Yorik

Александр Блок в последние годы жизни В последние месяцы Блок часто заговаривал о своей "конченности" как поэта, и о близкой смерти. О своем возможном (и приближающемся) юбилее он говорил: "Я не хочу никаких юбилеев. Я и после смерти боюсь памятников, а пока жив - никаких чествований. После юбилея я и сам буду чувствовать себя мощами... Сейчас я еще надеюсь, что буду писать, а тогда и надеяться перестану". О своем творчестве Блок говорил: "Я писал на одну и ту же тему сначала стихи, потом пьесу, потом статью". Еще в юности Блок думал, что он должен продолжать дело Лермонтова, но долга этого не выполнил. Он пояснял: "Тут и моя вина, и разница в исторических условиях. У Пушкина и Лермонтова была твердая культурная почва, успевшая отстояться после петровской эпохи. А у нас всю жизнь под ногами кипела огненная лава революции, все кругом колебалось, пока не рухнуло". Блок говорил о своих "Стихах о Прекрасной Даме": "Только это я еще и люблю". Часто говорили о переходе образа Прекрасной Дамы в образ Незнакомки, а потом России. Блок был этим недоволен и категорически не соглашался с такими толкованиями: "Они противоположны. Незнакомка - антитеза. Никакого перехода от одного образа в другой нет. А Россия - это особая статья... Когда я слышу об этом переходе образов одного в другой, то только машу рукой. Значит, ничего не поняли. Кто их смешивает, ничего не понимает в моих стихах..." Когда хвалили его "Незнакомку" или "Снежную маску", Блок иронически говорил: "Незнакомка шаталась по Петроградской стороне, по Зелениной, у моста". Блок иногда говорил о конце своего рода, о справедливом возмездии, о том, что у него никогда не будет ребенка. На вопрос, а был ли, он отвечал: "Был. В Польше. Она была простой девушкой, осталась беременной, но я ее потерял. И уже никогда не смогу найти. Может быть, там растет мой сын, но он меня не знает, и я его никогда не узнаю". (Почему-то Блок всегда представлял этого ребенка сыном.) О своем творчестве Блок говорил: "Если рассматривать мое творчество, как спираль, то "Двенадцать" будут на верхнем витке, соответствующем нижнему витку, где "Снежная маска". В начале зимы 1920 года Блок возвращался вечером из дома Мурузи на Литейном с Н. Павлович. Снег, метель. На Горбатом мосту через Фонтанку, близ цирка, Блок вдруг остановился и сказал: "Так было, когда я писал "Двенадцать". Смотрю, Христос! Я не поверил - не может быть Христос! Косой снег, такой же, как сейчас. Он идет. Я всматриваюсь - нет, Христос! К сожалению, это был Христос - и я должен был написать".

Я думаю весовая гирька, но более точно, возможно, скажет 298СД (http://arkaim.co/user/103-298sd/)

Правитель Делийского султаната Шамс ад-Дин Илтутмуш слыл очень справедливым человеком. Он часто лично занимался делами правосудия, а у своего дворца поставил двух каменных львов, на шеи которых повесили колокола, чтобы подданные султана могли днём и ночью приносить ему свои жалобы. И горе было тем чиновникам, которые неправедно притесняли простых людей. Но в личной жизни султана поджидало большое горе: его любимый и самый способный из сыновей, Насир ад-Дин Махмуд, который был наместником Бенгалии, умер от какой-то болезни, а остальные сыновья в правители никак не годились. Тогда в 1232 году Илтутмуш созвал у себя везира и эмиров и объявил им, что он назначает свою дочь Разийю наследницей престола, и что он приказал подготовить указ о таком назначении. Разийя была известна своей образованностью, серьёзностью, умом, справедливостью и заботилась о подданных государства, как и сам Илтутмуш. Пока указ ещё не был подготовлен, некоторые государственные деятели говорили султану, что они считают такое назначение неразумным – ведь у Илтутмуша есть, как минимум, трое взрослых сыновей. Однако Илтутмуш отвечал всем, что его сыновья проводят всё своё время в пьянстве и развлечениях, и не способны управлять государством; через некоторое время все убедятся в правильности его выбора и такого назначения. Однако когда в 1236 году Илтутмуш умер, среди эмиров произошёл раскол. Одни эмиры остались верны воле Илтутмуша и согласны были видеть на престоле султаната Разийю. Другие – оставались сторонниками традиционных представлений о переходе власти. К тому же, у отставленных сыновей были свои матери, которые не разделяли взглядов покойного султана Илтутмуша и хотели видеть своих сыновей на престоле. Начались гаремные интриги и склоки. Да, Туркан-хатун, мать Разийи, пользовалась очень большим влиянием в гареме покойного султана, но Шах-Туркан, мать Рукн ад-Дина Фируз-шаха, проявила такую активность, что склонила большую часть эмиров на свою сторону. Логика Шах-Туркан была проста: ведь Илтутмуш незадолго до смерти привёз её сына в Дели из Пенджаба, где тот сидел наместником в Лахоре, – значит, султан собирался сделать Фируз-шаха наследником престола. Эмиры согласились с доводами Шах-Туркан, да и видеть на престоле мужчину было им привычнее, так что Рукн ад-Дин Фируз-шах был провозглашён новым султаном. Однако этот правитель больше предпочитал пьянствовать и развлекаться, чем заниматься государственными делами, так что править в Делийском султанате начала Шах-Туркан, которая не очень опасалась Разийю, но боялась, что власть у её сына могут отнять другие сыновья Илтутмуша. Эта дама начала притеснять взрослых сыновей Илтутмуша и даже от имени своего сына велела казнить его брата и одного из его возможных соперников, Муизз ад-Дин Бахрам-шаха. Так в своём сочинении написал Ибн Баттута (1304-1377). Однако современные историки считают, что знаменитый путешественник в данном случае ошибается, и был казнён другой сын Илтутмуша - Кутб ад-Дин Мухаммед-шах. Увидев слабость центральной власти, восстали правители провинций и, следовательно, в казну султаната перестали поступать денежки. Да и соседи султаната начали грабить пограничные области. Пришлось Рукн ад-Дину отставить свои развлечения, возглавить войско и отправиться на усмирение непокорных эмиров и зарвавшихся соседей. Во время этого похода значительная часть султанского войска перешла на сторону мятежников. Тем временем в Дели расширялось противостояние между Шах-Туркан и Разийёй. Сторонники бывшей наследницы престола опасались, что Шах-Туркан убьёт опасную соперницу её сына, а когда пришло известие, что султан возвращается в Дели, в городе началось мощное восстание. Находившиеся в городе воинские части арестовали Шах-Туркан и провозгласили султаном Разийю. Теперь она стала называться Разийя-хатун. Первым делом Разийя-хатун приказала арестовать Рукн ад-Дина и доставить его в Дели, где правивший около полугода султан и умер (или был убит) в ноябре 1236 года. Ибн Баттута излагает историю захвата власти Разийёй более романтично, но не совсем точно. Он пишет, что Разийя опасалась смерти от руки своего брата и однажды в одежде нищенки она забралась на крышу старой крепости и обратилась к народу: "Мой брат Рукн ад-Дин уничтожил другого нашего брата, а теперь он задумал извести со света и меня!" Разийя напомнила людям о справедливости своего отца и потом закричала: "Убийца должен быть убит!" Султан Рукн ад-Дин в это время молился в мечети по соседству со старой крепостью. Возбуждённая толпа ворвалась в мечеть, схватила султана и доставила его к Разийе, которая велела казнить своего вероломного брата. А народ, войско и эмиры дружно провозгласили Разийю новым султаном. Вопрос только в том, кто был более вероломным человеком, так как все мусульманские историки сходятся на том, что Рукн ад-Дин хоть и был плохим правителем, но он в то же время проявил себя мягким и доброжелательным человеком, а репрессии в стране проводились по указаниям Шах-Туркан. Взяв власть в свои руки, Разийя-хатун стала возрождать в стране порядки, царившие при её отце, а на монетах велела изображать свой титул так: "Опора женщин, владычица эпохи, султан Разийя, дочь Шамс ад-Дина Илтутмуша". Почти сразу же Разийя получила титулы “Любимица мира и религии” и “Билкис Вселенной”. Билкис – так мусульмане называют царицу Савскую. Первым серьёзным испытанием для Разийя-хатун стало восстание карматов, которое вспыхнуло в Дели 5 марта 1237 года. Эти сектанты стекались в Дели со всех сторон государства, и под влиянием проповедей некоего Нур ад-Дина карматы взялись за оружие, чтобы истребить еретиков – так они называли остальных мусульман. Два вооружённых отряда карматов общей численностью около тысячи человек с двух сторон ворвались в соборную мечеть Дели и начали убивать всех подряд. Многим мусульманам удалось забраться на крышу мечети и оттуда они начали бросать камни в карматов. Насилие тем временем вырвалось на улицы Дели, но тут городские военачальники собрали свои отряды и двинули их против карматов. Вскоре восстание было подавлено, и почти все вооружённые карматы перебиты. Пока султан Разийя наводила порядок в столице, в окрестностях Дели зрела другая измена. Великий везир Низам ал-Мулк Джунайди вместе с несколькими эмирами (Ала ад-Дин Джани, Сайф ад-Дин Куджи, Изз ад-Дин Кабир-хан Айяз, Изз ад-Дин Мухаммед Салари и др.) собирал силы для того, чтобы свергнуть султана-женщину. Узнав об этой опасности, султан Разийя призвала на помощь своего брата, Нусрат ад-Дина Тайасаи, но когда тот с войском переправился через Ганг, на него напали враги, разбили его армию, а самого Нусрат ад-Дина захватили в плен, где он от огорчения и болезней вскоре умер. Султан Разийя и её противники очень много времени потратили на консолидацию своих сил... и на интриги. Наконец, Разийя решила, что настала пора нанести врагам поражение и выступила в поход. Она расположила свой шатёр на берегу реки Джамна и сумела щедрыми посулами переманить на свою сторону Изз ад-Дин Мухаммеда Салари и Изз ад-Дин Кабир-хана Айаза. На совместном ночном совещании они договорились о том, как им заманить других военачальников в ловушку. Однако к такой мере прибегать не пришлось, так как противники султана Разийи, узнав о том, что их предали, просто разбежались. Султан Разийя бросила отряды своей конницы для поимки ускользнувших мятежников. Почти сразу же удалось схватить Сайф ад-Дина Куджи и его брата Фахр ад-Дина, которых доставили в Дели и потом умертвили в тюрьме. Ала ад-Дин Джани был убит во время стычки с правительственными войсками, а его голову, насаженную на копьё, доставили в Дели. Везир Джунайди долго скрывался в горах, где вскоре и умер. Новым везиром султан Разийя назначила ходжу Мухаззаба, которому также был присвоен титул Низам ал-Мулк. Кабир-хан Айаз в благодарность за оказанные услуги стал наместником в Лахоре. Все провинциальные правители и военачальники теперь дружно признали власть султана Разийи. Отмечу ещё несколько назначений нового султана, которые были в порядке вещей при любой смене правителя. Так, например, смотритель султанского шатра Ихтийар ад-Дин Алтунийа стал правителем области Баран и крепости Табархинд. Однако, когда султан Разийя открыто приблизила к себе эфиопа Джамал ад-Дина Якута Хабаши, назначила его главнокомандующим и присвоила ему высший титул в государстве эмир эмиров, это вызвало всеобщее возмущение в султанате, особенно среди тюркских эмиров. В конечном итоге это возвышение эфиопа оказалось роковым как для султана Разийи, так и для её любимца. Обычно все эмиры в государстве враждуют и грызутся между собой, но против Хабаши объединились почти все тюркские эмиры. Они стали распространять по султанату грязные слухи об отношениях между султаном и её любимцем-эфиопом. Тем временем султан Разийя стала появляться на людях в мужской одежде. Она "остригла волосы по-мужски, надела на голову кулах (колпак) и в таком виде восседала на троне". На улицах Дели и в его окрестностях часто можно было встретить султана Разийю, сидящую на слоне в мужской одежде и вооружённую луком и стрелами. Первым из эмиров не выдержал правитель Лахора Кабир-хан Айаз, который восстал в начале 1240 года. Султан Разийя для подавления мятежа собрала большое войско и лично возглавила поход на Лахор. Так как другие эмиры не поддержали выступление Кабир-хана, он понял, что не сможет в одиночку бороться против войск султана Разийи, и лично прибыл к ней с повинной. Разийя заключила мир с Кабир-ханом и назначила его наместником в другую провинцию, нечаянно ущемив при этом права Айтегина. 15 марта 1240 года султан Разийя вернулась в Дели, а в самом конце месяца восстал один из её прежних любимцев Ихтийар ад-Дин Алтунийа, правитель области Баран. Его выступление поддержали около 40 других тюркских эмиров, в том числе и Ихтийар ад-Дин Айтегин, которого новый султан в своё время возвысила до звания церемониймейстера (эмир-хаджиб), так что 3 апреля 1240 года султан Разийя была вынуждена снова отправиться в поход. Когда войско Разийи подходило к крепости Табархинд, оно попало в засаду, устроенную восставшими эмирами. В сражении погиб её любимец Джамал ад-Дин Якут Хабаши, а сама султан Разийя попала в плен и была заключена в темницу Табархинда. Так закончилось её правление, но не борьба за престол. Как только в Дели узнали, что султан Разийя попала в плен и находится под надзором Алтунийи, сразу же новым султаном был провозглашён Муизз ад-Дин Бахрам-шах, один из сыновей Илтутмуша. Однако тюркские эмиры согласились признать власть нового султана только при условии, что регентом при нём будет назначен Ихтийар ад-Дин Айтегин. Это условие было принято окружением нового султана. Айтегин, получив такую большую власть, сразу же зарвался. Он женился на одной из сестёр Бахрам-шаха и стал претендовать на то, чтобы ему оказывали те же почести, что и султану. Эти требования так разгневали Бахрам-шаха, что он приказал казнить Айтегина прямо во дворе своего дворца, а новым регентом был назначен Бадр ад-Дин Сунгур Руми. Тем временем в Табархинде Алтунийа взял в жёны Разийю и теперь стал считать её борьбу за престол своим личным делом. Они разослали во все концы Делийского султаната послания с призывом о помощи, и вскоре собрали довольно большое войско. Поход на Дели против узурпатора, так они назвали Бахрам-шаха, возглавил теперь Алтунийа. Вскоре к войскам Разийи присоединились несколько эмиров, отложившихся от Бахрам-шаха, но армия султана, выступившая из Дели, тем не менее, сумела в ожесточённом сражении разбить противников. Алтунийя и Разийя были вынуждены отступить, укрыться за стенами Табархинда и начать собирать новое войско. Снова объединив силы союзников, Разийя повела армию на Дели, но и Бахрам-шах сумел увеличить свои силы. Перед решающим сражением несколько эмиров предали Разийю и увели свои отряды, так что войска Бахрам-шаха одержали уверенную победу. Разийя попала в плен, а Алтунийя сумел ускользнуть с поля битвы, но 13 октября 1240 года его схватили, а уже 14 октября его вместе с Разийя-хатун казнили. Похоронили Разийя-хатун на берегу реки Джамна, так что Ибн Баттута через сто лет видел её гробницу, которая стала местом паломничества. Султан Разийя была образованным, справедливым и мудрым правителем, но недостаточно мудрым, чтобы не пасть жертвой зависти и злобы своих подданных. Правление султана Разийя длилось всего четыре года, но не следует думать, что это было так уж мало, ведь за последующие шесть лет на престоле в Дели сменилось четыре султана, пока в 1246 году не начался период правления гаремных евнухов, после чего Делийский султанат пришёл в полный упадок.

В своё время в выпуске Ворчалок http://arkaim.co/topic/1718-150-bitva-pri-kurtre-11-iyulya-1302-g-ili-kuda-ischezli-zolot/page__hl__%D1%88%D0%BF%D0%BE%D1%80 я рассказал о битве при Куртрэ 11 июля 1302 года, широко известной как битва "золотых шпор". Пришла пора рассказать теперь о битве, после которой золотые шпоры из Куртрэ исчезли. Итак, 1382 год, Фландрия. Беспокойное это было времечко. Очередные волнения начались здесь ещё в 1379 году, когда взбунтовались жители Гента. Вскоре волнения перекинулись на другие города Фландрии, которые объединёнными усилиями прогнали Людовика II Мальского (1330-1384), графа Фландрии. На стороне графа осталась лишь небольшая часть Фландрии, в том числе и город Уденард. В таких обстоятельствах Людовик II отправился за помощью к французскому королю Карлу VI (1368-1422). Во Франции в то время тоже было не слишком спокойно. Париж бурлил из-за новых налогов, а 28 февраля 1382 года в городе вообще вспыхнуло восстание. Бонаккорсо Питти в своей "Хронике" утверждает, что жителей Парижа и Руана подговаривали к восстанию своими письмами восставшие горожане Фландрии. Начало и первый этап парижского восстания майотенов Питти описывает так: "...начал восстание в Париже "тощий народ", и восстание это начала одна торговка на площади, которую сборщик налогов хотел оштрафовать за неуплату габеллы на фрукты и травы, которые та продавала. Она начала кричать:"Долой габеллу", - т. е. налоги. И весь народ поднялся, и все побежали к домам сборщиков габеллы, разграбили их и поубивали. И, поскольку весь этот тощий народ был без оружия, один из них направил их к новому замку, где ещё башни, где мессер Бертран Дюгеклен, тогда бывший коннетаблем Франции, велел хранить 3000 налитых свинцом палиц, что сделал он, готовясь к сражению, которое предполагал дать англичанам. Народ разбил топорами двери башни, где лежали упомянутые палицы, каковые стали с тех пор называться "молоточками", и, захватив указанные "молоточки", разбежался по всему Парижу, грабя дома королевских служащих и многих из них убивая. Жирный народ, т. е. все добрые граждане, называемые боргьези, опасаясь, что указанный тощий народ, который себя прозвал майотенами и был таким же, как наши чомпи, завладевшие Флоренцией, начнет грабить и их, вооружился и стал настолько сильным, что указанные майотены согласились повиноваться ему". [Бертран дю Геклен (1320-1380), коннетабль Франции, к тому времени уже умер.] Не обошлось в Париже и без еврейского погрома. Зажиточные горожане вскоре взяли руководство мятежом в свои руки и были готовы примириться с королём, но их не устраивало то, что им было обещано только прощение за участие в мятеже. Юный король Карл VI со своими приближёнными укрылся в Венсеннском лесу, откуда разослал призыв по всей стране для сбора рыцарского войска. На королевский призыв откликнулось не слишком много вассалов, так что к сведениям хронистов, называющих численность армии, собранной Карлом VI, от 10 до 30 тысяч человек, следует относиться критически. А жители Гента в декабре 1381 года выбрали своим предводителем Филиппа ван Артевельде (1340-1382), суконщика, который вскоре провозгласил себя правителем (или регентом) Фландрии. Филипп ван Артевельде был славен своим именем, так как его отец, Якоб ван Артевельде (1290-1345) в борьбе с графами Фландрии много лет правил страной как диктатор. Филипп ван Артевельде понимал, что вскоре ему предстоит столкновение с Францией, собрал ополчение почти из всех фландрских городов (один только Гент выставил девять тысяч человек) численностью около сорока тысяч человек, а также стал искать союзников. Естественным союзником Фландрии была Англия, и Артевельде отправил в Лондон делегацию с просьбой о помощи в борьбе против Франции, обещая за это Ричарду II (1367-1400) признать его законным королём Франции. Однако в Англии всё ещё разбирались с последствиями восстания Уота Тайлера (1341-1381), так что парламент отказался выделить средства для оказания помощи Артевельде. Оказавшись без союзников, Филипп ван Артевельде приступил к решительным действиям. Вначале городское ополчение 3 мая 1382 года в сражении около Брюгге разбило войско, собранное графом Людовиком II. Считается, что в этом сражении большую роль сыграла артиллерия горожан: залпом из трёхсот орудий они привели в замешательство войско графа Фландрии, а затем, атакуя сомкнутым строем (фалангой?), горожане окончательно разгромили армию противника. Эта победа придала уверенности горожанам в своих силах, так что теперь Артевельде решил осадить город Уденард (Oudenaarde, Audenarde), который ещё оставался на стороне графа Фландрии. Артевельде надеялся, что французы попытаются деблокировать Уденард, и у стен этого города он им даст решающее сражение. Филипп ван Артевельде хорошо помнил уроки битвы при Куртрэ и построил возле Уденарда систему укреплений, рвов и прочих ловушек аналогичную той, что принесли фламандцам победу в 1302 году. Здесь, не располагая кавалерией, Артевельде мог так расположить своё войско, чтобы его фланги упирались в естественные преграды (обрывы, болота), а перед фронтом войска располагались многочисленные ловушки для рыцарской конницы. При таком расположении войска горожан его нельзя было обойти с флангов, а фронтальная атака была бы обречена на неудачу. Тем временем во Франции Карл VI со своим немногочисленным войском смог почти без сопротивления подавить мятеж в Руане, однако для борьбы с восставшим Парижем сил у него явно не хватало. На помощь королю пришёл Филипп II Смелый (1342-1404), герцог Бургундии и зять графа Фландрии Людовика II, который начал собирать войско в своих владениях. Его примеру последовали герцоги Людовик I Анжуйский (1339-1384) и Жан IV Храбрый (1340-1399), герцог Бретани. Впрочем, герцог Анжуйский вскоре отправился в Неаполитанское королевство по своим династическим делам. Переговоры короля с парижанами проходили всё лето с переменным успехом, бунтовали против налогов и другие города Франции, так что герцог Бургундский понял – добиться спокойствия во Франции можно только после победы над восставшей Фландрией. Он сумел убедить в этом юного короля, и 18 августа король взял орифламму из монастыря Сен-Дени и выступил в поход против Фландрии. Но это не означает, что французы сразу же двинулись на Фландрию. Нет, они ещё пытались собрать деньги и увеличить свои силы, но юному королю, чьи средства присвоил герцог Анжуйский, не удалось собрать под своё знамя более десяти тысяч солдат, из них собственно рыцарей было вряд ли больше тысячи. Вначале армия ещё раз усмирила Руан и другие бунтовавшие города, и только поздней осенью французы вошли во Фландрию. Командовал французской армией в этом походе новый коннетабль – Оливье V де Клиссон (1336-1407), который оказался одним из самых талантливых полководцев в истории Франции. Считается, что именно по настоянию де Клиссона французская армия не стала атаковать позиции фламандцев возле Уденарда, а начала захватывать города в Западной Фландрии, начиная с Ипра, и продвигаясь в сторону Брюгге. Филипп ван Артевельде не ожидал такого манёвра французской армии. Он не мог допустить падения Брюгге, так как в этом случае вся Фландрия перешла бы на сторону своего законного правителя, и вынужден был покинуть свои удобные позиции близ Уденарда. Фламандцы поддержали решение своего правителя и решили дать сражение французам на любой удобной позиции. Но таких позиций не нашлось. Фламандцы и французы вошли в соприкосновение вечером 26 ноября 1382 года около деревни Розебеке (Rosebecque, Roosebeke, [West]-Rozebeke), которая находилась в нескольких километрах на северо-восток от Уденарда. Артевельде понимал, что победить он может только стремительной атакой, и что время будет играть против него. Филипп ван Артевельде решил выстроить своё 30-тысячное войско сплочённой фалангой. Рано утром (около 8 часов утра) 27 ноября, когда ещё не рассеялся утренний туман, фламандцы дали залп из своих пушек по расположению центра французских войск, а затем двинулись в стремительную атаку. Но пушек в распоряжении фламандцев на этот раз оказалось значительно меньше, чем в их сражении против графа Фландрии 3 мая, и эффект от их применения оказался совсем незначительным. Оливье де Клиссон выстроил французских солдат значительно более широким фронтом, чем был у атакующих фламандцев, но, соответственно, менее глубоким. На флангах он расположил два отряда рыцарской конницы. Юный король Карл VI непременно хотел принять участие в сражении, хотя бы как простой воин, так что Филипп Смелый с трудом смог удержать его от такого сомнительного предприятия. Центр французской армии выдержал первоначальный удар фламандцев: они уступили не более двух метров своей позиции, а фланги французов начали охватывать фламандскую фалангу. В это же время де Клиссон приказал отрядам рыцарей ударить по незащищённым флангам фламандской пехоты. На этом можно было бы и закончить описание сражения при Розебеке. И без того слишком сплочённый строй фламандцев оказался так стиснут французами, что почти никто из фламандцев не мог оказать противнику ни малейшего сопротивления. Французы резали давившихся в тесноте фламандцев как овец, пленных не брали. Трудно сейчас оценить, сколько фламандцев полегло от французского оружия, а сколько человек погибло в страшной давке. Достоверно известно лишь, что сам Филипп ван Артевельде был задавлен своими соотечественниками. Весь гентский контингент, а это 9 тысяч человек, был уничтожен начисто, а всего на поле боя насчитали около 30 тысяч трупов. Фламандская повстанческая армия была полностью уничтожена, а её предводитель погиб в бою. Труп Филиппа ван Артевельде нашли и предъявили королю и военачальникам французов. После опознания труп Артевельде был повешен. После этой победы французы двинулись на Куртрэ, легко захватили этот город, разграбили его и затем подожгли. Все золотые шпоры – память о сражении 1302 года – из церквей города были изъяты и увезены во Францию. Красивое, но не совсем точное, описание этого сражения даёт Бонаккорсо Питти в своей "Хронике": "В этом же году [1382] в сентябре я снова поехал в Париж и в ноябре, в день св. Екатерины, оказался на поле битвы — близ Ипра во Фландрии, где французский король дал сражение фламандцам, а именно гражданам Гента; и был военачальником у фламандцев Филипп Артевельде. Фламандцев было 40 тысяч вооружённых, а со стороны короля было нас до 10 тысяч; и сражение началось в пешем строю на восходе солнца. И тут явилось чудо, ибо был такой густой туман, что свет еле был виден, а наше войско было разделено на три отряда, и король приказал поднять знамя, которое они называют "орифламма"; каковое знамя, говорят, получили они ещё в древности чудом божественного произволения; и, когда орифламма была развёрнута, внезапно туман рассеялся, и с лучами солнца все отряды увидели друг друга. И битву начал первый наш отряд под водительством коннетабля Франции, напавший на указанных фламандцев, которые все были построены в один отряд. Сражение продолжалось в течение двух часов, и, в конце концов, фламандцы были разбиты указанным отрядом коннетабля; и, не желая брать пленных, всех их убивали. Там нашли свою смерть, как было подсчитано после битвы, 27 500 человек. Выиграв это сражение, пошли мы без остановок в Куртре... и после захвата города всё там было подвергнуто разграблению и огню в отмщение за одну давнишнюю битву, где фламандцы победили французов, как об этом упоминает хроника Филиппо Виллани, когда здесь было убито большое число французских рыцарей. И после этого король вместе со своим победоносным воинством направился в Париж". В январе 1383 года король со своим войском вошёл в Париж и навёл там порядок. Около 40 человек было казнено, а на горожан были наложены дополнительные повинности для сбора средств на покрытие расходов кампании 1382 года и для пополнения королевской казны. Победа Карла VI над фламандцами значительно повысила его престиж в стране, так что на королевский призыв в 1383 году для борьбы с англичанами откликнулось в десять раз больше рыцарей, чем в 1382 году. Битва при Розебеке ещё раз показала, что в открытом бою городское ополчение, даже при поддержке артиллерии, всё ещё не может противостоять рыцарской коннице.

Простой народ во время чумы все свои надежды возлагал на Бога и святых и собирался у наиболее почитаемых икон. Больше всего народа собиралось у Варварских ворот, что в Китай-городе, где находилась икона Боголюбской Богоматери (её ещё называют Боголюбско-Московской, чтобы отличать от других списков этой иконы). Архиепископ Амвросий (1708-1771) понимал опасность огромного скопления народа на ограниченной площади во время эпидемии чумы, и он приказал перенести эту икону в другое место, а короб для подношений Богоматери приказал закрыть и опечатать. Москвичи и так не слишком любили своего архиепископа, хотя тот потратил много из своих собственных средств на ремонт и восстановление московских церквей и святынь. Но он был чужой, по слухам - из молдаван, и такой поступок архиепископа вызвал взрыв негодования у москвичей; 15 сентября ударил набат, и толпы разъярённых людей с криками: "Грабят Боголюбскую Богородицу!" - двинулись к Чудскому монастырю и разграбила его. На следующий день огромная толпа окружила Донской монастырь; немногочисленная охрана монастыря была сметена, а архиепископа Амвросия буквально разорвали на куски. В Москве с весны 1771 года находился генерал-поручик Пётр Дмитриевич Еропкин (1724-1805), присланный Императрицей для борьбы с эпидемией, и когда в сентябре из Москвы сбежал Салтыков, Еропкин остался единственным высокопоставленным представителем власти в охваченном эпидемией городе. Пётр Дмитриевич был опытным офицером и не растерялся в условиях начавшегося бунта, когда чернь овладела Китай-городом, даже ворвалась в Кремль, и стали раздаваться призывы к расправе со всеми дворянами, которые стали жить по-немецки и тем навлекли беды на "святую Москву". Еропкин собрал отряд из солдат и полицейских в 130 человек, взял несколько пушек и после недолгих уговоров разойтись ударил картечью по бунтовщикам. Считается, что в результате этой акции было убито около тысячи человек, а остальные в страхе разбежались. [Пройдёт больше двадцати лет прежде чем Бонапарт повторит этот опыт борьбы с бунтовщиками на улицах.] В большинстве публикаций об истории этого чумного бунта почему-то говорится о том, что бунт подавил Григорий Орлов, прибывший в Москву с войсками, после трёхдневных боёв. Эта версия гуляет по страницам различных изданий с советских времён, и никто не стремится её опровергнуть. На самом деле, Орлов прибыл в Москву, когда бунт уже был подавлен, и без войск. Он ехал в первопрестольную с максимально возможной скоростью, и любые войска сильно тормозили бы его продвижение. Да, в Москву были стянуты дополнительные войсковые части, которые занимались наведением порядка в городе, охраной собственности обывателей и патрулированием улиц и площадей. Но я забежал немного вперёд. Екатерина II знала о тяжёлом положении в Москве, и ещё до получения сообщений о московском бунте она предложила Государственному Совету послать в старую столицу "доверенную особу, коя бы, имея полную власть, в состоянии была избавить тот город от совершенной погибели". Государственный Совет внял просьбе Императрицы и уже 21 сентября одобрил "заготовленную для дачи посылаемому в Москву генерал-фельдцейхмейстеру [т.е. Г.Г. Орлову] полную мочь в делании там всего, что за нужное найдёт к избавлению оной от заразы". Из письма Екатерины II Вольтеру можно узнать, что Григорий Орлов сам напросился на эту опасную поездку: "Граф Орлов просил меня позволить ему отправиться в Москву, дабы рассмотреть на месте, какие можно пристойнейшие меры принять к прекращению сего зла. Я согласилась на сие, сколько доброе, столько ревностное с его стороны дело, и надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он подвергается". А опасность была нешуточной, так как по данным на 12 сентября в сутки уже умирало более 800 человек. Интересно отметить, что в постановлении Государственного Совета Григорий Орлов ни разу не назван по имени, так что уже историки XIX века считали это происками Никиты Панина и других недоброжелателей братьев Орловых, которые, тем не менее, с радостью отправляли фаворита в столь опасное место. Орлов не мешкал и прибыл в Москву уже 26 сентября в сопровождении группы гвардейских офицеров и нескольких искусных врачей. Не все в Москве с радостью встретили прибытие фаворита Императрицы, так что уже через несколько дней Головинский дворец, в котором остановился Григорий Орлов, пострадал от умышленного поджога; но подобная мелочь не могла ни напугать, ни остановить нашего героя. Первым делом Орлов огласил манифест о своих чрезвычайных полномочиях [полной мочи!] и организовал две комиссии — противочумную и следственную. Первая комиссия должна была принимать меры, необходимые для прекращения распространения заразы, то есть надо было заставить всех, людей, врачей и чиновников, соблюдать те гигиенические меры, которые были предписаны ещё Еропкиным. Надо было победить у людей предубеждение против врачей, надо было заняться уборкой трупов и хоронить их за городом в специальных местах, надо было немедленно сжигать одежду умерших, так что Григорий Орлов даже самолично занимался этим делом. Следственная комиссия должна была выявить лиц, организовавших беспорядки, и установить виновных в убийстве архиепископа Амвросия. Всего за организацию беспорядков было арестовано в Москве более трёхсот человек: 176 из них были биты кнутом, а четверых повесили. Во время борьбы с чумой Григорий Орлов и его спутники проявили незаурядную смелость (простите за штамп!). Орлов лично обходил больницы, проверял качество приготовляемых для больных пищи и лекарств, заставлял немедленно, в своём присутствии, сжигать одежду и постели умерших от чумы людей, а с больными обращался просто и приветливо, чем быстро снискал симпатии большинства москвичей. Принятые Орловым меры и наступившее похолодание принесли свои плоды, так что к концу октября средняя смертность в Москве составляла уже только 353 человека в сутки. Это дало возможность Екатерине II заявить на заседании Государственного совета о том, что граф Григорий Орлов "уже сделал всё, что должно было истинному Сыну Отечества", так что она считает возможным отозвать графа в Петербург. Орлов выехал из Москвы 16 ноября, но теперь он не торопился, а ехал медленно, скрупулёзно выполняя все карантинные требования. Несколько дней он провёл в Твери, а в Торжке Григорий Орлов должен был провести шестинедельный карантин, но Екатерине II уже очень хотелось увидеть своего фаворита и она собственноручным письмом, которое прибыло в Торжок 3 декабря, освободила Григория Орлов и его свиту от карантина, повелев как можно быстрее прибыть в Петербург. С этой целью Императрица даже прислала в Торжок свои экипажи. Приезд Орлов со свитой в Петербург напоминал шествия победоносных полководцев древности, и даже недоброжелатели Орловых были вынуждены изображать своё восхищение подвигом Григория Орлов, чьё положение близ Императрицы теперь значительно укрепилось. Да, это действительно был триумф! Ведь недаром в 1782 году в Царском Селе была воздвигнута триумфальная арка в честь подвига Григория Орлов по проекту архитектора Антонио Ринальди (1710-1794). С гатчинской стороны на арке высечен стих Василия Ивановича Майкова (1730-1778): "Орловым от беды избавлена Москва". А со стороны парка можно прочитать такую надпись: "Когда в 1771 году в Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал фельдцейхмейстер Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресёк добрыми своими учреждениями". Уже 5 или 6 декабря Орлов представил Государственному Совету отчёт о своей деятельности в Москве, проанализировав и причины распространения эпидемии. Он также указал, что с момента начала эпидемии по конец ноября 1771 года в Москве от чумы умерло около пятидесяти тысяч человек. Екатерина II щедро наградила не только Григория Орлов, но и всю его свиту, а также отличившихся чиновников. Еропкин получил орден Андрея Первозванного и имение в 4000 душ. Еропкин поблагодарил Императрицу за орден, но от имения отказался. Бантыш-Каменский ошибочно пишет, что Еропкин за свои подвиги в Москве стал еще и генерал-поручиком, но это ошибка, так как генерал-поручиком Пётр Дмитриевич стал ещё в 1763 году. О памятных медалях в честь победы над чумой я уже писал в http://arkaim.co/topic/379-istoricheskie-anekdoty-starogo-vorchuna/page__st__20#entry5960, но мне хотелось бы повториться. В честь подвига Григория Орлова была отчеканена медаль, на которой были выбиты надписи: "Россия таковых сынов в себе имеет" и "За избавление Москвы от язвы в 1771 году" . Когда императрица вручала Григорию Орлову для раздачи эти медали, он, стоя на коленях, сказал: "Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов отечества". Выбитые золотые медали были переплавлены, а на новых медалях появилась надпись: "Таковых сынов Россия имеет" .