Yorik

Теодор Киттельсен - Рисунки к поэме "Батрахомиомахия" ("Гомеровская война мышей и лягушек. Батрахомиомахия"; Homers froske- og musekrig. BATRACHOMYOMACHIA), 1885 01. Титульная страница. Гомеровская война мышей и лягушек. Батрахомиомахия 02. Царь Вздуломорда обращается с речью к мышонку Крохобору. 03. Крохобор плывёт навстречу гибели на спине у царя Вздуломорды. 04. Глашатай Горшколаз объявляет лягушкам войну. 05. Сражение 06. Лягушонок, играющий на арфе; заключительная виньетка к "Войне мышей и лягушек" "В отличие от обилия переводов поэмы, нельзя похвастать обилием доступных рисунков Т.Киттельсена. Из 14 имеющихся в природе рисунков Гётеборгский Музей искусств выложил из своих фондов на всеобщее обозрение в сети только четверо, видимо для того, чтобы за остальными десятью желающие приехали и посетили музей лично. Еще один (заключительный рисунок серии) любезно предоставил нам Leif Østby в своей книге «Теодор Киттельсен. Рисунки и акварели». Вот что он пишет: "...Каким-то образом, никогда ясно не объяснённым, он [Киттельсен] случайно наткнулся на античную, ироикомическую поэму «Batrachomyomachia» или «Война мышей и лягушек», пародию на гомеровскую «Иллиаду». Его четырнадцать рисунков пером (1885) представляют интерес как первая киттельсеновская законченная серия иллюстраций. Они пришлись по душе художественному миру, выставлялись в Мюнхене, а некоторые из них были опубликованы в «Allgemeine Zeitung». Впоследствии их купил шведский коллекционер Понтус Фюрстенберг (Pontus Furstenberg), и в конце концов они оказались в Гётеборгском (Göteborg) Музее искусств. Мастерство Киттельсена подмечать человеческие черты у животных раскрывается с огромным юмористическим содержанием, а батальные сцены изображаются с огромной стремительностью и живостью. Заключительная виньетка, где лягушонок перебирает струны своей арфы и рассказывает историю битвы с чувством драмы и пафоса, напоминающим знаменитое вергилиевское «arma virumque cano», выполнена с превосходным трагикомическим эффектом". Итак, у нас имеется пять из четырнадцати рисунков Т.Киттельсена к рассматриваемой поэме. Желающие увидеть остальные рисунки могут либо поехать в Гётеборг, либо постараться раздобыть 37-й номер стокгольмского журнала "Ord och Bild" ("Слово и Иллюстрация") за 1928 год. Также данные рисунки могут быть обнаружены в книге "Theodor Kittelsen i tekst, tegninger og malerier", Oslo 1945 (перездание в 1950). О чём ещё стоит подумать: Leif Østby говорит о рисунках пером (и приводит заключительную виньетку именно в такой технике исполнения), а Гётеборгский Музей искусств выкладывает нам рисунки тушью и акварелью...(?!) В разные времена "Батрахомиомахия" приписывалась различным авторам. Как видно по титульному рисунку Т.Киттельсена, в его бытность авторство поэмы приписывалось самому Гомеру. Сейчас это уже далеко не так"

Батрахомиомахия» (bάτρaχος, лягушка, μῦς, мышь, μάχη, борьба) — поэма, пародирующая мотивы гомеровского эпоса. Приписывалась в разное время самому Гомеру, а также Пигрету Галикарнасскому и неизвестному автору эллинистического времени. Наиболее известные переводы принадлежат В. А. Жуковскому (1831) и М. С. Альтману (1936). В поэме спародированы мотивы гомеровского эпоса. Поводом для войны становится то, что царь лягушек Вздуломорда неумышленно утопил мышонка Крохобора, которого перевозил на своей спине. Как и у Гомера, на различные стороны в конфликте становятся боги Олимпа. В конце концов, после временного успеха мышей, лягушки, с помощью посланных Зевсом раков, одерживают победу. Ныне преобладает точка зрения на Батрахомиомахию как произведение эллинистического времени. «Батрахомиомахия» считается прообразом европейской литературы бурлеска, включая Теофило Фоленго (поэма «Москеида»), Лопе де Вега («Котомахия»), Георга Ролленхагена. На этот же образец ориентировалась героикомическая поэма Нового времени начиная с «Похищенного ведра» Алессандро Тассони (1622). В переносном смысле «батрахомиомахия» или «война мышей и лягушек» означает столкновение по ничтожному поводу (обычно столь же ничтожных соперников). Текст приводится по изданию: «Античный мир и археология». Вып. 1. Саратов, 1972. С. 154—162. Перевод и комментарии профессора В. Г. Боруховича ПРИМЕЧАНИЯ * «Батрахомиомахия» (от др.-греч. batrachos [лягушка], mus [мышь], mache [борьба]) — поэма, пародирующая мотивы гомеровского эпоса. Приписывалась в разное время самому Гомеру, а также Пигрету Галикарнасскому и неизвестному автору эллинистического времени. Наиболее известные переводы принадлежат В. А. Жуковскому (1831) и М. С. Альтману (1936). — Прим. ред. 1 Перевод выполнен с издания: Hymni homerici accedentibus epigrammatis et Batrachomyomachia, ex rec. Aug. Baumeister, Lipsiae, 1888. 2 Вторичное появление Горшколаза на поле брани после того, как была описана в ст. 208 его гибель, иногда объясняют тем, что автор поэмы пародирует «Илиаду», в которой встречаются подобные промахи. 1 К вам, Пиерийские Музы, живущим в горах Геликона, 2 Ныне с мольбой обращаюсь, слагая новую песнь! 3 Вот уж лежит на коленях, на воском покрытых дощечках, 4 Песнь об ужаснейшей битве, неистовом деле Ареса. 5 Смертному роду людскому я в ней обещаю поведать, 6 Как воевали с лягушками мыши, как в подвигах бранных 7 Равными стали гигантам, Землею рожденным (об этом 8 Люди твердят повсеместно). Начало же было такое. 9 Некий мышонок, от ласки сбежав, замученный жаждой, 10 Остреньким рыльцем припал к воде в близлежащем болоте, 11 Радуясь влаге медвяной. Заметил его тут болтливый 12 Луж обитатель, со словом крылатым к нему обратился: 13 «Кто ты, чужак? От кого происходишь? Из стран ли далеких 14 Прибыл сюда? Расскажи мне всю истину, все без утайки! 15 Если в тебе отыщу я достойного друга, то в дом свой 16 Тотчас тебя поведу — и с дарами богатыми будешь. 17 Я же зовусь Щекодувом, великим царем нарекаюсь: 18 Чтят лягушата всей лужи во мне скиптроносного мужа. 19 Сам Грязевик мне родитель, который с царицею Водной 20 В пылкой любви сочетался на топких брегах Эридана. 21 Видно, и ты не простой, а прекрасной и знатной породы: 22 Не от царей разве ты скиптроносных и в подвигах славных 23 Род свой ведешь? Так скорей расскажи нам и точно поведай!». 24 Так, отвечая, сказал Крохобор ему, глядя надменно: 25 «Разве мой род неизвестен тебе? Ведь он славен меж всеми! 26 Знают его олимпийцы и люди, и птиц поднебесье, 27 Кличут меня Крохобором, и род свой высокий веду я 28 От Хлебогрыза отца, душою отважного. Мать же — 29 Дщерь Мясоеда Великого, имя ей — Ситолизунья. 30 Ею в норе порожден, был я вкусными крохами вскормлен, 31 Смоквою, сладким орехом не раз меня мать услаждала… 32 Как же ты другом мне станешь? Со мною ты вовсе не сходен! 33 Жизнь твоя — в водной стихии, мое же свойство иное: 34 Все потихоньку грызу, что в домах человеческих скрыто — 35 Хлеб из тончайшей муки, из прекрасноокруглой корзины, 36 Сыр из сезама, завернутый в пеплос широкий и гладкий, 37 Окорок жирный и печень, покрытую белою пленкой, 38 Свежий творог, молоко для которого лучшее взято, 39 Сладкую ем я лепешку, которой отведать и боги 40 Не отказались бы — все, словом, что ни сделает повар, 41 Людям готовящий пир, над горшками колдующий хитро. 42 [Также в бою я бранного поля из трусости подлой 43 Не покидал, но бесстрашно средь витязей первых сражался. 44 Мощь человека огромна — но я и его не боялся: 45 Смело поднявшись на ложе, отважно лизал ему пятку, 46 Или за палец хватал (просыпаться же тот и не думал, 47 Сон ему веки глубокий смежил, он укусов не слышал). 48 Только двоих опасаюсь существ я, на свете живущих: 49 Ласки и филина. Тягостный страх они мне внушают. 50 Также ловушки губительной я опасаюсь. Но пуще 51 Все ж опасаюсь я ласки, которая дерзко и ловко 52 Мышек хватает, и даже в норе отыскать нас грозится.] 53 Редьки зато не грызу я, капусты и тыквы округлой, 54 Также не ем я зеленого лука, пахучей петрушки — 55 Пища ведь эта для вас, живущих по влажным болотам…» 56 Тут усмехнувшись, такое сказал Щекодув Крохобору: 57 «Слишком, чужак, расхвалился ты брюхом… И мы что-то значим: 58 Разные чудные вещи в земле и в болотах творятся. 59 Жизнь двойную назначил лягушкам Кронид Олимпиец, 60 В водной стихии, а также на суше мы все обитаем, 61 Прыгаем резво по брегу, глубоко ныряем в пучине. 62 Хочешь ее испытать ты? Легко помогу тебе в этом! 63 На спину можешь взобраться ко мне и, крепко схватившись, 64 Быстро и весело в дом мой прибудешь ты гостем желанным». 65 Так он сказал и спину подставил. Мышонок проворно 66 Сел на нее и лапками крепко обнял лягушонка. 67 Весело плыть показалось мышонку вначале. Лягушка 68 Быстро неслася, вод встречных потоки легко рассекая. 69 Только тогда, как порфирной волною его окатило, 70 Лапки под брюхо поджал он, и полон смятенья и страха 71 Клочьями шерсть на себе выдирать стал в отчаяньи диком. 72 Сердцем он всем пожелал в этот миг на земле очутиться, 73 Громко стеная, от страха кровавого весь побледнел он, 74 Хвост как весло по воде опустил; и слабо вильнув им, 75 С жаркой молитвою о возвращеньи к богам обратился. 76 Волны меж тем его вновь окатили чредою холодной. 77 Дико тут взвизгнул мышонок и речью такой разразился: 78 «Верно, не так груз любовный Зевес, в быка обратившись, 79 Вез на широкой спине, когда к Криту умчал он Европу, 80 Как меня тащит лягушка на скользкой спине своей, в дальний 81 Дом направляясь, холодной водою меня обдавая!» 82 Зрелище тут вдруг ужасное взгляду обоих явилось: 83 Змей из воды показался. И шея, как палка, торчала 84 Ввысь из воды, изгибаясь. В испуге нырнул лягушонок, 85 И не подумав, что друга такого в беде оставляет. 86 Быстро на дно он спустился, от смерти спасаяся верной. 87 Друг же покинутый, царь Крохобор, забарахтался жалко, 88 Лапки вздымая, всем телом в испуге смертельном затрясся: 89 Вынырнул раз, и другой, но тут же опять опустился 90 Вниз на глубокое дно. Нельзя было смерти избегнуть: 91 Влажная шерсть его тяжестью страшной в пучину тянула. 92 Дух испуская, он речи такие вещал напоследок: 93 «Нет, не пройдет это даром тебе, Щекодув! Вероломно 94 Ты поступил! Как отважный моряк, гибну, сброшенный с судна! 95 Ты, негодяй, на земле не посмел бы со мной состязаться 96 В беге, кулачном бою и борьбе. Только в водной стихии 97 Смог ты меня победить. Но глаза олимпийцев не дремлют: 98 Дорого гибель мою оплатите вы, лягушата!» 99 Так он сказал, и душа его в хладный Аид отлетела… 100 Гибель его царь узрел Блюдолиз, стоявший на бреге. 101 Громко тут он завопил и мышам о несчастьи поведал. 102 Те же, о смерти собрата узнав, гневом вспыхнули жарким, 103 Вестникам сразу приказ передали — звать всех на собранье. 104 Местом собранья был избран дворец царя Хлебогрыза: 105 Сыном ему Крохобор приходился, которого тело 106 Хладное стыло в далеком от верного берега море — 107 В луже на самой средине. Когда ж розоперстая Эос 108 Встала из мрака, собралися мыши. И с речью такою 109 Царь Хлебогрыз, полон скорби о сыне, ко всем обратился: 110 «Други! Хотя и один от лягушек столь тяжкое горе 111 Я претерпел — испытание всем нам они учинили. 112 О, сколь я жалок, отец, сыновей трех цветущих лишившись! 113 Первого ласка сожрала, схвативши его прямо с поля, 114 Миг улучив, как из норки он дерзостно высунул рыльце. 115 Злобные люди сгубили второго, его умертвивши 116 С помощью хитрой машины из дерева. Люди ей дали 117 Имя ловушки — но лучше погибелью ей называться! 118 Третий всех более дорог был мне и матери милой, 119 Но и его погубил Щекодув, опрокинув в пучину. 120 Так поскорее же, мыши, на подлых лягушек походом 121 Двинемся, тело украсив оружием острым и грозным!». 122 Так убедил Хлебогрыз всех мышей изготовиться к бою. 123 В битву мышей сам Арес снарядил, зажигатель сражений. 124 В поножи мощные ноги одели, стручки разделивши 125 Ровно на две половины. Златой желтизною сияли 126 Эти стручки, что в течение ночи они понагрызли. 127 Панцири сделали мыши, искусно тростник изгибая, 128 Шкурою ласки покрыли затем, от болезни издохшей. 129 Крышки светильника щит заменили, а копьями стали 130 Длинные иглы — из меди тяжелой Ареса изделье. 131 Шлемом блестящим покрылись — стручком полевого гороха. 132 Так приготовились мыши к войне. Лягушки, об этом 133 Сведав, дружно на сушу попрыгали, воды покинув. 134 Долго они совещалися тут, быть войне или миру. 135 Только они рассмотрели причины вражды, вдруг возникшей — 136 Вестник тут прибыл, торжественно жезл пред собою несущий. 137 Звали его Горшколазом; великого Творогоеда 138 Сыном он был. Суровую весть возвестил он лягушкам: 139 «Ныне внимайте, лягушки, угрозе, которую шлет вам 140 Племя мое. Надлежит вам готовиться к бранному делу. 141 Тело царя Крохобора в пучине недавно открыли 142 Мыши, его ж погубил Щекодув. Теперь собирайтесь, 143 Ежели есть среди вас, кто витязем хочет назваться». 144 Так он сказал. Безупречная речь его в сердце запала, 145 Дух возмутила лягушек, воителей племя надменных, 146 Грозно они зашумели. Но встав, Щекодув провещал им: 147 «Други! Отнюдь не губил я мышонка, и даже не видел, 148 Как он погиб. Утонул же он сам, резвясь на болоте, 149 Плавать как мы вознамерившись. Ныне же подлые мыши 150 Смеют шуметь и меня обвинять. Так давайте же сами 151 Крепко помыслим, как подлое племя мышей уничтожить! 152 Вот что скажу вам, и мысль эта кажется мне наилучшей: 153 Тело оружием грозным украсив, давайте восстанем 154 На супостата в том месте, где кручею горы нисходят. 155 Войско мышей мы здесь подождем, как на нас устремится. 156 Тут похватаем за шлемы, кто ближе из них подвернется, 157 И покидаем в пучину тела их вместе с доспехом. 158 Плавать они не умеют и живо в воде захлебнутся, 159 Мы ж без труда водрузим над мышами трофей наш победный». 160 Так убедил Щекодув приготовиться к бою лягушек. 161 Листьями мальвы лягушки колени себе обернули, 162 Панцири сшили из листьев свеклы желтовато-зеленой, 163 Листья капусты огромной щиты заменили прекрасно, 164 Острый и длинный тростник им на копья пошел. Из ракушек 165 Шлемов себе понаделали прочных, покрыв ими главы. 166 Тело свое защитивши, по брегу крутому лягушки 167 Встали, копьем потрясая, Аресова духа наполнясь. 168 Зевс между тем олимпийцев созвал на звездное небо. 169 Ярость войны предвещая и силу мужей-ратоборцев 170 Им показав, копья мощные грозно вперед устремивших, 171 Войску кентавров под стать иль гигантов чудовищных сонму, 172 Так, усмехаясь, спросил: «Кто же выступит в помощь лягушкам 173 Или мышам?» А к Афине со словом таким обратился: 174 «Дочь моя! Верно, мышам помогать всею силой ты станешь. 175 Ведь обитают они у тебе посвященного храма, 176 Туком сладчайшим и жертвенным мясом себя услаждая». 177 Так Кронид провещал, и ему отвечала Афина: 178 «Нет, мой отец, я мышей не спасу, пусть плохо им будет. 179 Многих и тяжких несчастий они мне причиною стали. 180 Съели венок из оливы, а также светильник, чтоб масло 181 Выпить оттуда, изгрызли. Все это мне в душу запало. 182 Пеплос погрызли затем, над которым я долго трудилась, 183 Мягкую ткань создавая, на тонкой я ткала основе. 184 Весь в решето превратили! Починщик, на грех, тут явился, 185 Просит проценты с меня, что бессмертных всегда удручает 186 (Шерсть-то я в долг набрала и, отдать чем не зная, страшуся). 187 Но и за племя лягушек в поход выступать я не стану: 188 Кваканье их мне постыло. Недавно, вернувшися с битвы, 189 В сече изрядно устав, отдохнуть всей душой пожелала — 190 Нет же, не дали уснуть мне, проклятое племя! От шума 191 Веки сомкнуть не смогла и без сна так всю ночь пролежала 192 С тяжкою болью, главу до самих петухов не склонила! 193 Боги! Не будем мешаться в их сечу! Пусть сами дерутся, 194 Чтоб ни один не был ранен из нас стрелой изощренной. 195 Дерзостна сила их, даже с бессмертными может поспорить. 196 Так насладимся же зрелищем, сверху взирая на битву!» 197 Так провещала Афина, Олимп ей ответил согласьем. 198 Купно собралися все в одно место, богини и боги, 199 В трубы меж тем комары стали дуть, побуждая к сраженью; 200 Страшно потряс все воинственный гул. Сам Зевс Громовержец 201 Молнию с неба метнул. Началася великая сеча. 202 Первым Квакун Лизуна поразил, стоявшего насмерть 203 Всех впереди. Пронзило копье ему печень навылет, 204 Грянулся в прах он и мягкая шерстка покрылася пылью. 205 Бросил в Грязнулю свой дрот Норолаз. Глубоко вонзившись 206 В грудь, закачалось тяжелое древко, и навзничь упал он, 207 Смерть ему очи затмила, душа отлетела к Аиду. 208 В самое сердце попав, поразил Свекловик Горшколаза, 209 А Хлебоед Громоквака убил, распоров ему брюхо — 210 Навзничь упал он, душа его прочь отлетела к Аиду. 211 Царь Блаторад, как увидел погибшего так Громоквака, 212 В шею метнул Норолазу копье… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 213 Тут Траволюб, полон скорби, тростник изощренный приподнял, 214 Сильно метнул — и не смог уже вновь его вытащить боле. 215 Дерзкий Лизун, в Траволюба копье изощренное бросив, 216 Не промахнулся. Пробило копье тому печень навылет. 217 Но увидав Корнееда бегущего, в заводь свалился: 218 Неукротимый, и тут устремился он на супостата, 219 Вынырнуть все же не смог. Пурпурною кровью окрасив 220 Лужу, простерся у брега, в глубинах заводи черной, 221 В пах и жирный животик смертельно ужаленный витязь. 222 Творогоед в этом месте великий доспехов лишился . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 224 Царь Мятлевик, Салогрыза узнав, устрашен его видом, 225 Бросил свой щит и в испуге к родному болоту помчался. 226 Листообъеда в бою проколол Горшколаз2 безупречный, 227 А Салогрыза убил, метнув в него камнем тяжелым, 228 Царь Водорад. Не выдержал череп, и мозг тут же вытек 229 Из носу. Брызнувшей кровью трава широко обагрилась. 230 Царь Смрадолюб, близ болота живущий, попал в Блюдолиза 231 Длинным копьем, и смерть тому ясные очи затмила. 232 Мертвого за ноги взявши, связав ему сухожилья, 233 К луже повлек его прочь Луковик и в пучину низвергнул. 234 Но Крохобор отомстил за друзей, погибших в сраженьи: 235 В луже погиб Луковик, пораженный стрелой Крохобора, 236 Навзничь упал он, душа его прочь отлетела к Аиду. 237 Это увидев, Капустник метнул в Крохобора могучей 238 Лапою пригоршню грязи, едва не лишив его зренья. 239 Тот осерчал чрезвычайно, и так же лапкой схвативши 240 Камень огромный, что высился бременем тяжким на пашне, 241 Сильно метнул и рассек сухожилье Капустнику правой 242 Голени. Пал он на землю и смерть ему очи затмила. 243 Местью пылая, Хрипун устремился вперед. Крохобора 244 Сильно ударив, пробил ему брюхо, туда погрузивши 245 Древко копья целиком, и кишки из распоротой раны 246 Вытащил, мощно схватившись за древко могучею лапой. 247 Видом сего потрясен, Норолаз, стоявший на бреге, 248 Быстро умчался, хромая, из мужеубийственной битвы: 249 В яме запрятался витязь, от смерти спасаяся верной. 250 Царь Хлебогрыз поразил Щекодува в бедро, и последний 251 Тяжко от боли стеная, умчался к окраине лужи… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 252 Царь Луковик, как увидел упавшего, полуживого, 253 Вырвался быстро вперед, тростником изощренным ударил 254 В щит, но не смог проломить его, лишь острие там оставил. 255 В шлем безупречный ему (в нем четыре горшка умещалось) 256 Травник свой дротик метнул, одному лишь Аресу подобный 257 (В подвигах бранных он доблестью более всех отличался), 258 И сокрушил супостата: не выдержав гнева героя, 259 Прочь побежал он, в пучину глубоко на дно погрузился. 260 Витязь один средь мышей был — воинственный сын Круподува: 261 Звали его Кускохватом, и был он воитель могучий. 262 Отчий наказ выполняя, вмешался он в грозную сечу: 263 Встав подле лужи и силою громко своей похваляясь, 264 Стал угрожать он, что всех до одной уничтожит лягушек. 265 Тело ж свое Кускохват защитил, на две половинки 266 Крепкий орех расколов и покрыв скорлупой свои плечи. 267 Страхом объяты, помчались к родному болоту лягушки: 268 Всех мог сгубить Кускохват — была в нем великая сила, 269 Если б Кронид, породивший богов и людей, не вмешался. 270 Видя лягушек, во множестве гибнущих, их пожалел он, 271 И головой сокрушенно качая, такое промолвил: 272 «Боги! Великое чудо творится у нас пред глазами, 273 Ужас наводит на всех Кускохват, который у лужи 274 Племя лягушек терзает, совсем уничтожить грозится. 275 Быстро пусть двинется в помощь Афина им, славная в битвах, 276 Или Арес, чтоб его укротить — хоть и грозен воитель». 277 Так Кронид провещал, но услышал тут отповедь Геры: 278 «Нет, не достанет Афине Палладе, ни богу Аресу 279 Силы, чтоб черную смерть отвратить от жалких лягушек, 280 Ежели все мы на помощь не двинемся, или оружье 281 В ход ты не пустишь, которым чудовищных силой титанов 282 Некогда ты сокрушил беспощадно, а также смирил им 283 Племя гигантов, богам ненавистное, и Энкелада 284 И Капанея, великого мужа… Им только возможно 285 Мощь сокрушить Кускохвата, внушившего ужас бессмертным». 286 Так провещала богиня, и с нею Кронид согласился. 287 Страшно вверху прогремев, потряс он высоты Олимпа, 288 Грозный перун приподнял, покружил высоко над главою, 289 Кинул его. Полетел далеко он из царственной длани, 290 Прямо в мышей угодил. Устрашилися мыши вначале, 291 Все ж не смирил их перун, и яростью пуще зажглися, 292 Веря, что род истребить копьеносных лягушек сумеют. 293 Глядя на это с Олимпа, в заботе о тех же лягушках, 294 Помощь им выслал Кронид, спасая от гибели верной. 295 Воинство вдруг появилось чудовищ панцирноспинных, 296 Задом идущих и ножниц две пары у пасти несущих, 297 Черных, костистых и широколапых, без признаков шеи, 298 Длинные руки, глядят исподлобья, а плечи лоснятся, 299 Ног целых восемь, и нравом упорны; зовут же их люди 300 Раками. Ринувшись в бой, за хвосты мышей похватали, 301 Стали откусывать их, заодно уж откусывать лапки… 302 Копья погнулись мышей. Испугались они чрезвычайно, 303 В бегство пустились позорное. Солнце меж тем опустилось, 304 И однодневной войне волей Зевса конец совершился.

Александр был всегда очень точен и аккуратен. Даже в домашней обстановке он никогда не появлялся небрежно одетым. Его письменный стол всегда был в идеальном порядке. Бумаги, которые он подписывал, всегда были одного формата. Он до странности любил симметрию, и даже в его комнате мебель всегда располагалась по строгому плану. Александр был немного глуховат и с трудом мог слышать человека, который сидел напротив него. От этого император становился все более мнительным. Великая княгиня Александра Федоровна, супруга Николая Павловича, писала о нём: "Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал: будто над ним смеются, будто его слушают только для того, чтобы посмеяться над ним, и будто мы делали друг другу знаки, которых он не должен был заметить. Наконец, всё это доходило до того, что становилось прискорбно видеть подобные слабости в человеке с столь прекрасным сердцем и умом. Я так плакала, когда он высказал мне подобные замечания и упрёки, что чуть не задохнулась от слёз". Вот ещё пример его мнительности и подозрительности. Однажды во дворе стояли Кутузов, Орлов и Киселёв, рассказывали друг другу анекдоты и смеялись. Мимо прошёл Александр, а через десять минут к нему в кабинет вызвали генерала Киселёва. Генерал застал Александра перед зеркалом, тщательно рассматривающим себя со всех сторон. Император решил, что смеялись над его наружностью, и стал допрашивать изумлённого и растерявшегося генерала: "Что во мне смешного? Почему ты и Кутузов с Орловым смеялись надо мною?" С большим трудом генералу удалось убедить императора, что они смеялись над анекдотами, а не над ним. Таких случаев было множество. Ещё императора очень беспокоила сплетня о том, что у него будто бы искусственные ляжки, сделанные из ваты для красоты. Только Аракчееву удалось убедить Александра, что он, Аракчеев, является вернейшим рабом императора, что все, решительно все, готовы предать своего государя, и только он один любит его, как самого себя. Александр поверил в это тем легче, что у Аракчееве не было никаких собственных политических идей, и он был верным исполнителем, рабом, воли своего императора. Кроме того, Аракчеев был почти единственным из высших сановников, о котором было точно известно, что он не крал. Это внушало императору ещё большее доверие к своему фавориту, так что к концу правления Александра почти все доклады поступали к нему через Аракчеева. Неприязнь к Аракчееву сложилась не только из-за его положения, но и из-за его особенной жестокости. На разводах в Гатчине он вырывал в припадках ярости у солдат усы, а однажды откусил у одного солдата ухо. Что там Тайсон, ребёнок! Даже облагодетельствованные Аракчеевым люди отзывались о нём с неприязнью. Так протоиерей села Грузино Н.С. Ильинский писал: "Граф делал мне добро, но правду о нем надобно писать не чернилами, а кровью". Александр ничего не замечал и очень любил ездить в Грузино, где отдыхал от государственных дел. Там всё было устроено и по его вкусу: чинно и симметрично. Император и его верный холоп имели сходные вкусы и пристрастия. Идею военных поселений император заимствовал из книги французского генерала Сервана, которая попалась ему на глаза еще в 1812 году, но из-за войн с Наполеоном эту идею пришлось отложить до 1816 года. Книгу император повелел перевести на русский язык, чтобы с ней мог ознакомиться Аракчеев, не владевший иностранными языками. Аракчееву идея военных поселений вначале не понравилась, но он послушно стал целеустремленно и жестоко проводить в жизнь идею своего повелителя. Я же более не буду о них распространяться: и так о них слишком много написано. Однажды во время Венского конгресса зашла речь о сходстве императора с его сестрой Екатериной Павловной. Александр удалился на полчаса и вернулся к обществу в женском наряде.

После дела Хитрово Орловы почувствовали свою неуязвимость и могущество, а Екатерина II в беседе с французским посланником сказала следующее: "Я знаю, что Орловы недостаточно образованны, но я им обязана тем, что я есмь. Они исполнены честности и отваги, и я уверена, что они не предадут меня". А в письме к Вольтеру Екатерина II даже называла Григория Орлова "героем, подобным древним римлянам времён цветущего состояния Республики, и имеющим одинаковую с ними храбрость и великодушие". Верность - это очень много значит в придворной жизни, а встречается чрезвычайно редко, однако вопрос о браке императрицы с "достойнейшим из её подданных" после дела Хитрово больше не поднимался, так как Екатерина II поняла, что это может привести к взрыву недовольства среди высших лиц Империи, а то и к перевороту, которых в XVIII веке Россия видела уже немало. Впрочем, Екатерина II по-прежнему часто привлекала Григория Орлова к выполнению ответственных государственных дел, но он в силу своей малограмотности и вспыльчивости часто с ними не справлялся, руководствуясь в своих поступках, в основном, простым здравым смыслом и своими инстинктами. Согласитесь, что для государственного деятеля это маловато. Однако Екатерина II всегда высоко оценивала деятельность Григория Орлова, и в переписке с Иоганном Георгом Циммерманом (1728-1795) называла его "единственным и истинно великим человеком, так мало оценённым современниками". Это говорит о том, что современники, в отличие от Императрицы, не слишком высоко оценивали деловые качества её любимца. При всей своей силе и храбрости, в общении с Екатериной Григорий Орлов был так нежен и кроток, что Екатерина II говорила о нём, что Григорий Орлов нежен как барашек. Это, конечно, прекрасная характеристика для любовника, но остальным соотечественникам было до лампочки (или до канделябра?), насколько ласков граф Орлов в будуаре Императрицы. Кстати, замечу, что все братья Орловы жили очень дружно, были почтительны и уважали друг друга. Так граф Григорий никогда не садился в присутствии старшего брата графа Ивана без его разрешения или указания. Сблизившись с Екатериной, Григорий Орлов по её совету был вынужден взяться за книги, чтобы повысить свой образовательный уровень. Он читал Энциклопедию и сочинения Дидро, которому позднее простодушно предлагал переехать на жительство в одну из своих деревень на полное обеспечение. Но, пожалуй, больше Григория Орлова увлекали естественные науки, недаром Ломоносов подарил ему некий "метеорологический инструмент". О степени его проникновения в тайны науки может рассказать следующий случай. Однажды малолетний Великий Князь Павел Петрович забавлялся в своих комнатах, играя с креслами. Он накрывал их сукном, представляя, что это сани с полостью, а потом стягивал его. При этом Павел заметил, что с позолоты кресел проскакивают искры. Учитель физики Эпинус не смог объяснить это явление, но с ним блестяще справился Григорий Орлов. Вот как об этом пишет Семён Андреевич Порошин (1740-1769), воспитатель великого князя: "Ввечеру эти креслы и сукно носили к Государыне. У её Величества в покоях делали опыты. Граф Григорий Григорьевич Орлов, будучи особливо до таких вещей охотник, нашёл, что когда муфтой или просто рукой по шёлковым обоям тереть станешь, то электризация производится, и сыплются искры". В записках Порошина часто говорится об естественнонаучных интересах Григория Орлова. Известно, что в своём летнем дворце он устроил обсерваторию и часто проводил время в наблюдениях над небесными светилами. Вместе с тем граф Орлов никогда не напускал на себя учёного вида, и даже в зрелых летах мог резвиться как мальчишка. Об этом сохранилось много свидетельств. Но интересы Григория Орлова не ограничивались только естественными науками. Григорий Орлов сыграл значительную роль в судьбе Дениса Фонвизина. Когда молодой Фонвизин прибыл в Петербург, у него уже была написана комедия "Бригадир", и отрывки из неё он с успехом читал в домах знатных вельмож, в том числе и у Григория Орлова. Орлов оценил достоинства пьесы, доложил о своём впечатлении Императрице, и через некоторое время он пригласил Фонвизина во дворец на бал, захватив с собою "Бригадира". Во время бала Орлов подошёл к Фонвизину и сказал: "Её Величество приказала вам после бала быть к себе, и вы с комедией извольте идти в Эрмитаж". В присутствии Екатерины II и её избранного общества Фонвизин прочитал свою пьесу и имел большой успех. С этого момента дела Фонвизина пошли в гору. В пользу Григория Орлова говорит и то, что очень резкий критик екатерининских времён князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790) в своём сочинении "О повреждении нравов в России" весьма положительно отзывается о Григории Орлове (одном из немногих своих современников) и его деятельности. Щербатов даже несколько идеализирует нашего героя, когда пишет следующее: "Во время случая Орлова дела шли довольно порядочно, и Государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Не было многих раздаяний, но было исполнение должностей, и приятство Государево вместо награждений служило. Люди обходами не были обижаемы, и самолюбие Государево истинами любимца укрощаемо часто было... Орлов никогда не входил в управление не принадлежавшего ему места, никогда не льстил своей Государыне, к которой неложное усердие имел и говорил ей с некоторою грубостию все истины, но всегда на милосердие подвигал её сердце. Старался и любил выискивать людей достойных, поелику понятие его могло постигать... Ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить Отечеству". Григорий Орлов вместе с князем Романом Илларионовичем Воронцовым (1717-1783) и библиотекарем Императрицы Иоганном Каспаром (Иваном Ивановичем) Таубертом (1717-1771) был одним из учредителей Императорского Вольно-Экономического Общества, и предоставил один из своих домов для заседаний этой организации. Когда в 1767 году в Москве работала "Комиссия об уложениях", Григорий Орлов принял в ней своеобразное участие. Во время выборов маршала этой Комиссии Григорий Орлов беседовал со своим соседом Николаем Ерофеевичем Муравьёвым (1724-1770) о внутренней архитектуре Грановитой палаты, а затем отвёл свою кандидатуру на пост маршала Комиссии. Во время одного из заседаний Комиссии Верейский депутат Ипполит Семёнович Степанов в своём выступлении между прочим сказал, что крестьяне Каргопольского уезда ленивы и отягощены, утороплены и упорны. Тут Григорий Орлов прервал оратора и попросил слова, но ему в этом было отказано, а после окончания заседания Комиссии маршал вызвал Орлова для объяснений. Григорий Орлов заявил: "Верейский депутат в возражении своём сделал два противоречия: во-первых, назвал крестьян Каргопольского уезда ленивыми и отягощёнными, чего вместе быть не может, и, во-вторых, уторопленными и упорными, каковые свойства также одно с другим не согласуются. Что подобные названия, относящиеся вообще ко всем крестьянам, не должны быть употребляемы при обсуждении дела, и он полагает, что выражения сии, обращённые в порицание всех крестьян, были помещены по ошибке писца, а не по мнению депутата. Может быть, он хотел сказать, что часть крестьян имеют означенные недостатки, ибо между всякого рода людьми есть хорошие и дурные". Больше в заседаниях комиссии работа Григория Орлова не отражена. В XVIII веке оспа была одной из самых страшных болезней в России, регулярно собиравшая обильный урожай. В 1767 году оспа распространилась по Петербургу, так что Екатерине II пришлось провести пять месяцев в своей загородной резиденции в условиях почти полной изоляции. После этого Императрица, слышавшая об успешности прививок от оспы в Европе, решила ввести их и в России. Сломив сопротивление российских медиков и церкви, Екатерина II в 1769 году вызвала в Россию английского врача Фому Димсталя (Томас Димсдэл, 1712-1800), который сделал прививки Императрице и Наследнику престола. Григорий Орлов сделал прививку от оспы сразу же после Екатерины II и великого князя Павла Петровича. Чумной бунт Эпидемия чумы началась в Москве в конце 1770 года, а в начале весны 1771 года она начала принимать угрожающие размеры. Ситуация вскоре вышла из-под контроля местных властей: эпидемия каждый день уносила всё больше людей, врачей и лекарств не хватало, так что с началом летней жары трупы стали валяться на улицах. Начало процветать мародёрство, и противу всех санитарных правил обыватели снимали одежду с трупов, но это только ускоряло распространение эпидемии. Состоятельные люди и многие медики начали покидать Москву, чтобы укрыться в своих поместьях или деревнях. Даже главнокомандующий Москвы фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков (1698-1772), прославившийся своей храбростью, в сентябре бросил свой пост и укрылся в подмосковном имении Марфине. Увидев такой пример, Москву быстро покинули почти все чиновники и большинство дворян. Оставшиеся врачи практически прекратили свою работу и заявляли, что до наступления зимних холодов с эпидемией ничего нельзя поделать.

Про восточную политику Карла Великого (742/747-814) достоверно известно не слишком много. С сарацинами этот король сталкивался, в основном, в Европе, на Пиренейском полуострове, где правили последние Омейяды. Злейшими врагами Омейядов, были Аббасиды, правившие из Багдада и всё ещё стремившиеся расправиться с уцелевшими и бежавшими на Запад соперниками, которые могли бы претендовать на власть в халифате. Таким образом, наличие общего врага могло подстегнуть взаимный интерес Багдада и короля франков. Но это так прозаично, что почти сразу же возникла более романтическая версия о возникновении интереса Карла Великого к Востоку. Якобы, однажды среди подарков, присланных королю, оказался удивительный рог (слоновий клык), украшенный красивой резьбой. Когда Карлу Великому рассказали, что этот рог является зубом большого животного, называемого слоном, то он очень захотел получить такое животное. Однако слоны водились где-то у сарацинов, - не то в Африке, не то в Индии, - и достать такое животное было очень трудно. Вот тогда-то Карл Великий и вспомнил, что в 768 году король Пипин III Короткий (714-768), отец Карла Великого, принимал в Меце послов из Багдада от халифа аль-Мансура (714-775) из династии Аббасидов. Пипину были вручены дары от халифа, а послам вручили подарки для аль-Мансура и с почётом отправили их на родину. Вместе с послами халифа в Багдад отправилось и посольство от Пипина. Делегация франков провела в пути три года и высадилась на европейскую сушу в Марселе, откуда и вернулась домой; но королём франков в это время был уже Карломан (751-771) или Карл Великий. Цели этих посольств остались нам неизвестными, но Карл Великий, несомненно, уже знал о них. Вероятно, халиф и король франков искали союзников для борьбы с Омейядами в Испании или с Византийской империей. Не следует также забывать и об интересе западных правителей к Иерусалиму, вернее, о свободном доступе к святым местам, находящихся во владениях халифов. Как бы то ни было, в 797 году Карл Великий решил возобновить связи с халифатом и отправил посольство на Восток, которое должно было посетить Иерусалим "с дарами ко святому гробу Господа нашего и Спасителя и к месту его Воскресения" и Багдад. В Иерусалиме послы Карла Великого, Лаутфрид и Зигмунд, должны были передать патриарху дары от своего короля, совершить паломничество к наиболее почитаемым святым местам и раздобыть некоторое количество христианских святынь, а также мощи святых. В Багдаде послы Карла Великого должны были обсудить с халифом Харуном-ар-Рашидом (763/766-809) несколько вопросов: 1) объединение или координация действий сил двух сторон для борьбы с общими врагами – Византией и испанскими Омейядами; 2) облегчение доступа западным христианам к святым местам в Палестине без дополнительных согласований с местными властями; 3) борьба с пиратами в Средиземном море; 4) покупка слона. В качестве переводчика и коммерческого советника посольство сопровождал некий еврей по имени Исаак, которому в дальнейшем выпало сыграть главную роль в нашей истории. Впрочем, не исключено, что на Восток отправились две королевские миссии, каждая со своими задачами. Первые результаты о деятельности своих посланников Карл Великий получил в конце 799 года, когда в Ахен прибыл монах из Иерусалима, передавший королю "благословение и святые мощи от Гроба Господня по поручению патриарха", а также другие реликвии. Так аббат монастыря Сен-Рикье Энгельберт (или Ангильберт, 740-814) перечисляет святыни, переданные его монастырю Карлом Великим "от Гроба Господня, от камня на Его Гробе, от горы Хорив, от невинн[оубиенн]ых младенцев и от древа Дарохранительницы". После окончания рождественских праздников Карл отпустил этого монаха в Иерусалим. Сопровождать почётного посланника должна была целая делегация во главе со священнослужителем Захарием, которая везла в Святую Землю дары от короля. Вернулся Захария в конце 800 года и прибыл с двумя сопровождавшими его монахами в Рим, где Карл Великий в тайне готовился к своей коронации в качестве императора Запада. Коронация (как бы неожиданная!) состоялась 25 декабря, а Захарию со спутниками Карл Великий принял 23 декабря. Захария передал Карлу благословение патриарха, а также различные реликвии из Святой Земли, среди которых, по преданию, находились и ключи от Иерусалима. Трудно полностью поверить в это сообщение, так как ключи от города патриарх Иерусалимский вряд ли бы решился преподнести королю франков без разрешения халифа, в чьём владении находилась Святая Земля, а о судьбе посольства в Багдад ещё ничего не было известно. В начале 801 года, когда Карл Великий ещё находился в Италии, туда прибыли два посланца от мусульманских правителей: один из них представлял Харуна-ар-Рашида, а второй – Ибрахима ибн аль-Аглаба, основателя тунисской династии Аглабидов, вассала халифа. После вручения даров от своих правителей послы сообщили Карлу Великому, что его посланники в Багдад, Лаутфрид и Зигмунд, не вынесли тягот пути и скончались на обратном пути. Дары же от Харуна-ар-Рашида и долгожданного слона везёт к императору Исаак, который сейчас находится во владениях Аглабидов и имеет затруднения с доставкой слона. Некоторые историки толкуют эту информацию как отсутствие достаточных средств у Исаака, чтобы доставить слона в Италию. Мне представляется более вероятным, что в Северной Африке просто не нашлось достаточно большого корабля для перевозки слона через Средиземное море. Карл Великий сразу же поручил своему нотариусу и начальнику королевской канцелярии Эрканбальду обеспечить перевозку через море и доставку Исаака со слоном и прочими дарами ко двору императора в Ахен. Осенью 801 года Исаак со слоном по имени Абу-ль-Аббас высадился на севере Италии, но ввиду надвигающейся зимы он не стал рисковать здоровьем слона, переправляясь через Альпы, а зазимовал в Верчелли. Только 13 июля 802 года Исаак со слоном прибыл в Ахен, и Карл Великий смог лично увидеть это большое животное, о котором он так много слышал. Среди подарков от халифа также были обезьяны, шёлковые одежды и различные мази и благовония. Прибытие слона от халифа не только повысило престиж нового императора Запада, но и произвело настоящий фурор во всей Европе, а отзвуки этого события сохранились во многих европейских хрониках. Карл Великий не мог оставить без ответа столь ценные подарки от Харуна-ар-Рашида и отправил в Багдад не менее ценные дары. Как сообщает хронист из монастыря Сен-Галлен, император "послал царю персов [халифу] ещё гирканских лошадей и мулов, фризские платки белой, серой, пёстрой и голубой расцветки, которые, как он слышал, в тех краях считаются редкостью и очень высоко ценятся, а также необычайно быстрых и свирепых собак, которых тот царь сам изъявил желание иметь для охоты на львов и тигров". В этом этюде мне хочется сказать несколько слов и о миссии, которую граф Тревизо по имени Гебхардт в 797 году отправил в Святую Землю, чтобы они раздобыли и доставили в Италию мощи святых Евгения и Гервезия. В Палестине монахи из Тревизо встретились с посланцами Карла Великого и договорились с ними о совместном возвращении в Италию. Дальнейший рассказ о миссии из Тревизо из-за противоречивости древних источников распадается на две основных версии. Согласно первой из них, монахи из Тревизо узнали о смерти эмиссаров Карла Великого и вернулись в Италию в 799 или 800 году. По другой версии, они дождались прибытия Исаака со слоном и другими ценными дарами от халифа и вместе с ним отправились домой через Северную Африку. Правда, и здесь не совсем ясно, вернулись ли они в Италию вместе с Исааком, или прибыли раньше него. Карл Великий очень полюбил своего Абу-ль-Аббаса, старался с ним не расставаться, а потому и таскал его всюду с собой. Прибытие в Европу такого замечательного животного вызвало оживлённую полемику среди учёных того времени. Так ирландский учёный монах Дикуил писал одному из своих оппонентов, который утверждал, будто слон никогда не ложится: "Слон, напротив, лежит подобно быку, что все люди Франкского государства наблюдали на слоне императора Карла…" Хоть за слоном и был установлен надлежащий уход, но такую кочевую жизнь слон смог вынести только до 810 года, скончавшись где-то в Саксонии, вроде бы в Липпенхаме (совр. Везель). Смерть этого слона также вызвала многочисленные упоминания в хрониках того времени. Так уж получилось, что в 810 году умер и король Италии Пипин (777-810), сын Карла Великого, и один из летописцев простодушно записывает: "В том же году, когда умер слон, скончался и король Италии Пипин…" Эта история до сих пор вызывает оживлённую полемику среди историков, которые, в основном, упирают на несколько неясных моментов во всей этой истории. Почему в сообщениях летописцев ничего не говорится о грамотах, которые послы должны были вручить Харуну-ар-Рашиду? Почему в арабских летописях ничего не говорится об этих посольствах и даже не упоминается Карл Великий? Почему мусульманские посланники не взяли с собой Исаака вместе со слоном и прочими дарами от халифа? Разных вопросов задаётся большое количество, и на все можно найти ответы, которые удовлетворяют, но не всех. На этом связи Карла Великого с Багдадом не прекратились. Через несколько лет Карл Великий отправил в Багдад новое посольство во главе с Ратбертом, который доставил Харуну-ар-Рашиду богатые дары. Но Ратберт также не выдержал тягот дальнего пути и умер, хотя миссия Карла Великого и достигла Багдада. А в 807 году к императору в Ахен прибыл посол от Харуна-ар-Рашида по имени Абдулла, которого сопровождали два иерусалимских монаха, Григорий и Феликс. Абдулла вручил императору подарки от халифа, среди которых летописцы выделяют красивый ковёр с 12 красивыми занавесями, множество шёлковых одеяний и благовоний, а также удивительные бронзовые часы с водным механизмом. Каждый час железный шарик со звоном падал в металлический тазик, после чего из 12 окошек выезжали 12 рыцарей и открывали такое же количество ещё закрытых окошек. Также летописцы отмечают два очень красивых бронзовых подсвечника, больших размеров и очень удивительных по форме. Карл Великий некоторое время удерживал при своём дворе посла Абдуллу и монахов, но с приближением весны позволил им отправиться в Италию для возвращения в родные края. После смерти Харуна-ар-Рашида в 809 году ещё продолжались скоординированные, как бы союзнические [что не пропагандировалось!], действия Карла Великого и халифов аль-Амина (787-813) и аль-Мансура (786-833), но такое взаимодействие прекратилось со смертью императора Карла Великого. Связи Карла Великого с Востоком нашли своё отражение и в позднейших летописях, а также в эпосе, где утверждалось, в частности, что император лично путешествовал в Иерусалим, встречался с Харуном-ар-Рашидом и ездил с ним в Александрию, а также получил в своё владение если и не всю Палестину, то, по меньшей мере, Иерусалим с окрестностями. Недаром многие участники Первого крестового похода называли свой путь "дорогой Карла Великого".

Святой Брендан относится к раннему поколению ирландских христиан. Он родился на юго-западе Ирландии и периодом его жизни считаются 484-578 года нашей эры. Этот святой, по преданиям, основал множество монастырей, совершил различные чудеса, но в памяти людей нашего времени он известен под прозвищем "Мореплаватель", так как совершил несколько плаваний в северной части Атлантического океана. Наиболее древние сведения о его плаваниях сохранились в жизнеописании св. Мало, ученика св. Брендана, относящихся к IX веку; на них я и буду опираться, рассказывая о плаваниях св. Брендана. Брендан одним из первых в мире прервал традицию каботажного плавания и смело вышел в открытый океан. Описание плавания св. Брендана полно всяческих чудес, за которыми всё-таки можно рассмотреть очертания реальных земель. Существует довольно аргументированная версия о том, что ещё в VI веке св. Брендан достиг берегов Америки у Ньюфаундленда, пройдя путь от Ирландии через Гебриды, Фарерские острова, Исландию и, возможно, Гренландию и достиг берегов Нового Света. Сторонники этой версии также указывают на большой интерес, который вызывало жизнеописание св. Брендана у Христофора Колумба. Впрочем, перейдём к описанию плаваний св. Брендана и, если удастся, попытаемся установить места, мимо которых он проплывал. Известно, что мореходы древних времён не очень стремились отрываться от береговой линии, а их попытки выйти в открытое море (океан) никаких заметных географических открытий не принесли. Возможно, именно Брендан был первым мореплавателем, совершившим удачное плавание в океан, который вернулся назад и рассказал об увиденном. Вначале мы проследуем за кораблём Брендана, как это изложено в древней рукописи, а потом попытаемся осмыслить, где же побывал Брендан. "Итак, мы начинаем..." Среди ирландских монахов были популярны сказания о новой земле обетованной, которую Господь предназначил для своих верных последователей, и расположена эта земля на большом острове, расположенном где-то посреди океана. Однажды, примерно в 530 году, Брендан решил отправиться на поиски "земли, святым обетованной", выбрал для этой цели четырнадцать монахов и обратился к ним с такой речью: "Если на то есть воля Божья, то от всего сердца я предлагаю отыскать Землю, обетованную святым. Как вы на это смотрите и какой совет вы мне дадите?" Братья одобрили предложение своего наставника, и они начали подготовку к длительному плаванию. Брендан разместил свой шатёр на вершине горы, выдававшейся в океан, близ маленькой бухты. Описание процесса постройки корабля показалось мне настолько интересным, что я приведу его полностью: "Его спутники, взяв инструменты, изготовили легчайшее судёнышко, основа которого в соответствии с обычаями той страны была сделана из дерева. Они покрыли её бычьими кожами, окрашенными дубовой корой в красный цвет. Снаружи обмазали все сочленения кож животным жиром и послали два снаряженных корабля за другими кожами, чтобы [покрыть] корабль изнутри, припасами на сорок дней, животным жиром и прочими полезными вещами, потребными для жизни. Они поместили в центре корабля мачту и парус и всё прочее, что необходимо для управления кораблём". Незадолго до отплытия к Брендану присоединились ещё три монаха, но Брендан предупредил их, что они из этого плавания не вернутся. Когда корабль Брендана был полностью снаряжён для долгого плавания, монахи отправились в путь "в сторону летнего солнцестояния", то есть на север, так как в момент летнего солнцестояния центр солнца проходит через самую северную точку эклиптики. С помощью попутных ветров и течений (когда не было ветра, монахам приходилось грести) ирландцы достигли каменистого острова с крутыми берегами. Корабль Брендана сумел найти расщелину в скалах и пристать к берегу острова, на котором они обнаружили источники хорошей воды. На этом же острове умер один из трёх монахов, присоединившихся к Брендану в самый последний момент. Посещение этого острова историки интерпретируют как факт достижения Бренданом со спутниками одного из Гебридских островов. Через несколько дней корабль Бредана подошёл к острову с удобной гаванью. Высадившись на берег, монахи обнаружили, что этот остров богат источниками пресной воды, в водах острова много рыбы, а на пастбищах они увидели множество белых овец. У местных пастухов монахи разжились хлебами, испечёнными в золе. Вероятно, что это был один из Фарерских островов. Нагрузив корабль сырым мясом и рыбой, монахи поплыли дальше и вскоре повстречали кита, однако средневековый летописец описывает это событие в аллегорической форме. Якобы корабль Брендана пристал к несколько странному острову: "Был этот остров весьма каменист, и на нем не росла трава. Деревья стояли там редко, и на берегу совсем не было песка". Монахи перенесли на берег запасы мяса и рыбы, чтобы засолить их, и развели костёр для приготовления пищи. Через некоторое время остров пришёл в движение, так что перепуганным монахам пришлось бросить свои припасы и спасаться на борту корабля, а остров исчез в океане. Своим спутникам Брендан так объяснил это происшествие: "То, на чём мы были, - это не остров, а рыба. Самое большое из всех существ в Океане. Она постоянно пытается достать своим носом до хвоста, но не может из-за огромной длины. А имя ей Ясконтий". Первый слог в названии этого существа на древнеирландском языке означает рыбу. После встречи с китом монахи вернулись на остров, на котором ранее запасались мясом и рыбой, и с вершины этого острова они увидели другой остров. Соседний остров, на котором монахи пополнили свои запасы пресной воды, оказался покрыт лесом, травой и цветами. Монахи с помощью верёвок ввели свой корабль в узкую реку, а позднее обнаружили на этом острове гигантские гнездовья птиц; историки считают этот факт ещё одним подтверждением того, что Брендан был на Фарерских островах. После Фарерских островов корабль Брендана долго скитался по морю, пока не достиг берегов большого острова, называвшегося остров последователей св. Албея. На этом острове есть источники с холодной и тёплой (но мутной) водой, а монахам, жившим на этом острове, не требовалась никакая пища, которую готовят на огне. Скорее всего, Брендан в первый раз посетил Исландию, так как где ещё они могли найти источники термальных вод? Восстановив силы на острове последователей св. Албея, Брендан со спутниками отправились в дальнейший путь и после долгих скитаний прибыли к острову с источниками пресной воды, покрытому обильной зеленью (но не деревьями), и воды вокруг которого были богаты рыбой. Вероятно, они достигли берегов Ньюфаундленда или Лабрадора, или посетили южную оконечность Гренландии. Пополнив запасы воды и продовольствия, Брендан решил возвращаться домой, и его корабль взял курс на север, так что монахи, вероятно, всё же побывали на Ньюфаундленде. Через несколько дней монахи попали в зону полного штиля, и их корабль течением носило по кругу двадцать дней, а потом подул западный ветер, и монахи смогли поднять парус. Вскоре корабль Брендана достиг Фарерских островов, на одном из которых монахи нашли свой котёл, забытый ими во время предыдущей стоянки. На одном из Фарерских островов монахи нашли тушу выбросившегося кита и запаслись солёным мясом на три месяца. На этом острове росло множество деревьев, но вода на нём оказалась не очень хорошей. Брендан со спутниками провели на этом острове около трёх месяцев из-за штормов, а потом отправились курсом на север. Вскоре монахи побывали на довольно плоском острове (остров мужей Сильных), покрытом красивыми белыми и красными скалами. На этом острове умер второй монах из тех трёх, что присоединились к Брендану в последний момент. Наконец, корабль Брендана достиг земли, густо покрытой деревьями и кустарником, на которых росло множество плодов и винограда (вероятно, Ньюфаундленд). Брендан первым сошёл на берег, произвёл разведку местности и затем сказал монахам: "Сойдите на берег и поставьте шатёр и насладитесь лучшими плодами этой земли, которую Господь открыл нам". Сорок дней прожили монахи на этой благодатной земле, а потом отплыли назад. Много дней корабль Брендана плавал по морю и посещал те острова, на которых они уже бывали раньше. Во время этих скитаний монахи попадали в море с удивительно прозрачной водой, сквозь которую можно было видеть морских животных и даже морское дно. В другой раз монахи увидели очень большой айсберг, длина одной из сторон которого равнялась 400 локтям. После встречи с айсбергом монахи с попутным ветром поплыли на север и через восемь дней "они увидели невдалеке остров, весь покрытый камнями и металлическим шлаком, неприветливый, лишенный растительности, на котором повсюду стояли кузницы". Так ирландцы во второй раз приблизились к берегам Исландии, но не узнали остров. Брендан не стал приставать к такому негостеприимному берегу, но когда "они с поспешностью проследовали мимо, до них донёсся звук, издаваемый кузнечным мехом, подобный свисту брошенного камня, а также удары, подобные грому молотов по железу и наковальне". Вскоре Брендан со спутниками увидели извержение исландского вулкана, которое они описали в аллегорической форме, как будто жители острова кидали кузнечными клещами в корабль Брендана куски раскалённой руды и издавали при этом жуткие вопли: "И в том месте, где она [руда] упала в море, всё закипело, как будто это упал обломок огненной горы, и повалил из моря дым, словно из огненной печи... и казалось, что весь остров пылает, словно печь, а море нагрелось, как котёл, полный мяса, стоящий на большом огне. И в течение всего дня были слышны оглушительные вопли с этого острова. Хотя он уже скрылся из виду, но до ушей братьев доносились крики тамошних жителей, а ноздри обоняли сильное зловоние". На следующий день ирландцы пристали к высокой горе, где на раскалённой лаве погиб третий монах. Вскоре попутный ветер понёс корабль Брендана на юг, но даже удалившись от берегов Исландии монахи видели, что высокая гора "извергала пламя до самого неба и снова вдыхала его обратно, так что весь остров до самого моря превратился в костёр". Много дней монахи плыли на юг, встречая небольшие скалистые острова. Возле одного их них они снова повстречали Ясконтия, который привёз их к острову Птиц (к Фарерским островам). От Фарерских островов Брендан сорок дней плыл на восток и достиг острова, берега которого окутывал плотный туман. Бреднан со спутниками сошли на берег и "увидели широкую равнину, полную деревьев, плодоносящих, словно в осеннюю пору. Пока они обходили эту землю, их ни разу не заставала Ночь". Похоже, что монахи посетили северные области Норвегии и узнали про полярный день. Монахи провели на этой земле много дней, пока перед ними не предстал некий отрок, который сказал Брендану: "Вот земля, которую ты искал долгое время. Но ты не мог сразу её обнаружить, ибо Бог желал открыть тебе множество тайн в великом Океане. Теперь возвращайся в страну, где ты родился, взяв с собой из плодов и драгоценных камней этой земли столько, сколько сможет увезти твой корабль". Нагрузив свой корабль дарами этой земли, Брендан со спутниками через остров Радости вернулся в родные края. Давая краткий обзор плаваний св. Брендана можно предполагать, что он со своими спутниками несколько лет плавал по северным морям, по несколько раз посещая одни и те же острова, так как у монахов не было никаких средств навигации, а по звёздам они ориентировались не слишком уверенно. Предположительно, Брендан посетил Гебридские острова; наверняка Брендан побывал на Фарерских островах и в Исландии. Скорее всего, корабль Брендана достиг побережья Ньюфаундленда, а кроме того ирландские монахи могли побывать на южной оконечности Гренландии или на Лабрадоре. Плывя на восток, монахи достигли северных областей Норвегии. Так что плавания св. Брендана следует считать одним из самых выдающихся достижений древних мореходов – ведь ирландцы плавали в открытом океане в холодных северных водах. Во второй половине 70-х годов XX века ирландец Тим Северин построил корабль по образцу тех, на которых плавал св. Брендан, и в течение двух лет смог доплыть от Ирландии до берегов Ньюфаундленда, следуя по предполагаемому пути своего знаменитого предшественника.

В.С. Гребенников "Письма к внуку" (Письмо 24-е, АШИКИ) "...В большом ходу у нас были дзыги — самодельные же волчки размером с рюмку — цилиндрики с заостренным концом. Сделать дзыгу было нелегко: при вращении она должна была стоять как влитая и не испытывать биений. Запускалась она кнутиком: его длинная кожица наматывалась на волчок; отведешь кнут в стороны — дзыга закрутится, завоет. Через некоторое время подхлестнешь ее кнутом — вращение ускорится, звук станет выше. Таким манером ее можно было разогнать до невероятной скорости, когда в определенный момент, вслед за особо громким и сухим хлопаньем бича по ее боку, наступала полнейшая тишина и дзыга крутилась "молча"; лишь через десяток секунд к ней возвращался звеняще-воющий звук; сначала тонкий, а затем постепенно переходящий в более низкие тона. Мастеров "беззвучного" вращения дзыг на улицах было немного; я так и не научился этому мастерству, хотя мои дзыги отличались от других неоспоримым преимуществом и безукоризненной центровкой: я точил их на отцовском токарном станке. Куда же пропадал звук вращающейся деревяшки? Возможно, он и не пропадал, а превращался в ультразвук, недоступный нашему слуху — ведь при особо быстрых ударах конец кнута движется со сверхзвуковой скоростью ("выстрелы" бича циркачей или пастухов), которая сообщалась и волчку. Допускаю также, что при сверхзвуковом вращении предмет, теряя в весе (что известно из физики), мог воспарить над поверхностью тротуара и стать почти невесомым — либо под ним образовывалось нечто вроде уплотненной воздушной подушки. Кстати, от быстро вращающихся дзыг исходило явное тепло (или иллюзия тепла), а если наклонишь к такому волчку голову — резко кислило во рту, как от батарейки, а перед глазами бежали разноцветные узоры — фосфены. Если станешь физиком — очень советую смоделировать это нехитрое устройство и изучить его "аномальные" свойства доскональней. Тем более, что кое у кого из ребят — "мастеров высшего класса" — иногда получалось нечто совершенно невероятное (существовало уличное название этой "фазы" движения, но я его забыл). Разогнанная бичом (кожа его в основании толще, к концу же — тонким жгутиком) до бесшумности и "дальше", дзыга как-то мгновенно превращалась на глазах у изумленной ребятни в овальный, реже круглый тонкий мутноватый диск, размером со среднее блюдце, сквозь который просвечивал — даже в центре — тротуар. Диск этот секунды две-три висел на высоте сантиметров пяти-семи над тротуаром, совершенно не касаясь его, иногда медленно и бесшумно плыл в сторону, затем моментально "материализовался" в бесшумно вращающийся волчок, а уж затем снова слышался звук. Такое мне довелось видеть четыре раза..."

Знаменитые литераторы XVIII века Расточительность Однажды Фонтенель, которому было уже 80 лет, подал молодой и красивой даме оброненный ею веер. Дама приняла веер с таким высокомерным видом, что Фонтенель воскликнул: "Ах, сударыня! Как вы расточительны в своей суровости!" Кто Он? Романист и драматург Мармонтель (1723-1799) в молодости любил бывать в обществе уже пожилого драматурга Никола Буэндена (1676-1751). Однажды Буэнден предложил Мармонтелю встретиться в известном и популярном у литераторов парижском кафе у Прокопа. Мармонтель, зная, что там бывает много шпиков, возразил: "Но там же нельзя говорить о философских материях". Буэнден возразил: "Нет, можно, если придумать условный язык, нечто вроде арго". Они тут же составили для себя словарик: душу назвали Марго; религию - Жавотта; свободу - Жаннетон; Всевышнего - господин де Бог. Сидя в кафе, они отлично понимали друг друга, но тут в их беседу неожиданно вмешался некто в черном и спросил: "Нельзя ли узнать, сударь, кто этот господин де Бог, который ведет себя так дурно и которым вы так недовольны?" Буэнден под громовой хохот всего кафе ответил: "Сударь, он - полицейский шпион". Вергилия - в епископы! Некто прослушал "Георгики" Веригилия в переводе аббата Делиля (1738-1813) и сказал поэту: "Перевод превосходен. Не сомневаюсь, что как только автора назначат епископом, первый же свободный бенефиций - за вами". Я - болтун Однажды аббату Делилю предстояло читать свои стихи в Академии по случаю вступления в нее одного из его друзей, и он сказал по этому поводу: "Мне хочется, чтобы о чтении не знали заранее, но я боюсь, что сам же о нем и разболтаю". Монтескье и "дух законов" Когда барон де Монтескье (1689-1755), автор знаменитого трактата "О духе законов", узнал, что некий господин Дюпен намерен выпустить свой критический труд "Замечания о "Духе законов", и книга уже напечатана, он прибег к помощи маркизы де Пампадур. Та приказала доставить к ней типографа вместе со всем тиражом издания, которое тут же пошло под нож. Удалось спасти лишь пять экземпляров этой книги. Достижение Дидро как-то спросили, что за человек господин д'Эпине, муж писательницы и хозяйки известного литературного салона Луизы-Флоранс д'Эпине (1726-1783). Он ответил: "Это человек, который умудрился спустить два миллиона, не сказав ни одного умного слова и не сделав ни одного доброго дела". Успех из-за дров Драматург Антуан-Марен Лемьер (1723-1793) написал трагедию "Малабарская вдова", действие которой происходит в Индии. Ее героиня, следуя древнему обычаю, должна предать себя самосожжению на погребальном костре своего мужа. Постановка трагедии в 1770 году закончилась провалом, но возобновленная в 1780 году пользовалась большим успехом. Лемьер удачно сострил, что между этими постановками такая же разница, как между вязанкой и возом дров. Ведь успех новой постановке пьесы принес именно удачно устроенный на сцене костер. Не напоминайте! Одна девяностолетняя старуха сказала Фонтенелю, которому уже было девяносто пять лет: "Смерть забыла о нас". Фонтенель приложил палец к губам: "Тс-с!"

Деятельность императора Николая Павловича чаще всего изображают в негативном свете, опираясь на несколько основных моментов, вызывающих негативную реакцию: поражение в Крымской войне, удушение революционных выступлений в Европе в 1848-49 годах, расправу с декабристами и польское восстание 1830 года. Однако были в деятельности этого императора и светлые моменты, о которых я и постараюсь рассказать в этом выпуске. Большую часть своего царствования император Николай Павлович вовсе не был оголтелым гонителем литературы и печати. Если какие-либо государственные учреждения или отдельные сановники считали себя оклеветанными или оскорблёнными в печати, а приводимые примеры - ложными, то император предлагал им опровергать подобные произведения литературным же образом, но, разумеется, без пустой брани. Да и А.С. Пушкин, вероятно, был доволен, что его цензором является сам император, а не какой-нибудь чинуша-перестраховщик, готовый увидеть крамолу чуть ли не в каждой запятой. Часто бывало так, что цензор-император рекомендовал Пушкину переделать то или иное место в рукописи, а поэт отвечал, что не может этого сделать; и это сходило ему в рук, и текст оставался в прежнем виде. Трудно представить, сколько сил ушло бы у Пушкина на борьбу с обычными цензорами, и сколько его произведений так и не было бы создано. Сам Пушкин в своём дневнике за 1834 год под 28 февраля сделал такую запись: "Государь позволил мне печатать Пугачева; мне возвращена рукопись с его замечаниями (очень дельными)". Во всё время царствования Николая Павловича велись разговоры о необходимости судебной реформы в стране, которая, правда, была осуществлена только при Александре II в 1864 году. Однако для проведения подобной реформы требовались квалифицированные юридические кадры, и по инициативе принца Петра Георгиевича Ольденбургского (1812-1881) в 1835 году было открыто Училище правоведения "для образования благородного юношества на службу по судебной части". Вот из этого училища и вышло большинство людей, осуществлявших судебную реформу. Кроме того, при Николае I проводилась большая работа по редактированию гражданских и уголовных законов и их кодификация. Во время посещения различных городов Империи император Николай Павлович обязательно навещал местные учебные заведения. Например, при посещении Одессы в 1837 году он посетил Ришельевский лицей, Девичий институт и училище для евреев. Но самое большое внимание Николай Павлович уделял развитию и улучшению военного образования. Он увеличил количество кадетских корпусов и военных училищ, отдавая предпочтение специальным военным училищам. Император учредил кадетский корпус для подготовки кадров в кавалерийские юнкера (позже названный Николаевским), а также Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, позднее известное как Николаевское кавалерийское училище. Николай Павлович также основал Николаевское инженерное училище, Топографическое училище и Академию Генерального штаба. Так что к 1851 году в Российской Империи имелись три военные академии, семь военных училищ и двадцать один кадетский корпус. Неплохо обстояли в Империи дела и с высшими учебными заведениями в гражданских областях. В России уже насчитывалось семь университетов: в Петербурге, Москве, Казани, Варшаве, Дерпте, Киеве и Харькове. Появилось также множество специальных учебных заведений: К высшим учебным заведениям также относились уже упоминавшееся Училище правоведения, Лазаревский институт восточных языков, Петербургское и Московское рисовальные училища, Константиновский межевой институт, Институт сельского хозяйства и лесоводства в Александрии, Горе-Горецкий земледельческий институт, Московский Коммерческий институт. Кроме того, в Петербурге были Лесной институт, Технологический институт, Горный институт, Институт путей сообщения, Институт гражданских инженеров (строительный). Высшими учебными заведениями являлись и лицеи: императорский Александровский лицей (так стал называться Царскосельский лицей после переезда в Петербург), Демидовский лицей, Ришельевский лицей и Нежинский лицей князя А.А. Безбородко. Не следует забывать и о высших духовных учебных заведениях, коих в Империи было семь: три православных духовных Академии в Петербурге, Москве и Киеве; две римско-католические духовные Академии в Варшаве и Вильно, а также Училища раввинов в Вильно и Житомире. Известен был Николай Павлович и своей благотворительностью, особенно по отношению к деятелям искусства. Когда умер Николай Алексеевич Полевой (1796-1846), император назначил его вдове ежегодную пенсию в 1000 рублей. Когда же скончался известный актёр и переводчик Василий Андреевич Каратыгин (1802-1853), Николай Павлович пожаловал его вдове Александре Михайловне Колосовой (1802-1880) из собственных средств ежегодное содержание в три тысячи рублей, и это в дополнение к содержанию, выделенному дирекцией Александринского театра. Вскоре это ежегодное содержание император увеличил до шести тысяч рублей. С именем В.А. Каратыгина связан один интересный случай, о котором рассказала А.М. Колосова. Когда шла подготовка к бенефису В.А. Каратыгина, переводчик пьесы Шиллера «Вильгельм Телль» А.Г. Рутчев уговаривал актёра выбрать именно эту пьесу. Каратыгин отказывался, так как пьесе была запрещена цензурой, но переводчик нажимал на то, что император очень благоволит к Каратыгину и даст разрешение на постановку пьесы в бенефис любимого актёра. Каратыгин подал прошение графу Бенкендорфу и получил разрешение на постановку «Вильгельма Телля». Каратыгин стал готовиться к новому спектаклю, но за три дня до бенефиса получил сообщение о том, что пьесу представлять запрещено. Каратыгину предложили выбрать для бенефиса какую-нибудь другую роль, но актёр заупрямился и заявил, что за такой короткий срок он не успеет подготовиться к новой пьесе. Через пару часов министр двора князь Пётр Михайлович Волконский (1776-1852) сообщил грустившему актёру, что император не желает огорчать и затруднять Каратыгина отменой спектакля, а посему разрешает ему взять для своего бенефиса запрещённую трагедию «Вильгельм Телль». А.М. Колосова написала по этому поводу: "Подобного знака монаршего благоволения ни до тех пор, ни после того, никогда не был удостоен ни один артист". А.М. Колосова также сообщает, что император Николай Павлович вообще не любил переводных пьес и предпочитал отечественные, и однажды обратился к В.А. Каратыгину с такими словами: “Я бы чаще ездил тебя смотреть, если бы вы не играли таких чудовищных мелодрам. Скажи мне: сколько раз в нынешнем году тебе приходилось душить или резать жену свою на сцене?” Николай Павлович поддерживал некоторых художников, в том числе с подачи великого князя Михаила Павловича (1798-1849) он сразу же оценил талант Павла Андреевича Федотова (1815-1852), а позже высоко оценил его "Сватовство майора". Император посоветовал Федотову выйти в отставку [тот служил в лейб-гвардии Финляндском полку] и целиком посвятить себя живописи, обещая в этом случае материальную поддержку. Когда же через некоторое время Федотов вышел в отставку, ему было выделено ежемесячное содержание всего в 100 рублей ассигнациями, что для художника, вынужденного поддерживать многочисленных родственников, было явно недостаточно. Более дружеские отношения сложились у Николая Павловича с графом Фёдором Петровичем Толстым (1783-1873), вице-президентом и профессором Академии художеств, который был известен своей рассеянностью. Вот несколько зарисовок из истории их отношений. Однажды Николай Павлович посетил выставку в Академии художеств и попросил графа Толстого сопровождать его, чтобы тот помог императору советами при покупке картин. Граф Толстой был в то время простужен и поэтому часто доставал из кармана носовой платок, чтобы вытереть себе нос. Император улыбался при каждом извлечении графом носового платка, граф Толстой заметил это и стал нервничать. Николай Павлович увидел раздражение графа, так что при следующем доставании платка он схватил Толстого за руку, поднёс её к глазам графа и шутливо поинтересовался: “Толстой, скажи мне на милость, какой это у тебя флаг? Я что-то не разберу?” Оказалось, что по-рассеянности граф Толстой положил в карман вместо носового платка тряпочку, которой он вытирал свои кисти. На шутку императора граф стал извиняться за свой промах, но Николай Павлович обнял Толстого за плечо и ласково сказал: “Ах, ты, мой художник!” Эту историю рассказала Мария Фёдоровна Каменская (1817-1898), дочь Ф.П. Толстого и сама известная писательница. Графу Ф.П. Толстому однажды сообщили, что император Николай Павлович собирается посетить Академию художеств. Толстой вместе со своей семьёй жил в здании Академии художеств, и поэтому он быстро переоделся в парадный мундир и приготовился к встрече Его Величества. Но так как император ещё не выезжал из дворца, то граф решил пока заняться своими гравюрами к книге Ипполита Фёдоровича Богдановича (1744-1803) «Душенька». Он достал одну из медных досок, посыпал её мелом и стал внимательно рассматривать изображение, не заметив, что испачкал мелом свой мундир. Вскоре графу сообщили, что Николай Павлович уже поднимается по лестнице Академии, и он быстро отправился в зал для встречи императора. Едва Толстой вошёл в зал, как там же появился и Николай Павлович, который увидел испачканный мелом мундир художника и улыбнулся. Подав руку Толстому, император пошутил: “Здравствуй, Толстой! Скажи мне, пожалуйста, давно ли ты у меня в мельники пошел?” Граф высочайшую шутку не понял и начал дуться, так что пришлось императору сначала показать на запачканный мелом мундир Толстого, а потом доставать свой платок и стряхивать им мел с мундира художника.

Получив такие послания, все немецкие князья дружно заверили Фридриха II в своей преданности и любви, даже те из них, кто ещё совсем недавно поддерживал германского короля. Генрих VII оказался практически в полном одиночестве перед гневом императора, а тут ещё и папа добавил своим посланием к духовным князьям, которых он просил вернуть Генриха VII "с ложной стези преступления умно и действенно на путь справедливости, устранив все преграды и препятствия". Кроме того, папа объявил: "Поистине Мы решили, дабы усилить воздействие нашей просьбы, тех, кто связан с названным правителем [королём Генрихом VII] принесёнными клятвами, освободить от них, поскольку Мы объявляем их несуществующими". Поэтому не стоит удивляться тому, что Фридрих II в мае 1235 года отправился в Германию из Фоджии с небольшим отрядом воинов, но в сопровождении великолепной и пышно разодетой свиты. В Чивидале императора уже ожидали многие немецкие князья, которые прибыли туда, чтобы засвидетельствовать свою преданность Фридриху II. Как представители Генриха VII прибыли в Чивидале архиепископ Майнца и епископ Бамберга, но, обласканные императором, они тут же переменили свои политические взгляды и получили от него богатые дары за "верность". После Чивидале свита императора пополнилась многими немецкими князьями, но австрийского герцога Фридриха II Бабенберга (1211-1246) по прозвищу "Воинственный" среди них не было. Герцог считался верным союзником Генриха VII и соглашался пропустить императора через свои владения только за 2000 марок серебром. Фридрих II проигнорировал это предложения, объехал Австрию и в начале июня прибыл в Регенсбург. Швабский монах Эберсбах в своей хронике так описывает продвижение Фридриха II по Германии: "Как подобает императорскому Величеству, он ехал со множеством повозок, груженных золотом и серебром, тонким льном и пурпуром, самоцветами и драгоценностями. Он вёл за собой верблюдов, мулов, дромадеров, обезьян и леопардов, а также сарацин и эфиопов, понимающих толк в некоторых искусствах и охраняющих его богатства. Так, в окружении большого числа князей и воинов, он дошел до Вимпфена". В Регенсбурге Фридрих II встретился с баварским герцогом Оттоном II Светлейшим и договорился с ним о помолвке между своим семилетним сыном Конрадом [будущий германский король Конрад IV (1228-1254)] и дочерью герцога Елизаветой фон Виттельсбах (1227-1272). Но официальная церемония помолвки произошла только через восемь лет. Посредником между Фридрихом II и Генрихом VII выступал великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца (1179-1239), который был доверенным лицом императора. Именно фон Зальца убедил германского короля, что тому не следует слишком опасаться гнева императора, так что в Вимпфене смирившийся со своей неудачей Генрих VII уже ожидал отца, который, оказывается, твёрдо решил покарать сына за государственную измену. А такое преступление, между прочим, каралось смертной казнью. Чтобы частично смыть свои прегрешения, Генрих VII должен был сдать императору остававшиеся ему верными крепости и замки, после чего Фридрих II приказал доставить сына в Вормс, где тот содержался под арестом. В дни перед судом только Ландольф, епископ Вормса, пытался заступиться за Генриха VII, чем вызвал резкое неудовольствие Фридриха II. 4 июля 1235 года состоялся имперский суд над Генрихом VII. На собрании немецких князей и епископов председательствовал император Фридрих II. Чтобы спасти свою жизнь, Генрих должен был на коленях просить прощения, как у императора, так и у всех князей, перечислить всех своих сторонников, отказаться от германской королевской короны и от всех своих владений. Только на таких жёстких условиях Генриху была дарована жизнь. Но не свобода. Правда, замок Трифельс, где хранились королевские инсигнии, всё ещё не открывал свои ворота императору, но к концу года все города и замки, сохранявшие верность Генриху, перешли под контроль Фридриха II. К большинству сторонников Генриха VII император отнёсся весьма милостиво, даже Ландольф, епископ Вормса, сохранил свои владения, но к сыну Фридрих II был чрезвычайно жесток. Первое время после суда Генрих содержался под строгим контролем в Вормсе, затем под присмотром герцога Баварии (ещё одно унижение!) его перевели сначала в Гейдельберг, а потом – в Альтгейм. Но и здесь Генрих не задержался, так как императору стало известно о том, что австрийский герцог Фридрих II Бабенберг готовится к освобождению низложенного короля. В конце 1235 года Генриха перевезли от греха подальше – в Апулию, чтобы он был всегда под рукой у императора, но подальше от своих бывших союзников. Но и в Апулии Генриха несколько раз переводили в новые места заключения, и содержали его в тюрьмах довольно строго, так что перед очередным переводом узника Фридрих II был вынужден написать кастеляну крепости: "Нам стало известно, что Наш сын Генрих, пребывающий в Рокка Сан-Феличе, одет не так, как должно. Поэтому Мы вверяем твоей верности, по требованию и распоряжению советника юстиции, Нашего верного Томаса, ... изготовить Нашему сыну подобающую одежду". Неудобно стало императору перевозить своего сына в лохмотьях. Надежды не только на освобождение, но даже на смягчение условий содержания в тюрьмах, у Генриха через несколько лет такой жизни не осталось совершенно. В начале февраля 1242 года (о точной дате этого события историки спорят до сих пор) при очередном переезде к новому месту заключения несчастный Генрих Гогенштауфен свалился вместе со своим конём в пропасть между Никастро и Мартирано. Хронист Роландино Патавини уклончиво написал об этом сенсационном событии: "Некоторые рассказывают, что он бросился с высоты горы в пропасть вместе с конём, дабы избыть смертью отцовское наказание, другие утверждают – он скончался в мрачной темнице". Похоронили Генриха в соборе города Козенца, где в кафедральном соборе его гробница сохранилась до наших дней. Только после смерти сына Фридрих II написал: "Мы глубоко оплакиваем судьбу Нашего перворожденного сына Генриха, и природа исторгает поток слёз из Нашей души, в которой до сих пор находились боль обиды и твердость справедливости. Вероятно, отцы удивятся, как Цезарь, не побеждённый явными врагами, может быть побеждён семейной болью... Но ведь Мы не первые и не последние, кто страдает от нападений сыновей и, тем не менее, плачет на их могиле". Насколько искренними были эти слова Фридриха II, судите сами, уважаемые читатели. Но мне пришлось немного забежать вперёд, чтобы закончить рассказ о судьбе несчастного и непонятого отцом Генриха VII. В Вормсе Фридрих II не только судил своего сына, нет, он ещё готовился к своей третьей свадьбе, так как его вторая жена, Иоланта Иерусалимская умерла ещё в 1228 году после родов Конрада. Конрад теперь стал единственным законным наследником Фридриха II, и император собирался пойти под венец в третий раз. Следует сказать, что Фридрих II предвидел исход противостояния с сыном и готовился к новому браку заранее и весьма обстоятельно. Официально невесту для императора выбирал папа Григорий IX, но при этом он учитывал интересы самого Фридриха II, который присмотрел себе в жёны красотку из Англии, Изабеллу Плантагенет (1214-1241), дочь короля Иоанна Безземельного (1167-1216) и сестру короля Генриха III Английского (1207-1272). Эта принцесса в своё время предназначалась в жёны Генриху VII, но Фридрих II тогда заблокировал такой брак, а теперь забирал красну девицу себе. Эти события происходили до осуждения Генриха VII. На пути к третьему браку Фридриху II пришлось преодолеть несколько препятствий, главным из которых было родство жениха и невесты, но папа Григорий IX специальным постановлением дал разрешение на такой брак. Короля Франции император успокоил специальным письмом, в котором он заверял Людовика IX, что предстоящий брачный союз никоим образом не направлен против Франции. В феврале 1235 года специальные посланцы Фридриха II вручили королю Англии послание, в котором император просил руки Изабеллы, сестры короля Англии, хотя все условия брачного договора были утверждены ещё 15 ноября 1234 года. После того как Генрих III обсудил со своим окружением брачное предложение императора, и оно было официально одобрено, посланникам Фридриха II представили невесту. Вот как это событие описывает Роджер из Вендовера: "Когда же посланники попросили позволения увидеть принцессу, король послал доверенных людей в башню в Лондоне к своей сестре... Они с благоговением доставили её в Вестминстер и в присутствии короля представили императорским посланникам находящуюся на двадцать первом году жизни прекрасную принцессу во всей красе девственности и украшенную королевскими одеждами и обхождением. Затем, усладив лицезрением принцессы свой взор, они скрепили от имени императора будущий союз клятвой и поднесли ей обручальное кольцо от имени императора; и после того как они надели его на палец, приветствовали её как императрицу Священной Римской империи, воскликнув в один голос:"Да здравствует императрица! Да здравствует!"

Почти все современники отмечали, что между Мартыновым и Лермонтовым существовали довольно длительные дружеские отношения, а его дальняя родственница Е.Г. Быховец писала 5 августа 1841 года, что в своё время Лермонтов рекомендовал ей Мартынова как товарища и друга. Слуги Мартынова и Лермонтова тоже показали, что никаких ссор или стычек между ними никогда не было. Ладно, оставим Мартынова, ведь напоследок я хотел ещё раз обратиться к воспоминаниям Н.П. Раевского. Воспоминания Н.П. Раевского о Лермонтове написаны очень благожелательно к памяти покойного. Как и ко всем воспоминаниям, записанным значительно позже описываемых событий, к ним следует относиться с определённой осторожностью. Однако летом 1841 года Раевский жил рядом с Лермонтовым, был в самой гуще тех событий и многое видел своими глазами. Да, он не слышал обидных шуток Лермонтова в адрес Мартынова, но их практически никто и не слышал; он не был на дуэли, но может это и к лучшему, так как в его воспоминаниях есть ряд любопытных деталей, которые отсутствуют в других источниках. Кстати, Раевский заранее, ещё до описания ссоры между Мартыновым и Лермонтовым, деликатно утверждает, что Трубецкого в те летние дни в Пятигорске совсем не было. Очень трогательно, но противоречит показаниям других современников. Раевский утверждает, что ссора между Лермонтовым и Мартыновым произошла в доме Верзилиных, но не 13 июля, а недели за три до дуэли. Дело было так. Все готовились танцевать французскую кадриль, но одной барышне не хватало кавалера, а Лермонтов почти никогда не танцевал. "А тут вдруг Николай Соломонович, poignard наш, жалует. Запоздал, потому франт! Как пойдёт ноготки полировать да душиться, - часы так и бегут. Вошёл. Ну, просто сияет. Бешметик беленький, черкеска верблюжьего тонкого сукна без галунчика, а только чёрной тесёмкой обшита, и серебряный кинжал чуть не до полу. Как он вошёл, ему и крикнул кто-то из нас:"Poignard! Вот дама. Становитесь в пару, сейчас начнём". Он - будто и не слыхал, поморщился слегка и прошёл в диванную, где сидели Марья Ивановна Верзилина и её старшая дочь Эмилия Александровна Клингенберг. Уж очень ему этим poignard'ом надоедали". Всё, может, и обошлось бы, но обойдённая барышня оказалась из разряда "бедненьких", и Лермонтов очень рассердился из-за этого. "Когда кадриль закончилась, и Мартынов вошёл в залу, Лермонтов и говорит ему:"Велика важность, что poignard'ом назвали. Не след бы из-за этого неучтивости делать!" Мартынов с изменившимся лицом ответил: "Михаил Юрьевич! Я много раз просил!.. Пора бы и перестать!" После окончания того вечера и состоялся формальный вызов на дуэль, но Раевский при этом не присутствовал, а записал всё со слов Глебова. Однако в дальнейших событиях Раевский принимал активное участие. Друзья Лермонтова считали, что ссора вышла пустячная, приятели скоро помирятся и старались всячески ускорить процесс примирения. Кроме того, по словам Раевского: "Мартынов и стрелять-то совсем не умел. Раз мы стреляли все вместе, забавы ради, так Николай Соломонович метил в забор, а попал в корову. Так понятно, что мы и не беспокоились". Вот одна из причин благодушного настроения в окружении поэта накануне его гибели. На следующий день после ссоры друзья Лермонтова собрались в комнате Глебова и Раевского и стали решать, как примирить поссорившихся приятелей, чтобы не доводить дело до стрельбы. Поручик Дорохов, опытный бретёр, известный тем, что уже участвовал в 14 дуэлях, посоветовал: "В таких случаях принято противников разлучать на некоторое время. Раздражение пройдёт, а там, Бог даст, и сами помирятся". Совет был дельный, на том все и порешили. Уговаривать Лермонтова поручили Столыпину, его лучшему другу. Столыпин рассказал друзьям, что Лермонтов легко согласился по просьбе друзей на время уехать из Пятигорска на Железные воды, что в 16 верстах от города, и предупредил, что в случае дуэли он в Мартынова стрелять не будет: "Рука на него не поднимается!" Все обрадовались, отправили Лермонтова в Железноводск и пошли уговаривать Мартынова, но тот с угрюмым видом сказал: "Нет, господа, я не шучу. Я много раз его просил прежде, как друга; а теперь уж от дуэли не откажусь". Как ни старались приятели, Мартынов стоял на своём. Все решили, что так он говорит сгоряча, время всё излечит, и разошлись. Недели через полторы Мартынов повеселел, о произошедшем больше не вспоминал, и все решили, что пора Лермонтова возвращать из Железноводска, где тот безумно скучал. Собрались, стали обсуждать, как лучше это организовать, а тут пришёл Мартынов и говорит: "Что ж, господа, скоро ли ожидается благополучное возвращение из путешествия? Я уж давно дожидаюсь. Можно бы понять, что я не шучу!" Попросил Мартынов быть Васильчикова своим секундантом и ушёл, а все опять стали обсуждать, что же делать. Тут опять встрял Дорохов со своим советом: "Можно, господа, так устроить, чтобы секунданты постановили какие угодно условия". Было решено, что стреляться будут на 30 шагах, и что для уравнения шансов Лермонтов будет стоять выше Мартынова. На самом деле, это был пункт в пользу Лермонтова, так как считалось, что вверх целиться труднее. Дуэлянтам передали, чтобы никаких возражений с их стороны против выработанных условий не было, и те согласились. Как же так! А что делать с черновыми показаниями Мартынова про условия дуэли? Или Раевский, как и все, о многом умалчивает и рисует почти благостную картину? Мол, делали всё, чтобы избежать трагедии, но не получилось – какая-то случайность помешала. Да и Мартынов случайно убил Лермонтова – он же стрелять не умел. Но как точно попал! Снайпер! 15 июля после обеда Васильчиков с Мартыновым на дрожках выехали к месту дуэли, а Глебов ещё раньше уехал за Лермонтовым в Железноводск. Раевский пишет: "А мы дома пир готовим, шампанского накупили, чтобы примирение друзей отпраздновать. Так и решили, что Мартынов уж никак не попадет. Ему первому стрелять, как обиженной стороне, а Михаил Юрьевич и совсем целить не станет. Значит, и кончится ничем". На самой дуэли Раевский не присутствовал и описал её со слов одного из секундантов, скорее всего Васильчикова. К сожалению, у нас нет версий Трубецкого и Столыпина, они их не оставили, Раевский же описал события так: "Когда они все сошлись на заранее выбранном месте и противников поставили, как было условлено: Михаила Юрьевича выше Мартынова и спиной к Машуку, - Глебов отмерил 30 шагов и бросил шапку на то место, где остановился, а князь Васильчиков, - он такой тонкий, длинноногий был, - подошёл да и оттолкнул её ногой, так что шапка на много шагов ещё откатилась."Тут вам и стоять, где она лежит", - сказал он Мартынову. Мартынов и стал, как было условлено, без возражений. Больше 30-ти шагов - не шутка! Тут хотя бы и из ружья стрелять. Пистолеты-то были Кухенрейтера, да и из них на таком расстоянии не попасть. А к тому ж ещё целый день дождь лил, так Машук весь туманом заволокло: в десяти шагах ничего не видать. Мартынов снял черкеску, а Михаил Юрьевич только сюртук расстегнул. Глебов просчитал до трёх раз, и Мартынов выстрелил. Как дымок-то рассеялся, они и видят, что Михаил Юрьевич упал. Глебов первый подбежал к нему и видит, что как раз в правый бок и, руку задевши, навылет". Фантастика! Как же Мартынов смог так точно попасть в цель на столь значительном расстоянии, да ещё и при плохой видимости? Остальное уже не так интересно: "Похороны вышли торжественные. Весь народ был в трауре. И кого только не было на этих похоронах. Когда могилу засыпали, так тут же её чуть не разобрали: все бросились на память об Лермонтове булыжников мелких с его могилы набирать. Потом долгое ещё время всем пятигорским золотых дел мастерам только и работы было, что вделывать в браслеты, серьги и брошки эти камешки. А кольца в моду вошли тогда масонские, такие, что с одной стороны Гордиев узел, как тогда называли, а с другой камень с могилы Лермонтова. После похорон был поминальный обед, на который пригодилось наше угощение, приготовленное за два дня пред тем с совсем иною целью". Заключение Вот, уважаемые читатели, и всё. Думаю, что мы так никогда и не узнаем, что же на самом деле произошло в Пятигорске летом 1841 года – ведь два самых важных свидетеля уклонились от дачи показаний. Трубецкого ещё можно понять, но вот от "лучшего друга" Лермонтова этого мало кто ожидал. Впрочем, ходили слухи, что Столыпин, пострадавший ещё во время предыдущей дуэли Лермонтова с Барантом, считал именно Лермонтова виновником произошедшего столкновения с Мартыновым. Недаром он прислал в тюрьму Мартынову записку, в которой давал заключённому советы, как облегчить свою участь. Но возможны и другие толкования поведения Столыпина. Подводя итоги, спросим, что же мы имеем в результате нашего рассмотрения ситуации вокруг дуэли между поручиком Лермонтовым и отставным майором Мартыновым? А имеем мы очень неутешительные результаты. 1. Исследователи так и не установили причину дуэли (повод для вызова), и вряд ли это удастся сделать без обнаружения новых документов и свидетельств, а надежды на это нет практически никакой. Официальный повод для вызова, которым считаются шутки и остроты Лермонтова в адрес Мартынова, все современники полагали слишком незначительным даже для обычной дуэли. А тут была дуэль смертельная. 2. По свидетельствам Мартынова и Глебова условия дуэли оказались смертельными, о чём, кроме секундантов, все окружающие даже не подозревали, а многие ожидали примирительного ужина с шампанским. Почему были выработаны такие жёсткие условия? Или причина ссоры была очень серьёзной, или что-то (кто-то?) заставляло Мартынова оставаться непреклонным. Неудивительно, что участники дуэли постарались скрыть от следствия эти условия, ведь в противном случае все они могли быть серьёзно наказаны. 3. Все рассказы очевидцев и самих секундантов о том, что они, секунданты, пытались примирить противников, являются ложью, наглой ложью. 4. Наконец, как совместить свидетельство современников о том, что Мартынов плохой стрелок, и его снайперский выстрел? У меня нет ответов на эти вопросы, но меня удивляет, даже поражает, отношение лермонтоведов к смертельным условиям дуэли и вытекающим отсюда вопросам и выводам. Указатель имён Елизавета Алексеевна Арсеньева (урожд. Столыпина, 1773-1845). Эрнест Барант (1818-1859). Екатерина Григорьевна Быховец (1820-1880). Александр Илларионович Васильчиков (1818-1887). Пётр Семёнович Верзилин (1791-1849). Мария Ивановна Верзилина (по первому мужу Клингенберг, урожд. Вишневецкая, 1798-1848). Надежда Петровна Верзилина (1826-1863). Михаил Павлович Глебов (1819-1847). Павел Христофорович Граббе (1789-1875). Руфин Иванович Дорохов (1801-1852). Антон Карлович Зельмиц (?-1849). Василий Иванович Ильяшенков (?). Эмилия Александровна Клингенберг (в замужестве Шан-Гирей, 1815-1891). Александр Николаевич Кушинников (1799-1860). Николай Иванович Лорер (1795-1873). Пётр Кузьмич Мартьянов (1827-1899). Николай Соломонович Мартынов (1815-1875). Адам Иванович Ноинский (1779-1853). Лев Сергеевич Пушкин (1805-1852). Николай Павлович Раевский (?-1889). Алексей Аркадьевич Столыпин по прозвищу “Монго” (1816-1858). Александр Семёнович Траскин (1803-1855)). Сергей Васильевич Трубецкой (1815-1859). Александр Иванович Тургенев (1784-1845). Филипп Фёдорович Унтилов (1790-1857). Василий Иванович Чиляев (1798-1873).