Yorik

Как стать добродетельной Один из фаворитов Генриха III, Поль де Стюэр де Кассада, как-то публично стал похваляться своими любовными похождениями и называл имена своих знатных любовниц. Все бы ничего, да среди этих имен он назвал Екатерину Клевскую, жену герцога Генриха Лотарингского, одного из членов семейки де Гизов. Герцогу, разумеется, доброжелатели донесли об этом, и как-то при входе в Лувр незадачливый хвастун попал в засаду и был убит (по приказу герцога, конечно же). Ходили слухи, что Екатерина Клевская забеременела от Поля де Стюэра, и очень опасалась, как бы муж не расправился и с ней. Не знаю, так ли это, но муж проявил снисходительность, чем так напугал как всех прошлых любовников своей жены, так и будущих, что с тех пор герцогиня вела исключительно добродетельный образ жизни. Находчивая дама В царствование Франциска I чуть было не пострадала от подозрений своего мужа Франсуаза де Дайон. Разъяренный муж уже вытащил свою шпагу и собирался броситься на свою жену, когда та упала на колени и стала молиться Деве Марии. Удивленный муж поинтересовался, кому это она молится перед смертью, а находчивая дама ответила, что только что поклялась Непорочной Деве, что за свое избавление отправится в паломничество к ее часовне в Лоретто, в Анжу. Тогда муж сказал: "Что ж, отправляйтесь туда и исполните свой обет!" Так дама и поступила, принеся Деве Марии в дар картину, изображавшую эту историю, и поставив там множество толстых и красивых свечей. Эта история описана в "Анжуйских хрониках" Жана де Бурдинье. Король вместо мужа Сам Франциск I был большим любителем прекрасного пола. Однажды он договорился с одной дамой о свидании. Муж этой дамы узнал о предстоящем свидании своей жены, но не знал, с кем это она встречается, и решил со шпагой в руках встретить незваного гостя. Увидев короля, он хотел прикончить свою жену, но король приставил ему свою шпагу к горлу и сказал, что если тот причинит этой даме хоть малейшее неудовольствие, то король обезглавит его на плахе, если не прикончит сейчас же. После чего король выгнал мужа этой дамы из собственного дома и занял его место в супружеской постели. С тех пор муж не осмеливался и пикнуть, предоставив этой даме полную свободу во всем. Совсем как моя матушка! Герцог Алансонский, брат короля Генриха III, так рекомендовал одну даму, чьими милостями он некоторое время пользовался: "Она высочайшая распутница, совсем как моя матушка!" Когда же он увидел, что слушатели поражены его высказыванием, то пояснил, что он вовсе не хотел уподоблять свою матушку шлюхам, а имел в виду лишь то, что названная дама столь же высока ростом, как и его родительница. Пикантный кубок У герцога Алансонского был прекрасный серебряный кубок с позолотой, который был искусно украшен различными изображениями. В нижней части кубка были изображения мужчин и женщин в позах Аретино, а в верхней части - способы соития различных зверей. Герцог частенько устраивал пиры для придворных дам и девиц, и по его приказу виночерпии подносили всем дамам вино в этом кубке. Если дама отказывалась пить из этого кубка, то в дальнейшем ей приходилось мучиться от жажды. Некоторые дамы пили из кубка с закрытыми глазами, сгорая от стыда, но многие просто посмеивались. Иногда дам спрашивали, не зудит ли у них внутри от таких картин, когда они пьют из кубка. Они отвечали, что не такой безделице разбудить их любовный зуд. Гуляла без греха Во время гражданских войн во Франции при взятии одного городка солдаты сообща изнасиловали одну местную красавицу. Та выжила, оправилась и пошла в церковь, чтобы исповедаться. Там она спросила у кюре, сильно ли она согрешила. Кюре ей ответил, что так как она была взята силою и против воли, то никакого греха на ней нет. Тогда девица воскликнула: "Слава Богу, хоть однажды в жизни нагулялась всласть, не согрешив против себя и Господа!"

Морис Дени о встрече с Сезанном В начале 1906 года Морис Дени ездил в Экс, чтобы встретиться с Сезанном. Вот что он написал своей жене Марте об этой встрече: "Но гвоздём дня был Сезанн. Мы застали его, когда он выходил из собора после мессы. На нём был старый запачканный красками пиджак. Он почти бросился нам в объятия, мы представились сами. Он всё вспомнил обо мне, даже мой адрес. Он поговорил с нами полчаса и предложил встретиться после завтрака на "мотиве". Мотив, вид на Сент-Виктуар (островерхая высокая гора в окрестностях) был далеко. Сезанн ездит туда в экипаже. Мы застали его в поле, засаженном маслинами, и видели, как он пишет. Я его рисовал, а он разговаривал с Русселем, которого я давно не видел таким сияющим. Сезанн говорит очень хорошо, он знает, что ему делать, и знает, чего он стоит. Он очень прост и очень умён". А ведь Сезанн часто говорил: "Всю жизнь не переносил, чтобы на меня смотрели, когда я работаю, - я ничего не могу делать в чьём-либо присутствии". Цвет и страдания Одним из тех художников, которыми восторгался Сезанн, был Тинторетто. Беседуя однажды с Гаске об этом художнике, Сезанн вдруг сказал об одном из полотен великого итальянца: "Знаете, чтобы передать этот радостный, ликующий розовый, надо было много выстрадать... Поверьте мне". Сезанн о современных художниках, и не только о них Сезанн не слишком хорошо ладил с большинством импрессионистов и довольно критически относился к их творчеству. Однажды он, например, высказался так: "Писарро приблизился к природе, Ренуар создал тип парижанки, Моне дал новое вИдение, всё же последующее не заслуживает внимания". В 1902 году он ещё более резко выразился в письме к Гаске: "Я презираю всех теперешних художников, кроме Моне и Ренуара, и я хочу добиться успеха, работая". Очень неодобрительно относился Сезанн к творчеству Гогена, и находил пагубным его влияние на развитие живописи. Когда Воллар сказал Сезанну: "Гоген высоко ценил вашу живопись, и во многом подражал Вам", - Сезанн сердито ответил: "Он меня совсем не понял. Я никогда не мог принять и не приму живописи без объёма и перехода тонов – это нелепость. Гоген не был живописцем, его вещи – просто плоские китайские картинки". Не слишком благосклонно Сезанн относился к Уистлеру и Фантен-Латуру, которые, впрочем, отвечали ему взаимной неприязнью. Однажды Уистлер увидел портрет сестры Сезанна, который по мнению Воллара напоминал манеру Эль Греко, и совершенно серьёзно сказал: "Если бы десятилетний ребёнок нарисовал такое на грифельной доске, мать его, будь она хорошей матерью, высекла бы его". Фантен-Латур был не лучше. Однажды в его доме Воллар встретился с хранителем Лувра и попросил у него разрешения принести в музей одну или две картины Сезанна, чтобы сопоставить их с картинами Рембрандта и Шардена. Фантен-Латур всегда считался очень доброжелательным человеком, а о других художниках он всегда очень мягко выражал своё мнение, но тут, представив, что полотна Сезанна проносят через залы Лувра, он вспылил: "В моём доме не шутите с Лувром!" Из всех своих современников Сезанн выше всех ставил Клода Моне. Однако иногда на Сезанна накатывала волна ненависти ко всем импрессионистам, и тогда он мог сказать о Моне, которого часто называли художником "различных часов дня": "Небо синее, не так ли? Это нам открыл Моне... Моне – это всего лишь глаз!" Однако тут же спохватывался: "Да, но, Бог ты мой, какой глаз!" В беседе с известным критиком Гюставом Жеффруа Сезанн так отзывается о Моне: "Он самый сильный среди нас, Моне; я ему даю место в Лувре". Рассматривая экспрессивные полотна Ван-Гога, Сезанн с неодобрением говорил: "По правде говоря, ваши картины – живопись безумца!" Однажды Сезанн в беседе с Волларом заговорил о творчестве Коро. Тема разговора его развеселила, и буквально давясь от смеха, Сезанн выговорил: "Эмиль [Золя] уверял меня, что Коро дал бы ему более полное наслаждение, если бы в его лесу гуляли не нимфы, а простые крестьянки". Тут Сезанн вскочил и, погрозив кулаком воображаемому Золя, крикнул: "Ну, и кретин!" Однако его гнев быстро прошёл, и Сезанн извиняющимся тоном произнёс: "Извините, пожалуйста, я так люблю Золя!" Не нравился Сезанну Энгр, и он объяснял Воллару, почему: "Взгляните на его картину „Источник“. Написано чисто, нежно, пленительно, но в ней нет жизни, она мертва и потому не трогает. Это - изображение..." Незакрашенные пятна Однажды Воллар заметил, что на его портрете кисти Сезанна есть два крохотных участка на руке, где холст оставался незакрашенным. Воллар обратил на них внимание художника, и получил такой ответ: "Если сегодня моя работа в Лувре пройдёт удачно, может быть, завтра я найду правильный тон, чтобы покрыть эти белые пятна. Понимаете мсье Воллар, если я положу здесь краску наобум, мне придётся переписать всю картину, из-за этого пятна!" Воллар внутренне содрогнулся от такой перспективы. Объясняя манеру письма Сезанна, Воллар говорил: "Он писал не густой массой, а накладывал один на другой тонкие, словно акварельные мазки, так что краска мгновенно высыхала". Роден – молодец! Во время "дела Дрейфуса" вся Франция раскололась на либеральных дрейфусаров и консервативных антидрейфусаров. Сезанн всю жизнь очень уважительно относился к французской армии и, естественно, был антидрейфусаром. В это время в одной из газет появилось письмо Огюста Родена, в котором тот жаловался, что на его "Бальзака" подписываются почти одни только дрейфусары. Сезанн с симпатией следил за творчеством Родена и решил принять участие в подписке на данную скульптуру, сказав при этом: "Этот Роден правильно мыслит. Он – молодец! Его надо поддержать". В конце 1904 года Сезанн наставлял Шарля Камуэна: "Хороший метод построения – вот чему Вам надо выучиться. Рисунок – это только очертания того, что Вы видите. Микеланджело строит, а Рафаэль, каким он ни был великим художником, всегда зависит от модели. Когда он начинает рассуждать, он оказывается ниже своего великого соперника". В сентябре 1904 года Сезанн в письме к сыну так оценивал критические способности Бодлера: "Вот кто молодец – это Бодлер. Его "Романтическое искусство" потрясающе, он никогда не ошибается в своих оценках художников". Высказывания Сезанна "Рисунок и цвет неразделимы; по мере того как пишешь – рисуешь: чем гармоничнее делается цвет, тем точнее становится рисунок. Когда цвет достигает наибольшего богатства, форма обретает полноту. Контрасты и соотношения тонов – вот весь секрет рисунка и моделировки"."Я хотел копировать природу, но у меня ничего не выходило. И я был очень доволен, когда открыл, что солнце, например, нельзя воспроизвести. Но его можно передать чем-то другим... цветом"."Вино принесло вред многим художникам. Мой земляк Домье пил слишком много; не будь этого, каким великим мастером он мог бы стать!" В очередном письме к сыну в 1906 году Сезанн писал: "Я должен тебе сказать, что я как художник теперь яснее вижу природу, но мне всегда очень трудно даётся реализация моих ощущений. Я не могу достичь той интенсивности, которая открывается перед моими глазами, у меня нет того великолепного богатства красок, которое оживляет природу". Анкета 1905 года В 1905 году журналист Шарль Морис в газете "Меркюр де Франс" задал ряду художников вопрос: "Как вы расцениваете Сезанна?" Эмиль Шуффенекер, это ничтожество в живописи: "Сезанн не создал ни одной картины, ни одного произведения". Тони Минарц уклонился от ответа: "Что касается Сезанна, я ничего о нём не говорю и ничего больше не думаю, поскольку мне не поручена продажа его произведений". Испанский художник Игнасио Зулоага, очень популярный в начале XX века (кто его сейчас помнит?): "Я люблю те картины Сезанна, которые ему удались". И только гениальный художник Поль Синьяк выразил своё восхищение: "Натюрморт Сезанна, маленький этюдик Сёра – это такая же прекрасная живопись, как “Джоконда”". Указатель имён Шарль Бодлер (1821-1867). Амбруаз Воллар (1866-1939). Морис Дени (1870-1943). Иоахим Гаске (1873-1921). Поль Гоген (1848-1903). Эль Греко (Доменикос Теотокопулис, 1541-1614). Оноре Домье (1808-1879). Альфред Дрейфус (1859-1935). Гюстав Жеффруа (иногда Жоффруа, 1855-1926). Эмиль Золя (1840-1902). Игнасио Зулоага (1870-1945). Шарль Камуэн (1879-1965). Камилл Коро (1796-1875). Микеланджело Буонаротти (1475-1564). Антуан Гийом (Тони) Минарц (1873-1944). Клод Моне (1840-1926). Шарль Морис (1861-1919). Камилл Писсарро (1830-1903). Рафаэль Санти (1483-1520). Огюст Ренуар (1841-1919). Огюст Роден (1840-1917). Ксавье Руссель (1867-1944). Тинторетто (Якопо Робусти, (1518-1594). Джеймс Уистлер (1834-1903). Анри Фантен-Латур (1836-1904). Клод-Эмиль Шуффенекер (1851-1934). Жан Огюст Доминик Энгр (1780-1867).

Ещё через день, когда в храме св. Софии происходило перечисление царей, порядок в провозглашении имён был изменён, так что имя Андроника прозвучало раньше имени Алексея. Это было сделано под тем благовидным предлогом, что "неприлично, ребёнка, человека, ещё недостигшего совершенного возраста и безбородого, упоминать прежде Андроника - седовласого, внушающего почтение своею мудростью и одаренного от природы обширным умом". И на этот раз Андроник Комнин, наконец, выглядел удовлетворённым. Вскоре на одном из заседаний сената все как бы забыли о том, что Андроник Комнин стал императором только в помощь своему племяннику, чтобы учить его искусству управления государством. Все повели речи о том, что в стране должен быть один император, переиначивая слова Одиссея о том, что многоначалие вредно, и у войска должен быть один командующий. [Одиссей под Троей имел в виду Агамемнона.] Наслушавшись таких речей, сенат постановил, что император Алексей II должен вести жизнь частного человека. На самом деле, такое постановление сената было смертным приговором юному императору. И действительно, это произошло через несколько дней в одну из ноябрьских ночей 1183 года. В спальню Алексея II беспрепятственно вошли трое: Стефан Агиохристофорит, уже известный нам Константин Трипсих и начальник ликторов Федор Дадиврин. Они задушили мальчика тетивой от лука, а на следующий день бросили труп к ногам Андроника I. Император пнул труп ногой и буркнул: "Твой отец был клятвопреступником, а мать – шлюхой!" После этого он велел выбросить тело племянника в море. Отрубленную голову Алексея II спустили в городскую канализацию, а тело в свинцовом гробу утопили в Босфоре. Невесту Алексея II, Анну Французскую, Андроник I приказал доставить к себе в личные покои. Спать с девочкой так понравилось императору, что он очень быстро повелел расторгнуть свой брак с Феодорой, заключив её в монастырь, и ещё до наступления 1184 года обвенчался в храме св. Софии с Анной, которой было по разным сведениям от одиннадцати до тринадцати лет. Жители славного города Константинополя были странными людьми: они радостными криками приветствовали каждый шаг Андроника Комнина на пути к трону, все его убийства и преступления, даже устранение патриарха Феодосия; а вот поспешная женитьба императора Андроника I на девочке-француженке почему-то сразу резко уменьшил популярность нового императора. Этот шаг Андроника Комнина оказался первой ошибкой, который в конце концов приведёт его к гибели. Но это будет позже, а пока... Первым делом после устранения "соправителя" Андроник Комнин обратился к новому патриарху Василию II и членам Синода с просьбой освободить его от клятв, которые он давал императорам Мануилу II и Алексею II. Разумеется, эта просьба касалась и всех его соучастников, которые присягали прежним императорам. Священнослужители не заставили себя долго упрашивать и быстро составили постановление, которым Андроник Комнин и все его сподвижники освобождались от наказания за нарушение клятв, которые они давали двум предыдущим императорам, а сами эти клятвы были объявлены недействительными. Как же император Андроник I отблагодарил священников, которые так ловко сделали клятвопреступника и убийцу "честным человеком"? Этот наместник Бога на земле позволил высшим иерархам православной церкви сидеть рядом с собой во время заседаний сената и государственного совета. Они сидели на специальных раскладных стульях, поставленных возле трона. Выполнил император и некоторые незначительные просьбы этих священников. Но эта идиллия продолжалась всего несколько дней, а потом раскладные стулья были убраны, и всё пошло старым порядком; так что никакой особой выгоды церковники не получили, а только потеряли свою честь. Император же теперь с явной неохотой и очень редко стал допускать к своей особе патриарха Василия II и других высших иерархов церкви. Настала пора навести в Империи порядок, и Андроник I взялся за дело твёрдой рукой. Первым делом он преобразовал администрацию и чиновничий аппарат государства, вернее – он произвёл чистку государственного аппарата, начиная с губернаторов провинций. Новые губернаторы были тщательно отобраны самим императором, им были положены очень высокие оклады, чтобы они не нуждались и не обременяли народ излишними поборами. Что-то мне это напоминает, уважаемые читатели. А вам? Был установлен жёсткий контроль над действиями сборщиков налогов и откупщиков, было введено быстрое и жёсткое судопроизводство по всем делам, связанным с притеснением простых людей, поборами и т.п. Чистка коснулась и представителей высшей аристократии, многие из которых были посажены тюрьмы, отправлены в ссылку или заключены в монастыри. Андроник I наводил порядок, опираясь на силу. Он говорил: "Император недаром носит меч". Обращаясь к чиновникам, он добавлял: "Одно из двух: или прекратить беззакония, или расстаться с жизнью". И даже со своими приближёнными император был жёсток: "То, что я говорю – я говорю не на ветер. Если в положенный срок мои приказания не исполнены, берегитесь моего гнева: неумолимый, страшный, он падёт на того, кто станет действовать против моей воли и не будет во всём следовать моим царским предписаниям". Меры Андроника I вскоре начали приносить свои плоды: оживилась торговля, крестьяне воспряли духом и начали засевать свои поля, опустевшие провинции снова стали заселяться. В общем, положение простого народа немного улучшилось. Рассказывая о государственной деятельности Андроника I, следует сказать, что он отменил береговое право – право крупных землевладельцев на грузы судов, потерпевших крушение у берегов их владений. В Константинополе Андроник I восстановил систему водоснабжения, богато украсил церковь Сорока Мучеников, а одно из новых зданий украсил множеством фресок, на которых были изображены сюжеты из его прошлой жизни. Но главной заботой Андроника Комнина в недолгие два года его правления была всё-таки борьба с внутренними врагами. В оппозицию к новому императору стали представители самых знатных семейств Империи: Кантакузины, Ангелы, Контостефаны и Комнины, - многие представители этих семейств расстались с жизнью или были ослеплены и сосланы в монастыри. Но вначале следовало разобраться с лояльностью военачальников на западе, воевавших с Венгрией, и подавить мятеж в Вифинии, где крупнейшие города провинции, Никея и Пруса, выступили против нового императора. На западе с венгерским королём Белой воевали Алексей Врана и Андроник Лапарда. Врана уже давно был сторонником Андроника Комнина, с воодушевлением встретил весть о самодержавном правлении нового императора и стремился везде укреплять его власть. Андроник Лпарда, напротив, имел веские основания опасаться за свою жизнь, так как был всем известен как сторонник императоров Мануила II и Алексея II. Поднять открытый мятеж против нового императора Лапарда не решился, так как его товарищем по командованию был Врана, и решил бежать на восток империи, где он служил раньше, и где он надеялся найти союзников в борьбе с Андроником I. Вране он сказал, что хочет засвидетельствовать свою преданность новому императору и поедет в Константинополь, но сам стал пробираться к морю и на кораблях вместе со своими сторонниками перебрался в Малую Азию. Здесь Лапарда уже почувствовал себя в безопасности, но, как оказалось, совершенно напрасно. Система слежки и доносов в империи действовала прекрасно, так что Андроник I знал обо всех передвижениях Лапарды, а предали Лапарду те люди, в которых он видел своих союзников и у которых надеялся укрыться от императора. Андроник I, чтобы нейтрализовать действия Лапарды, разослал по всей империи письма, в которых говорилось, что все действия Лапарды совершаются с одобрения императора и на благо государства. Трудно сказать, к чему привели бы эти послания, но Лапарду быстро схватили, выкололи ему глаза и сослали в монастырь, где он вскоре и умер. В 1183 году после устранения Лапарды Андроник I больше никаких активных действий не предпринимал: он развлекался охотой, совершил паломничество к могиле своего отца и воздерживался от дальнейших репрессий. К Рождеству Андроник I вернулся в Константинополь, и начало следующего года провел в развлечениях и увеселениях. Впрочем, к весне 1184 года он собрал армию для похода на мятежную Вифинию и призвал для этого же Врану с его армией. Армии Враны и Андроника I соединились у Никеи, но по дороге Врана успел разгромить мятежников, захвативших город Лопадий. Оборону хорошо укреплённоЙ Никеи возглавлял Фёдор Кантакузин, но в городе укрылись от преследований императора много высокопоставленных лиц Империи, среди которых оказался и Исаак Ангел. Андроник I и его полководцы вели осаду Никеи по всем правилам военной науки того времени. Как пишет Никита Хониат, император "и устанавливал стенобитные орудия, и изобретал камнемётные машины, и делал подкопы, и употреблял все другие средства для разрушения городской стены". Однако никейцы умудрялись выходить из города потайными ходами и разрушали или сжигали построенные машины, а подкопы обрушивали. Несколько прямых атак на городские стены никейцы легко отразили, а потому с удовольствием поражали Андроника Комнина с городских стен отборной руганью, чем весьма досаждали императору: "Сильно поражаемый этим оружием, Андроник дышал огнём гнева, выпуская дыхание подобно Тифону, потому что не мог скрыть душевного волнения". Андроник Комнин, чтобы взять Никею, применил один изуверский способ. Он приказал доставить в свой лагерь Ефросинью, мать Исаака Ангела, посадил её на таран и приказал двигать это орудие к городским стенам. Эта бесчеловечная выдумка императора не принесла никакого успеха, так как "осаждённые по-прежнему бросали со стен стрелы, только направляли их так искусно, что они поражали и устрашали нападавших, а благородной женщине не причиняли никакого вреда, как будто она и руками и жестами отклоняла их от себя и направляла в сердца врагов". Более того, ночью никейцы совершили очередную вылазку из города, сожги все осадные орудия, отбили Ефросинью и на верёвке втащили женщину на городскую стену.

Братья Орловы встретились в пяти верстах от Петербургской заставы и вместе с Екатериной направились в казармы Измайловского полка, куда и прибыли в 8 часов утра 28 июня 1762 года. Гвардейцы встретили их криками: "Да здравствует матушка наша Екатерина!" Но этого было мало, и когда Екатерина в сопровождении ликующих офицеров подъехала к храму Казанской Божьей Матери, Алексей Орлов, обогнавший процессию, встретил их и первым провозгласил Екатерину царствующей Императрицей. В соборе их встретил архиепископ Димитрий, который после торжественного богослужения провозгласил Екатерину самодержавной Императрицей, а великого князя Павла Петровича — наследником престола. Из собора Екатерина в сопровождении войск и толп народа отправилась к Зимнему дворцу, где приняла присягу Сената и Синода. Архиепископ Димитрий обходил ряды солдат с крестом и подносил его каждому солдату для целования. Тогда же был подготовлен краткий манифест о восшествии Екатерины на престол, который был разослан во все концы Империи и за границу. Чтобы окончательно разобраться с Петром III, Екатерина в тот же день выступила с гвардией и артиллерией в сторону Петергофа, объявив Сенату, что она стремится "утвердить и обнадёжить престол". Утром 29 июня гвардия вошла в Петергоф, а Пётр III вернулся из своей неудачной поездки в Кронштадт. Пётр III, узнав о присутствии в Петергофе гвардии и Екатерины, отправил ей послание с угрозами и приказанием одуматься и всё прекратить. В ответ Екатерина написала, что если Пётр Фёдорович добровольно не отречётся от престола, то армия будет применять силу в соответствии с её, Екатерины, распоряжениями. Никакими реальными силами, кроме роты голштинцев, Пётр III не располагал, так что когда в Ораниенбаум прибыли Григорий Орлов и генерал-майор Пётр Иванович Измайлов (1724-1807), он безропотно последовал за ними в Петергоф, куда они и прибыли в первом часу дня. Здесь он покорно подписал акт об отречении от престола, составленный и написанный Григорием Николаевичем Тепловым (1717-1779). В пять часов вечера в большой карете, на козлах которой опять сидел Алексей Орлов, свергнутый император отбыл из Петергофа в Ропшу. В этот же день княгиня Дашкова впервые увидела Григория Орлова в Петергофском дворце на половине Государыни, который, развалившись на диване, распечатывал государственные бумаги. Вскоре к этому дивану был придвинут стол, за которым они втроём отобедали. Так Дашкова якобы впервые узнала об особых отношениях между Екатериной II и Григорием Орловым. Эти отношения, действительно, тщательно скрывались любовниками, но посвящённые в эту тайну люди, конечно же, были. Точно датировать начало их связи невозможно, но вполне вероятно, что это произошло вскоре после их первой встречи. Легко понять, что многие высокородные вельможи с недоумением смотрели на какого-то артиллерийского капитана, который вдруг оказался рядом с Императрицей, и на которого от неё посыпался золотой дождь, обрызгавший и его братьев. Григорий Орлов сразу же стал камергером двора Её Величества, а чуть позднее получал чины генерал-майора, генерал-поручика, был произведён в генерал-адъютанты и т.д. 22 сентября 1762 года в Москве во время коронации Екатерины II Григорий Орлов уже был главным распорядителем этой церемонии. Вскоре после коронации Григорий Орлов с братьями был произведён в графское достоинство, а о материальных благах, полученных семейством Орловых и говорить неудобно. Чем больше благ обрушивалось на низкородное семейство стремительно выдвинувшихся Орловых, тем больше у них становилось недоброжелателей в высших кругах российского дворянства. Вскоре по обеим столицам, а затем и по стране поползли слухи о том, что Екатерина II хочет венчаться с Григорием Орловым. Эти слухи активно подпитывались самой Екатериной и её ближайшим окружением. Возвращённый из ссылки Бестужев-Рюмин, уже генерал-фельдмаршал, составил от имени народа прошение к Императрице, чтобы она для блага всей страны избрала себе супруга среди достойнейших из её подданных. Это прошение сразу же начали подписывать многие сановники государства и представители высшего духовенства. Высшие же сановники Империи в своём большинстве не сочувствовали таким настроениям, да и среди участников переворота оказалось много недовольных быстрым возвышением братьев Орловых. Организатором заговора против братьев Орловых стал камер-юнкер Фёдор Хитрово, который был одним из руководителей переворота в 1762 году. Григорий Орлов высокомерно оскорбил своего коллегу по перевороту, и нажил себе ещё одного врага. Хитрово приступил к организации заговора с целью устранения братьев Орловых и для противодействия начинанию Бестужева. Он стал всем рассказывать о свидании Никиты Панина с Екатериной II, на котором Панин спросил Императрицу, не с её ли разрешения Бестужев написал прошение о её замужестве, и не Григорий ли Орлов имеется при этом ввиду. Императрица ответила: нет, - но якобы Панин по её глазам и голосу понял отсутствие искренности в ответе Императрицы. Н.И. Панин тотчас же связался с гетманом Кириллом Григорьевичем Разумовским (1728-1803), графом Захаром Григорьевичем Чернышёвым (1722-1784) и рядом других лиц, среди которых оказался и Фёдор Хитрово, и они обсудили этот вопрос. Собравшиеся лица пришли к выводу, что если Екатерина будет склоняться принять прошение Бестужева, то следует разъяснить Императрице весь вред от подобного поступка, а если Екатерина II будет упорствовать, то всех Орловых следует уничтожить. Вельможи поговорили и разошлись, а Фёдор Хитрово начал собирать единомышленников, чтобы убить братьев Орловых. Однако теперь Хитрово решил опираться на придворных, и это было его ошибкой. Камергеры Михаил Ласунский и Александр Рославлев, обойдённые наградами, согласились с Хитрово в том, что всех Орловых следует истребить, и что "Григорий Орлов глуп; но больше всего делает брат его Алексей: он великий плут и всему делу причиной". Хитрово знал, что говорил, ведь он был среди самых активных организаторов переворота 1762 года и хорошо знал братьев Орловых. А вот камер-юнкер князь Иван Несвижский после разговора с Хитрово сразу же настрочил донос на Федю, и заговор тут же и закончился. Екатерина II в это время совершала поездку по городам Верхней Волги, но сразу же взяла все нити дела в свои руки, повелев, чтобы сие делопроизводство оставалось совершенно секретным. Больше всего Императрицу интересовало, что затевали заговорщики лично против неё, и какие разговоры при этом вели: "Чего они намерены были делать против меня, если б я не принимала бы их представлений". Секретнейшее следствие вёл сенатор Василий Иванович Суворов (1705-1775), которому Екатерина II велела "поступать весьма осторожно, не тревожа ни город и сколько возможно никого". В следующем письме Императрица интересовалась: "Арестование Хитрово тревожит ли любопытных, или ещё не ведают в городе", - и в очередной раз наставляла Суворова: "...всё сие дело секретное". Вскоре Екатерина II убедилась в том, что никакого умысла на её жизнь у заговорщиков не было, что они хотели действовать на благо государства, и вообще, всё ограничивалось одной болтовнёй. Некоторая опасность угрожала только братьям Орловым. Учитывая прежние заслуги Хитрово, Екатерина ограничилась высылкой Фёдора в родовое имение, да и остальные заговорщики отделались не более строгими наказаниями, получив строгое предписание, хранить всё дело в тайне. Историк Ключевский полагал, что дело Хитрово получило огласку, и, учитывая настроения в обществе, Екатерина II вынуждена была отказаться от мысли о браке с Григорием Орловым. Однако в стране широкое распространение получил анекдот о том, что граф Панин будто бы сказа Екатерине, что он готов повиноваться Императрице Екатерине Романовой, но графине Орловой он повиноваться никогда не будет.