него как бешеный". 22 сентября Фонвизин ходил по церквям Боцена и рассматривал картины, среди которых нашел немало "прекрасных", а вечером на городской площади присутствовал не представлении театра марионеток. 23 сентября Фонвизины покинули Боцен и в тот же день прибыли в Триент, "который еще более привел нас в уныние. В самом лучшем трактире вонь, нечистота, мерзость все чувства наши размучили". Фонвизины сразу бы и покинули сей город, если бы не должны были в нем дожидаться лоцмана, чтобы плыть в Верону. Наши путешественники "весь вечер горевали, что заехали к скотам". Пришлось им оставаться в Триенте и осматривать местные достопримечательности. 24 сентября с утра Фонвизин ходил по местным церквям, рассматривая картины, и в соборной церкви был восхищен органом, который, судя по всему, он видел впервые в жизни: "Он [орган] подражает совершенно многим инструментам и птичьему пению". В этом же соборе Фонвизин с удовольствием рассматривал росписи художника Джироламо Романино (1485-1566), а так как он делал это под звуки органа, то все вместе привело нашего Дениса Ивановича в восхищение. После обеда Фонвизин имел возможность осмотреть епископский дворец, который "внутри убран великолепно и наполнен картинами великих мастеров". Вроде бы все замечательно, и 25-го с утра Фонвизин повел свою жену слушать орган, а затем осматривать епископский дворец. Осмотр дворца "кончился тем, что показали нам погреб его преосвященства, в котором несколько сот страшных бочек стоят с винами издревле. Меня потчевали из некоторых, и я от двух рюмок чуть не с ног долой". Казалось бы, прекрасное окончание осмотра, но Фонвизин в этом нашел повод для брюзжания: "...в духовном состоянии таким изобилием винных бочек больше стыдиться, нежели хвастать надлежало; но здесь кажут погреб на хвастовство". Все в этот день стало раздражать Фонвизина. После обеда банкир отвез Фонвизиных в свой загородный дом, где его веселое семейство очень учтиво обходилось с гостями и угощало их всякими вкусностями. Радуйся, Денис Иванович, что итальянцы так радушно тебя встречают, ведь ты в гостях! Но наш путешественник решительно недоволен веселостью и шумливостью своих гостеприимных хозяев и делает суровое обобщение: "Глупый обычай непрестанно хохотать и, говоря, изо всей силы кричать свойствен итальянцам. Трое итальянцев в комнате нашумят гораздо больше двадцати немцев". В ночь на 28 сентября Фонвизины прибыли не без приключений в Верону, где остановились в довольно дорогом трактире. Немного поворчав про итальянскую дороговизну, - "надобно отдать справедливость Немецкой земле, что в ней житье вполы дешевле и вдвое лучше", - Фонвизин очень обрадовался тому обстоятельству, что они, наконец, покинули горы, которые как-то подавляли Дениса Ивановича: "Целые десять дней быв в горах, мы очень обрадовались, выехав на ровное место. Нам казалось, что нас из тюрьмы выпустили".

Игроки (преферансисты) Зятем костромского мукомола Аристова был ярославец Михаил Гермогенович Вахрамеев, окончивший университет. Вся его юридическая деятельность заключалась в том, что он умудрился проиграть одно незначительное и совершенно выигрышное дельце. После смерти тестя он до самой революции был одним из руководителей мельницы. У Вахрамеева были сын и дочь, и его семейство вело довольно странный образ жизни. Они не ходили в театр, не любили концерты, книг не читали, а всё свободное время играли в преферанс. Если не было гостей, то за стол садились дети, и преферанс превращался в семейное дело. Жили они постоянно в Костроме и только летом переправлялись через Волгу на дачу, где тоже постоянно играли в преферанс. Однажды они взяли билеты на пароход до Астрахани, но доехали только до Нижнего Новгорода и вернулись домой, так как плавание показалось им очень уж скучным. Как-то Вахрамеевы решили посмотреть Европу и вчетвером отправились в Париж. Там им тоже всё показалось очень скучным и неинтересным. В результате они нигде не побывали, ничего не видели, а лишь сидели у себя в номере гостиницы и играли с утра до ночи в преферанс. Вернувшись в Кострому, они рассказывали: "Уж очень интересная игра была в Париже, карта шла очень удачная. А Париж смотреть дело не стоящее, и пища там какая-то непривычная". Пекарни В Костроме было очень много мелких пекарен, санитарные условия в которых были на самом низком уровне. Хлеб, как правило, месили ногами, мыть которые считалось баловством. Ведь в печи вся зараза сгорает от жара! Только в 1908 году в Богословском переулке Тарунин построил механизированную пекарню, так что качество хлеба и баранок стало очень высоким. Знаменитый врач-историк Самой благонамеренной газетой Костромы был "Поволжский вестник", которую долго редактировал и для которой писал передовицы земский врач уездной больницы Лев Петрович Скворцов. От медицины он сильно отстал, так что лечиться у него избегали. Знаменит Скворцов был тем, что написал книгу "Материалы к истории города Костромы". Историки демонстрировали эту книгу студентам в качестве наглядного пособия, как не надо писать историю. Сап в парикмахерской Последними дореволюционными издателями и редакторами "Поволжского вестника" были братья Сергей и Владимир Васильевичи Лбовские, которые дали газете более левую ориентацию. В 1917 году Сергей Васильевич зашёл, как обычно, побриться в парикмахерскую, а вечером у него подскочила температура. Оказалось, что при бритье его слегка порезали и этим заразили сапом от бритвы, которую правили на ремне. Он умер в страшных мучениях. Такой случай был очень редким. Шулер Однажды у Сергея Лбовского шла крупная и долгая игра. В кампанию игроков затесался некто Воронов, которому необыкновенно везло. Вдруг от неловкого движения из рукава Воронова высыпалась целая колода карт, уложенная в последовательности, необходимой для беспроигрышной игры. Присутствующие игроки и хозяин не стали вызывать полицию, а поступили так, как это обычно практиковалось в подобных случаях: шито-крыто. Прежде всего, Воронову совместно набили морду, потом хорошо обыскали, вывернули все карманы, всего ощупали, отняли все деньги, часы, хорошую меховую шапку. Взамен ему дали какой-то плохонький картуз и выставили за дверь. Дримтимфилипония Три врача, Дриппельман, Тимофеев и Филиповский, купили на правом берегу Волги небольшие участки земли и построили на них дачи. Костромичи окрестили это место Дримтимфилипония. Бакенщик Македонский Напротив Козловых гор на берегу Волги стояла избушка бакенщика, который занимался также перевозом через реку крестьян и дачников. Звали его Александром, а настоящую его фамилию никто не знал. Так как на своей лодке он ездил в любую погоду, то за смелость и бесстрашие его прозвали Македонским, так что вечером на берегу Волги можно было услышать: "Македонский, лодку!" Корочка и Мякиш В губернском акцизном управлении служил Александр Александрович Бельченко. Был он толстеньким, кругленьким, слегка лысоватым, и его лицо всегда было полно добродушия. Его жена, Конкордия Николаевна, была значительно моложе мужа и очень следила за собой, боясь потерять фигуру. Она была очень стройной, так что её прозвали Корочкой. А что вы хотите при таком-то имени? Потом и мужа её стали называть Мякишем. Так что когда они вдвоём шли по улице, можно было услышать: "Смотрите, Корочка идёт с Мякишем".