Yorik

Россини и другие Волнение На светском рауте одна из дам, обладавшая весьма скромными вокальными данными, собралась исполнить одну из арий Россини. Присутствовавшему тут же композитору дама призналась: "Я так страшно волнуюсь". Россини согласно кивнул головой: "Да, я тоже". Память Россини Однажды Россини посетил званый вечер, на котором Альфред де Мюссе прочитал свое новое стихотворение. Россини, обладавший феноменальной памятью, решил подшутить над поэтом. Он подошел к нему и спросил: "Чьи стихи вы читали? Я как-то забыл автора". Мюссе холодно поклонился и ответил, что автором прозвучавших строк является он. Россини возразил: "Не может быть! Я помню их еще с детства". После чего он слово в слово прочитал все услышанное стихотворение. Потом Россини расхохотался и признался озадаченному поэту в своей шутке. Друзья Россини Однажды у Россини спросили, кто его лучшие друзья. Композитор тут же назвал Моргана и Ротшильда. Вопрошающий сказал: "Конечно, вы выбрали себе таких богатых друзей, чтобы время от времени занимать у них деньги". Россини возразил: "Отнюдь, я считаю их друзьями, потому что они никогда не просили у меня денег взаймы!" Россини и теория Композитору однажды показали газету, где утверждалось, что он не в ладу с теорией музыкального искусства. Россини только отмахнулся: "Ерунда, это все домыслы праздных критиков. Теория - это единственная дама, с которой я никогда не поссорюсь". Лучше бы писал дядя Когда композитор Мейербер умер, его племянник сочинил в память своего знаменитого дядюшки траурный марш и попросил Россини прослушать его. После исполнения марша Россини сказал: "Было бы лучше, если бы дядя сочинил траурный марш в вашу честь". Еще немного тише Упомянутый выше Джакомо Мейербер однажды репетировал свою оперу "Пророк". В одном месте ударник должен был нанести очень тихий удар по барабану, что он и сделал. Композитор прервал исполнение и попросил ударить немного потише. Музыкант исполнил указание композитора, но тот все равно был недоволен и попросил ударника выполнить удар как можно тише. Тогда музыкант просто не стал бить по барабану. Мейербер просиял: "Чудесно, почти то, что требуется, но не могли бы вы попробовать еще немного тише".

Богатое государство – это очень здорово, но при создании такого государства оказались ущемлены, как мы видели, права не только феодалов и церковников, было ликвидировано и самоуправление городов. Больше всего недовольных новой конституцией оказалось на Сицилии, и в августе 1232 года в Мессине вспыхнуло восстание, которое вскоре поддержали жители Сиракуз, Ченторби, Катании и ряда других городов. Фридрих II лично возглавил войска, собранные для подавления восстания, которое производилось с большой жестокостью – ведь согласно новой конституции все мятежники считались еретиками. В апреле 1233 года была взята Мессина, а в июне – Ченторби, который император приказал почти полностью разрушить. Было разрушено и множество мелких городов и селений, жители которых перемещались на новые места проживания. Было казнено множество пленённых мятежников, часть из которых просто повесили, а часть была сожжена на кострах, как еретики. Не пощадил Фридрих II и руководителей восстания, которым первоначально была обещана амнистия в случае прекращения сопротивления. Террор и строгие полицейские меры, проведённые императором на Сицилии, привели к тому, что в этой части королевства восстания не повторились. Однако любимая Фридрихом II Апулия сопротивлялась вплоть до весны 1234 года. Папа Григорий IX, который вначале потирал руки от удовольствия, но никакой реальной помощи восставшим не оказал, теперь упрекал Фридриха II за крутые меры при подавлении мятежа: "В твоём королевстве никто не смеет шевельнуть ни рукой, ни ногой без твоего приказа". Ладно, мятежи в своём любимом королевстве вещь, конечно, неприятная, но бОльшие проблемы ожидали Фридриха II совсем с другой стороны. Для пояснения этого нам придётся вернуться немного назад. На 1 ноября 1231 года император назначил собрание имперского совета (рейхстага) в Равенне для решения проблем в Германии и Италии. Помимо германских князей приглашение на этот совет получили представители городов и областей в Северной и Центральной Италии. В приглашении на это собрание были такие слова: "Знайте же, Мы со всей радостью души и тела прибу¬дем на торжество рейхстага как миротворец с намере¬нием укрепить положение в государстве и прекратить ссоры по совету высочайшего священника, при поддер¬жке князей и с помощью преданных [сторонников]". Папа со своей стороны гарантировал лояльность городов Ломбардской лиги во время проведения рейхстага, как своих союзников, и Фридрих II прибыл в Равенну совсем с небольшими силами. Однако ломбардцам не понравилось намерение императора "укрепить положение в государстве", и они, объединившись, перекрыли путь из Германии в Равенну через перевал Бреннер. Чтобы дать возможность всем германским представителям прибыть в Равенну, Фридрих II перенёс начало рейхстага на Рождество, и к этому времени в Равенну прибыли представители большинства германских княжеств: кто сумел пробраться обходными дорогами, а кто прибыл по морю через Венецию. Однако тот, кого больше всех ждал император, его старший сын и германский король Генрих VII Гогенштауфен (1211-1242) [не путать с императором Генрихом VII Люксембургским (1275-1313)] так и не приехал в Равенну. Почему? Генрих VII был избран королём в 1220 году и коронован в Ахене в 1222 году, но он был ещё слишком юн, чтобы править самостоятельно – это за него делали германские князья и назначенные отцом министры. Фридрих II решился на такой шаг, чтобы получить императорскую корону, но ему при этом пришлось сделать значительные уступки в пользу расширения прав германских князей (духовных) и папства. Да и своему сыну император отводил роль только номинального правителя. Ему нужна была поддержка германских сил для борьбы с Ломбардской лигой и папами, и Фридрих II сделал первый шаг к децентрализации Германии, временно, как он считал, пожертвовав императорскими амбициями на Севере. После коронации сына император в Германии не был девять лет: он был занят крестовым походом и укреплением своих позиций в Неаполитанском королевстве. Фридрих II мечтал сделать Италию центром владений Гогенштауфенов, хотя ещё в 1220 году отказался от своих наследственных прав на Сицилию. Но – такова политика! А Генрих VII быстро взрослел, и к концу двадцатых годов XIII века созрел настолько, что вступил в борьбу с германскими владыками за укрепление своей королевской власти, а, следовательно, и императорской власти своего отца. Он ведь не был посвящён в планы своего отца Фридриха II, в которых ему отводилась лишь второстепенная роль. Дело было в том, что воспользовавшись отсутствием императора, участвовавшего в крестовом походе, часть немецких князей сплотилась вокруг герцога Баварии Людвига I (1173-1231) с целью ликвидировать владычество Гогенштауфенов в Германии. Генриху II удалось узнать о происках князей, он быстро собрал своих швабов и нанёс превентивный удар по центру заговорщиков – Баварии. Герцог Людвиг I капитулировал в сентябре 1229 года, а папский легат, натравливавший князей на короля, укрылся в Страсбурге. Королевские войска осадили Страсбург, но Ге6нриху VII удалось довольно быстро договориться с горожанами и примириться с ними. Никаких репрессий к городу король не применял, так как он хотел закрепить Эльзас в составе коронных владений. Всё ограничилось только высылкой папского легата в Рим. Генрих VII был горд своей победой, которая не только укрепляла королевскую власть в Германии, но и усиливала позиции императора, его отца. Он надеялся получить от отца похвалу за успехи и одобрение своих действий, но не дождался. Фридрих II в это время был занят делами в Италии, а также пытался примириться с папой, так что он очень нуждался в поддержке немецких князей, особенно духовных, и успехи сына в Германии были ему как серпом по ..., ну, вы понимаете. Немецкие правители, в отличие от Генриха VII, очень тонко оценили ситуацию и надавили на короля, заставив того распустить свою армию и прекратить осаду Страсбурга, что, впрочем, было уже неактуально. Королю и его министрам пришлось уступить. Затем король уступил при выборе епископа Регенсбургского. Тогда Генрих VII решил найти свою опору в германских городах и поддержал их претензии на самостоятельность в борьбе с князьями. Почувствовав слабость королевской власти, германские князья перешли в решительное наступление и в начале 1231 года на придворном сейме в Вормсе постановили, что отныне германские города не имеют права вступать в какие-либо объединения или союзы без разрешения своих княжеских наместников. Император промолчал, и вскоре князьям этого показалось недостаточно; на рейхстаге в Вормсе в мае того же года они вынудили Генриха VII подписать документ, значительно расширяющий права всех крупных германских правителей. Король отныне не имел права строить на территории Германии крепости и основывать новые города. Король не имел права основывать новые монетные дворы, но каждый князь получил возможность чеканить свои деньги. Каждый из высших германских князей получал на территории Германии право личной неприкосновенности, как и германский король. Более того, теперь правосудие на каждой из территорий осуществлялось уже не королём, а князем. Также князья попытались присвоить себе абсолютную власть над городами, правда, это удалось им совсем ненадолго. Уступки, сделанные Генрихом VII всем германским князьям, намного превосходили уступки, сделанные Фридрихом II только духовным князьям Германии. Фридрих II был страшно разгневан и разочарован, но поделать уже ничего не мог, так как без поддержки германский князей он не мог рассчитывать на поддержание мира с папой, - ведь он был их должником за снятие отлучения. Кроме того, Фридрих II нуждался в военной поддержке германских князей для борьбы с Ломбардской лигой, а без такой победы все его планы о создании мощного государства в Италии становились пустой химерой. Помимо этого на Фридриха II свалились ещё и другие неприятности. 15 сентября 1231 года в Кельхайме был убит Людвиг I Баварский, и германские князья взваливали вину за это преступление на Гогенштауфенов, не разделяя в этом деле отца от сына. А сын, Генрих VII, в это же время настойчиво хотел развестись со своей женой Маргаритой Австрийской (1204-1267), которая была старше его на целых семь лет, и мечтал жениться на своей юношеской возлюбленной Агнессе Богемской (1211-1282). С последней проблемой Фридрих II быстро разобрался, договорившись с королём Богемии и братом Агнессы Вацлавом I (1205-1253), и бедняжку отправили в монастырь. Там она настолько прославилась своими добрыми делами, что в XX веке её даже канонизировали. Однако с остальными делами так просто разделаться не удавалось. Генрих VII вместо признательности отца за борьбу с князьями, получал от него только выговоры: то за самоуправство в борьбе с князьями, то за слишком значительные уступки князьям в Вормсе - тут Фридрих II просто пришёл в бешенство. Но все эти события были следствием его политики, в которой центральное место отводилось Италии, и о которой его сын Генрих VII не имел никакого понятия. Так что, как ни крути, а механизм децентрализации Германии запустил именно Фридрих II, надеясь на победу в Италии. Мол, сначала с помощью немцев я одолею Ломбардскую лигу и укреплюсь в Италии, а потом и до Германии доберусь. Что из этого получилось, мы все прекрасно знаем. Германский король Генрих VII, обиженный отцом и подстрекаемый своими министрами, оказался единственным из крупнейших правителей Германии, кто не прибыл к императору на Рождество 1231 года в Равенну. Новый рейхстаг взамен несостоявшегося Фридрих II назначил на Пасху 1232 года в Аквилее и настоятельно рекомендовал сыну приехать туда. На этот раз Генрих VII не решился перечить к отцу. Перед отъездом он ещё раз подтвердил свои уступки, сделанные германским князьям в Вормсе, однако одновременно он подтвердил привилегии города Вормса, в том числе право жителей создавать городской совет и строить ратушу. Этим шагом он обидел местного епископа и как бы отменял его установления.

Последнее объяснение между Лермонтовым и Мартыновым произошло 13 июля сразу же после их выхода из дома Верзилиной, однако свидетелей при их разговоре не было, и судить о нём мы можем только на основании показаний одного Мартынова. В те дни старшим военным начальником в Пятигорске был полковник А.С. Траскин, начальник штаба войск на Кавказской линии и в Черномории, который опросил Васильчикова, Глебова и Мартынова ещё до того, как они стали отвечать на вопросы Следственной комиссии. 17 июля в письме командующему войсками на Кавказской линии и в Черномории генералу П.Х. Граббе Траскин сообщал на основании их устных показаний: "Мартынов сказал ему, что он заставит его замолчать... Лермонтов ответил, что не боится его угроз и готов дать ему удовлетворение, если он считает себя оскорбленным". Со слов Траскина получается, что Мартынов угрожал Лермонтову, который отвечал ему довольно миролюбиво, но с достоинством. Впрочем, и Траскин пишет Граббе о том, что Лермонтов часто смеялся над Мартыновым и даже пускал по рукам карикатуры на него, так как Мартынов одевался в смешной черкесский костюм и носил огромный кинжал. Непримиримость соперников Траскин объяснял возможностью того, что "у них были и другие взаимные обиды". (!) Находясь под следствием, Мартынов сообразил, что для облегчения своей участи ему следует взвалить выну за вызов на уже покойного Лермонтова, что и нашло отражение в его ответах на вопросы Следственной комиссии: "Я сказал ему, что я прежде просил его прекратить эти несносные для меня шутки, - но что теперь, предупреждаю, что если он ещё раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, - то я заставлю его перестать. Он не давал мне кончить и повторял несколько раз сряду: что ему тон моей проповеди не нравится: что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет, - и в довершение сказал мне:„Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь, - следовательно, ты никого этим не испугаешь“. Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему своего секунданта". Такая версия их диалога возлагает всю вину на вызов уже на Лермонтова, а слова Мартынова давали возможность для мирного разрешения их конфликта. Показания секундантов подтверждают версию Мартынова, но следует учесть, что даже находясь под арестом, вся троица часто общалась между собой и могла легко скоординировать свои показания, что они и сделали. Вот Глебов и показал, что Мартынов "не видя конца его насмешкам, объявил Лермонтову, что он заставит его молчать, на что Лермонтов отвечал ему, что вместо угроз... требовал бы удовлетворения". Однако и Глебов был вынужден признать, что "формальный вызов сделал Мартынов". Одновременно Глебов старается обелить себя и Васильчиков, заявив, что "я с Васильчиковым употребили все усилия, от нас зависящие, к отклонению этой дуэли". Но Мартынов, по словам Глебова, сказал, что он "не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения". Васильчиков тоже показал, что "формальный вызов был сделан майором Мартыновым". Однако дальше его немного занесло, и Васильчиков показал следующее: "Когда майор Мартынов при мне подошел к поручику Лермонтову и просил его не повторять насмешек, сей последний отвечал, что он не вправе запретить ему говорить и смеяться, что впрочем, если обижен, то может его вызвать и что он всегда готов к удовлетворению". Обеляя себя, Васильчиков далее показал, что они с Глебовым убеждали Мартынова взять вызов назад, но тот сказал, что слова Лермонтова "которыми он как бы подстрекал его к вызову, не позволяют ему, Мартынову, отклоняться от дуэли". До сих пор мы говорили только о двух секундантах этой дуэли, как то и следует из официальных документов, но на самом деле их было как минимум четверо. Это видно из многочисленных воспоминаний и переписки людей лермонтовского окружения. Секундантами Лермонтова по свидетельствам современников были А.А. Столыпин и С.В. Трубецкой, а Васильчиков и Глебов были секундантами Мартынова. Однако на следствии было решено скрыть участие в дуэли Столыпина и Трубецкого, которые и так находились на Кавказе в положении ссыльных и могли пострадать сильнее других. Поэтому роли других дуэлянтов на следствии пришлось перераспределять, что породило изрядную путаницу в показаниях о том, кто чьим секундантом был, и кто, когда и на чём прибыл к месту дуэли. Однако следствие не заинтересовалось такими противоречиями в показаниях свидетелей дуэли. Впрочем, существует версия о том, что Столыпин и Трубецкой опоздали к месту дуэли из-за сильного дождя, а никаких воспоминаний о дуэли эти двое не оставили. Странно! Ведь Столыпин-Монго был двоюродным дядей Лермонтова и всеми считался его ближайшим другом – и ни строчки. Ходили слухи, что Столыпин виновником дуэли считал Лермонтова, и поэтому, не желая порочить память своего друга, решил промолчать. Про условия дуэли я уже написал в начале очерка. Они отражают показания Мартынова на следствии: "Был отмерен барьер в 15 шагов и от него в каждую сторону ещё по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуэли каждый из нас имел право стрелять, когда ему вздумается, — стоя на месте или подходя к барьеру..." Но это были уже хорошо прилизанные показания. В первоначальном черновике Мартынов совсем иначе описал согласованные условия дуэли: "Условия дуэли были: 1. Каждый имеет право стрелять, когда ему угодно... 2. Осечки должны были считаться за выстрелы. 3. После первого промаха... противник имел право вызвать выстрелившего на барьер. 4. Более трех выстрелов с каждой стороны не было допущено..." Пользуясь свободой содержания под арестом, Мартынов показал черновик своих показаний Глебову и получил следующий ответ: "Я должен же сказать, что уговаривал тебя на условия более легкие... Теперь покамест не упоминай о условии 3 выстрелов; если же позже будет о том именно запрос, тогда делать нечего: надо будет сказать всю правду". Следственная комиссия не проявила настойчивости при выявлении условий дуэли, а жаль: ведь черновые показания Мартынова говорят о том, что дуэль с Лермонтовым намечалась смертельной – три выстрела каждому и вызов к барьеру. И эти условия дуэли были согласованы с секундантами: Глебовым, Васильчиковым, Столыпиным и Трубецким. Поэтому все рассказы секундантов о том, что они пытались примирить противников, являются ложью. Допускаю, что другие офицеры в Пятигорске ничего не знали о смертельных условиях дуэли, считали, что дуэль закончится безрезультатно, и поэтому с шампанским ожидали возвращения примирившихся "друзей". Но эти-то четверо знали! И это знание окрашивает историю с дуэлью совсем в другие тона. Появляются вопросы, казавшиеся прежде бессмысленными. Получается, что Лермонтов знал о том, что один из участников дуэли должен быть убит. Почему же множество свидетелей говорили о том, что Лермонтов заявлял перед дуэлью: "Я не буду стрелять в этого дурака". Не будет стрелять в Мартынова три раза подряд? Почему на месте дуэли не было врача и телеги для эвакуации покойника с места дуэли? Ну, допустим, что все врачи отказались присутствовать на дуэли, но покойник-то при таких условиях дуэли непременно должен был быть. Не мог же Лермонтов сознательно идти на самоубийство? Или мог? Ведь в позднейших воспоминаниях Васильчикова картина взаимоотношений дуэлянтов с секундантами после вызова выглядит почти благостно: "Больше ничего... в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере, нам, Столыпину, Глебову и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожною и мелочною, что до последней минуты уверены были, что она кончится примирением. Тем не менее, все мы, и в особенности М. П. Глебов, который соединял с отважною храбростью самое любезное и сердечное добродушие и пользовался равным уважением и дружбою обоих противников, все мы, говорю, истощили в течение трёх дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха... На этом сокрушились все наши усилия; трехдневная отсрочка не послужила ни к чему, и 15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу. Но и тут в последнюю минуту мы, и я думаю сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут... ужинать". Но из условий дуэли следует, что такой исход был невозможен. Значит, Васильчиков нагло лжёт обо всей этой истории и тщательно заметает все следы, которые могли вывести на подлинных кукловодов в этом смертельном представлении. Можно, конечно, предположить, что о смертельном характере дуэли знали только Глебов и Мартынов, но это уж никак не согласуется с понятиями о чести того времени. В описании самой дуэли расхождений среди свидетелей почти нет. Глебов описал течение дуэли так: "Дуэлисты стрелялись... на расстоянии 15 шагов и сходились на барьер по данному мною знаку... После первого выстрела, сделанного Мартыновым, Лермонтов упал, будучи ранен в правый бок навылет, почему и не мог сделать своего выстрела". Траскин, который первым допросил Глебова и Васильчикова, с их слов пишет так: "Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова".

Испанцев совсем не смущало, что Филиппинские острова после раздела мира находились в португальской зоне, и они решили силой утвердиться на островах, находящихся так близко к вожделенным Островам Пряностей. Урданета основал на Себу монастырь, принял участие в закладке крепости св. Петра и 1 июня 1565 года отправился обратно в Мексику. Он отклонился к северу до 36° с.ш., сумел таким образом уклониться от тайфунов и, используя попутные ветры, в октябре благополучно прибыл в Акапулько. Путём Урданеты с тех пор пользовались все испанские корабли, отплывавшие с западного побережья Мексики в Азию и Европу или возвращавшиеся с Филиппин в Мексику. К этому времени испанцы уже решили обосноваться на Филиппинах и создать там мощную опорную базу на путях к Островам пряностей, Индии и Европе. Легаспи первое время был занят обустройством на Себу, а потом занялся исследованиями архипелага, обратив, в конце концов, особое внимание на исследование острова Лусон. Свою резиденцию Легаспи уже перенёс на остров Панай, но искал для столицы испанских владений на Филиппинах ещё более удобное место. В Манильскую бухту испанские корабли под командованием Мартина де Гоити (1549-1576) вошли 20 мая 1570 года. У Гоити было 80 солдат испанцев и 400 завербованных туземцев, но Легаспи приказал избегать кровопролития. На месте современной Манилы испанцы увидели укреплённый город. На берег для мирных переговоров с раджей Сулейманом II (1480?-1572) отправился капитан Диас. В город испанцев не пустили, так что переговоры состоялись прямо на берегу бухты. К испанцам из города вышли не только посланцы Сулеймана II, но и представители соседнего княжества Тондо, которым правил раджа Лакандула, родственник раджи Сулеймана II. Лакандула собирался подчиниться испанцам и жить с ними в мире, однако Сулейман II был настроен более решительно. Первые переговоры закончились соглашением о встрече между Сулейманом II и Мартином де Гоити. Вечером того же дня на берегу встретились Гоити и Сулейман II, в специально построенном павильоне провели обряд кровного братания и приступили к переговорам. Гоити потребовал, чтобы раджа признал свою зависимость от короля Испании, согласился платить ежемесячную дань золотом, ценными товарами и продовольствием, а также разрешил построить в своих владениях испанский форт. Сулейман II вежливо, но твёрдо, отклонил все испанские требования и согласился только вести взаимовыгодную торговлю в заморским правителем и его представителями. "Кровные братья" расстались очень холодно. Утром к Сулейману II прибыл мусульманин Димандулла с Калимантана, служивший переводчиком у Гоити. Он представился посланцем султана Брунея, который приставил его следить за передвижениями и намерениями испанцев. Димандулла сообщил, что испанцы собираются вскоре напасть на его столицу и сигналом к атаке послужит выстрел из корабельной пушки, а раджа щедро наградил его за это сообщение. Испанцам же Димандулла сообщил, что у раджи Сулеймана II около семисот воинов и восемь пушек, но пороха и ядер явно недостаточно для продолжительной войны. Кроме того, сообщил Димандулла, раджа соседнего княжества Лакандула не придёт на помощь своему родственнику. Обе стороны хорошо подготовились к предстоящему сражению, но Гоити, связанный приказом Легаспи, прибегнул к провокации. Он послал капитана Педро Ортиса, которого недолюбливал, с каким-то посланием к радже Сулейману II, но когда шлюпка с Ортисом уже приближалась к берегу, Гоити изобразил испуг, так как якобы забыл отправить подарок радже и приказал дать выстрел из сигнальной пушки якобы для возвращения лодки на корабль. Увидев, что испанцы выстрелили из пушки, раджа приказал открыть огонь по испанцам, и первым же ядром была потоплена шлюпка с Ортисом. Гоити приказал своим людям отомстить вероломным туземцам, и первая волна десанта вскоре высадилась на берег. Филиппинцы обстреливали десантные лодки из своих пушек, но больше успеха не добились. Сулейман II вывел своё войско на берег, где его солдаты отважно встретили испанский отряд и оттеснили его к самой кромке воды, но тут прибыла вторая волна десантников, которую возглавлял лично де Гоити, и перевес уже оказался на стороне испанцев. Сулейман II приказал своим воинам отступать в соседнее княжество Тондо, переправившись через пограничную реку Пасиг. Перед отступлением филиппинцы подожгли свой город, но огонь не остановил испанцев, ворвавшихся в уже беззащитный город. Началась оргия грабежа и насилия. К вечеру испанцы покинули сгоревший город, уводя с собой около 80 пленников, среди которых оказались и несколько китайских купцов, заплативших позднее за себя немалый выкуп. Испанцы сумели награбить очень большую добычу, но она досталась им дорогой ценой. В сражении погибли 10 испанцев, более тридцати туземцев-наёмников, и большинство солдат у де Гоити получили ранения различной тяжести. Де Гоити решил не рисковать захваченными ценностями и приказал своим кораблям возвращаться на Панай. Губернатору де Легаспи маршал де Гоити доложил о коварстве филиппинцев, вынудивших его напасть на Манилу, и все его спутники подтвердили рассказ командира. Продемонстрировав свои трофеи, де Гоити представил Легаспи доклад, в котором показал, что наиболее удобным местом для испанской столицы на Филиппинах является именно Манила, а с коварными туземцами следует ещё раз поквитаться. Легаспи согласился с доводами де Гоити. Раджа Сулейман II со своим войском и приближёнными укрылся во владениях раджи Лакандулы и переживал своё поражение и потери. Он потерял всю свою казну, все свои пушки, пропали все запасы продовольствия, но самое главное – погибли мастера, отливавшие для него пушки, и эта потеря оказалась невосполнимой. Да ещё раджа Лакандула упрекал своего родственника за войну с испанцами и твердил, что лучше было бы принять условия де Гоити. Сулейман II вежливо слушал своего родственника и не возражал ему, так как находился в его владениях, хотя и считал, что с наглыми испанцами следует бороться: ведь половина Лусона платит ему дань, так что силы для борьбы с захватчиками он найдёт. Через несколько дней после ухода испанцев Сулейман II приказал своим людям возвращаться на пепелище Манилы и начать строительство города заново. Прошёл всего лишь месяц, и за новым частоколом уже высились многочисленные дома, но пушек для обороны Манилы у раджи уже не было. Испанцы же собрали новую эскадру из 27 судов для плавания на Лусон, дождались сезона попутных муссонов, и 15 апреля 1571 года отплыли с острова Панай. Эта экспедиция насчитывала в своём составе 280 испанцев и несколько сотен туземцев-наёмников, и командовал этой экспедицией лично Легаспи. 9 мая испанская эскадра бросила якоря в Манильской бухте, и вскоре раджа Лакандула прибыл к Легаспи, чтобы засвидетельствовать свою покорность испанским властям. Довольный Легаспи даже пообещал простить Сулеймана II, если тот примет испанские условия, но не на того попал. Сулейман II обратился за помощью к соседним княжествам и привёл в готовность свою небольшую армию, но испанцы опередили его приготовления и 19 мая начали обстрел поселения. Сил у филиппинцев было явно недостаточно для того, чтобы организовать сопротивление испанцам, и Сулейман II велел своим солдатам и всем жителям столицы переселиться в соседнее княжество Тондо. Лакандула опять отказался воевать с испанцами, Сулейман II оскорбил своего родственника и вместе со всеми своими людьми покинул Тондо. Вместе с ними ушли и многие мужчины из Тондо, и даже один из сыновей Лакандулы. Вскоре к Сулейману II стали стекаться добровольцы из соседних княжеств, так что численность его армии быстро перевалила за тысячу человек, и он стал готовиться к сражению с испанцами. Туземные лазутчики донесли Легаспи известие о том, что Сулейман II концентрирует свои силы достаточно близко от лагеря испанцев и вскоре собирается напасть на них. Легаспи попытался ещё раз мирно договориться с Сулейманом II, и послал в лагерь противника делегацию во главе со своим внуком Хуаном де Сальседо (1549-1576), но переговоры окончились полным провалом. Столкновение противников произошло 3 июня 1571 года, когда эскадра Легаспи вошла в пролив Бангкусай и встретила там флотилию Сулеймана II. Филиппинцы использовали отличное знание местности и заманили корабли испанцев на большую отмель, по которой легко перемещались плоскодонные судёнышки филиппинцев, а испанцы должны были пересаживаться на шлюпки, так что их корабельная артиллерия осталась не у дел. Прежде чем противники сблизились, испанцы успели произвести три залпа из мушкетов, а потом началась рукопашная схватка на отмели, где противникам часто приходилось сражаться почти по пояс в воде. В таких условиях тяжёлое вооружение испанцев было скорее недостатком. Де Гоити командовал отрядом стрелков, сидящих в шлюпках. В толчее на отмели было трудно отличать филиппинцев от своих туземных союзников, и де Гоити приказал стрелкам палить по всем туземцам без разбору. Эта тактика себя быстро оправдала, а вскоре был убит и раджа Сулейман II, сражавшийся вместе со своими солдатами. После этого филиппинцы обратились в бегство под огнём испанских мушкетов. Тело Сулеймана II так и не нашли, а всего испанцы насчитали более четырёхсот тел убитых филиппинцев. После сражения в проливе Бангкусай все княжества острова Лусон признали свою зависимость от испанской короны. Вскоре Легаспи приказал на месте сгоревшего филиппинского посёлка набросать план будущего города, 9 июня начал строительство и объявил 24 июня 1571 года днём основания города Манилы – новой столицы Филиппинских островов. Лакандула был очень лоялен к испанским властям и выделил в распоряжение Легаспи для строительства Манилы несколько сот своих крестьян. Легаспи почти на год пережил основанный им город и умер в августе 1572 года. Его внук Сальседо основал на юго-востоке острова Лусон город и назвал его в честь деда – Легаспи. Сам Хуан де Сальседо прославился тем, что 1572-73 годах с группой моряков на вёслах объехал почти весь остров Лусон и нанёс его на карту.

Фотография как кусочек истории: 4 июня 1965 года военный летчик Валентин Привалов совершил пролет под центральным пролетом Октябрьского моста через реку Обь. Расстояние между опорами моста 120 метров, высота пролета 30 метров. Самолет заходил в это “окно” на скорости 700 км/ч. При такой скорости даже слабое прикосновение к ручке управления меняло высоту самолета на метры. Самолет пролетел всего в метре над поверхностью воды. Обстоятельства усложнялись еще тем, что всего на расстоянии 950 метров от Коммунального моста ниже по течению реки находится железнодорожный мост важнейшей магистрали Западной Сибири и по нему проходил состав. У летчика было всего 5 секунд, чтобы успеть взмыть вверх не задев этого моста. Привалову грозил трибунал, но тогдашний министр обороны маршал Малиновский решил оставить летчика в строю. Привалов затем служил в Кубинке.

История одного фотоснимка. Фотопортрет механика-водителя танка Т-34 Михаила Смирнова после окончания боя. Во время атаки на немецкие позиции снаряд противотанковой пушки врага попал прямо в лоб Т-34. Весь экипаж погиб кроме Михаила, который на какое-то время потерял сознание. Придя в себя, Смирнов ускорил танк и ворвавшись на немецкие позиции, раздавил три противотанковые пушки и уничтожил еще 30 солдат и офицеров противника из пулемета. Фото сделано сразу после того, как закончился бой. 17 января 1944 года, Ленинградская область. Михаил Сергеевич Смирнов погибнет через полгода в Латвии, 29 июля 1944 года.

Мало кому известный факт: В любом месте Средней Азии появление русского военного лагеря буквально за несколько недель оставляло местных жителей без овчарок (предков нынешних алабаев, кстати). Именно этого срока хватало, чтобы все собаки, охраняющие отары в окрестностях воинской части, оказывались в русском лагере на правах сторожей - там, где их где регулярно кормят(!), гладят(!) и, главное, любят(!). Именно поэтому не известно ни одного случая, чтобы ночью местным "партизанам" удалось удачно подкрасться и напасть на русский лагерь - ночных "визитёров" собаки рвали насмерть (Это не словесный оборот, это буквально). Более того, известен случай, когда несколько десятков таких овчарок буквально разогнали боевой порядок нескольких сотен туркменской кавалерии раньше, чем они успели напасть на русский лагерь. И это было днём. Надо сказать, что русских поначалу удивляла такая ненависть собак к своим бывшим хозяевам. Потом перестала, ибо русские увидели, что местные со своими собаками общались исключительно пинками, камнями да палками, а на любого, кто додумался хоть раз покормить свою овчарку, посмотрели бы как на идиота (а кем ещё надо быть, что бы дать пищу харамному зверю?!...). Понятное дело, что при таком обращении не то, что собака, а и хомячок хозяина возненавидит. Надо сказать, что местные овцеводы рано или поздно приходили к мысли, что свою собаку (собак) надо у русских забрать, ибо экономические потери были явные и большие: Во-первых - отары без собачьего присмотра разбегались (со всеми последствиями отсюда вытекающими); Во-вторых - вместо убежавшей собаки, до того работавшей бесплатно и безъедно, приходилось нанимать чабана, работающего за деньги и харчи. И хотя труд чабана в Средней Азии был невероятно дёшев, но тем не менее это были совершенно непредусмотренные и ненужные затраты (часто и так у совсем небогатых людей). И вот в один прекрасный (или когда как) день, к командиру русской части солдаты приводили пересилившего страх местного, и тот русскому офицеру озвучивал деловое предложение: "Возвращайте мне мою собаку (собак) или заплатите за неё (них)!.." Причём суммы всегда назывались совершенно запредельные - собака шла по цене минимум верблюда. На что коварный русский отвечал: - Хочешь забрать?.. Да ради бога!.. Забирай. Эй, покажите ему собак и пусть хоть всех их забирает! К тому времени о том, что местный пришёл забирать свою собаку, обычно знал весь лагерь и смотреть на бесплатный цирк сбегались все, кто не был занят на срочных работах. Местному показывали стаю собак: "Вон они, бери любую ...". И он шёл к ним с палкой в одной руке и верёвкой в другой, не чувствуя никакого подвоха. А подвох был - к тому времени у собачьей стаи уже чётко был выработан условный рефлекс, что любой местный без сопровождения хотя бы одного русского солдата, на границе лагеря или на его территории, должен атаковаться без какой-либо команды и предварительного облаивания. Много ли тебе поможет палка, если на тебя одновременно и со всех сторон бросается один-два десятка злющих псов, со средним весом 2 пуда каждый (а отдельные экземпляры и потяжелее)? В общем, к тому времени, когда наши солдаты, всласть насмеявшись, отгоняли собак, местный уже бывал капитально искусан, а подран ещё сильнее. Да, грубо, нетолерантно и совсем не по-вегетариански, но что было, то было - времена были тяжёлые, игрушки были железные, жизнь солдатская была скушна и тосклива, поэтому развлекались солдатики как могли. Ну, а после нескольких таких случаев, желающие вернуть себе собаку среди местных как-то переводились.

Меня тоже смутило, то обстоятельство, что Мартынов уехал на двуколке без тела. По моему мнению, два варианта: или он настолько ненавидел соперника, что не хотел иметь с ним дела, даже после смерти; или тело нельзя было трогать по жандармским правилам. Но, это еще не все повествование. Продолжение следует...

Хорошая работа! А зачем дырочки или это технические отверстия? 1-2 - конец 7 - пп. 5 вв. до н.э. 3-4 - конец 6 - пп. 4 вв. до н.э. 5 - 10-6 вв. до н.э. (лужинцы или балканцы)

Изложение уголовного дела Вот как выглядит дуэль между Лермонтовым и Мартыновым по изложению в уголовном деле. 15 июля 1841 года у подошвы горы Машук близ Пятигорска в 7-м часу вечера состоялась дуэль между поручиком Лермонтовым и майором Мартыновым, на которой убит первый из них. Секундантами при этом со стороны Лермонтова был кн. А.И. Васильчиков, а со стороны Мартынова – корнет М.П. Глебов. Противники должны были стреляться на 15-ти шагах, но от каждого барьера было отмерено ещё 10 шагов до места, где противники должны были стоять первоначально. Предварительно было условлено, что права на первый выстрел ни у кого нет. Дуэль начиналась по сигналу одного из секундантов, и противники могли стрелять из первоначального положения или подойдя к барьеру. По сигналу секунданта противники сблизились, и через некоторое время Мартынов выстрелил, нанеся Лермонтову смертельную рану в бок. Лермонтов упал и умер, не успев даже выстрелить. После дуэли Глебов с Мартыновым поехали в Пятигорск, а кн. Васильчиков остался на месте, ожидая приезда людей за телом Лермонтова, с которым он и возвратился в город. Глебов в Пятигорске сразу же объявил местному коменданту о произошедшей дуэли. Во время следствия и на суде Мартынов показал: что в Пятигорске Лермонтов всё время досаждал ему различными колкостями и остротами, но не задевая его чести. Он, Мартынов, неоднократно говорил Лермонтову, что не желает быть мишенью для его шуток, но Лермонтов отшучивался, предлагая Мартынову смеяться над ним. На некоторое время Лермонтов прекратил свои проделки, но потом взялся за старое. На вечере в доме у генеральши М. Верзилиной за два дня до дуэли Лермонтов вывел Мартынова из себя, досаждая ему своими шуточками и придираясь к каждому его слову. Тогда Мартынов решил положить этому конец, и когда гости покидали дом Верзилиной, он пошёл рядом с Лермонтовым. Он сказал ему, что если тот не прекратит свои шуточки, то он, Мартынов, заставит его это сделать. Лермонтов прервал Мартынова, сказав, что ему не нравится тон этой проповеди, что он не может заставить его говорить про него то, что ему хочется, и в заключение добавил: "Вместо пустых угроз ты гораздо лучше бы сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэли никогда не отказываюсь, следовательно, ты никого этим не испугаешь". Мартынов же сказал, что в таком случае он пришлёт к нему своего секунданта. Вернувшись домой, Мартынов позвал Глебова и попросил его быть своим секундантом. Глебов согласился, но попытался склонить Мартынова к примирению с Лермонтовым, но тот сказал, что не он вызывал, а его вызывают, так что он не может сделать первый шаг к примирению. На следующий день последовал вызов Лермонтову, но секундантам, Глебову и Васильчикову, не удалось склонить Лермонтова к примирению, так что дуэль состоялась. Мартынов прибыл на место дуэли верхом немного ранее назначенного времени, а по дороге его нагнал Глебов на дрожках. Васильчиков и Лермонтов прибыли тоже верхом. Лошадей привязали к кустам, а сама дуэль состоялась так, как уже было описано выше. На дуэли кроме секундантов никого больше не было. Генеральша Верзилина под присягой показала, что 13 июля у неё действительно были Лермонтов и Мартынов, но никаких неприятностей между ними она не заметила. Глебов и Васильчиков показали, что они в тот вечер тоже были в доме у Верзилиной, но при них никакой ссоры между Мартыновым и Лермонтовым не происходило, и они узнали о ней позже, уже после своего ухода из этого дома. Свидетели пытались примирить дуэлянтов, но у них ничего не вышло, а доложить начальству о дуэли они не могли, так как дали слово никому не говорить об этой ссоре. Военный суд признал майора Мартынова виновным в проведении дуэли с поручиком Лермонтовым и в убийстве его на этой дуэли. Корнет Глебов и титулярный советник князь Васильчиков были признаны виновными в том, что они не донесли начальству о намечавшейся дуэли и были на ней секундантами. Суд приговорил всех троих подсудимых к лишению чинов и прав состояния. Командир отдельного кавказского корпуса тоже признал подсудимых виновными по всем пунктам, но ходатайствовал о смягчении им наказания, учитывая их воинские заслуги, безупречную репутацию, а также молодость секундантов. Мартынова он предлагал лишить чинов и ордена св. Анны 3-ей степени с бантом и написать в солдаты до выслуги. Корнету Глебову и князю Васильчикову вменить в наказание содержание под арестом до предания суду (с 15 июля до 24 августа) и содержать их на гауптвахте ещё один месяц, а Глебова перевести из гвардии в армию с тем же чином. 3 января 1842 года последовало повеление Государя Императора: "Майора Мартынова посадить в киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить: первого – во внимание к заслугам его отца, а второго – по уважению полученной тяжёлой раны". Такова была официальная версия событий, которая сразу же вызвала в обществе много толков и слухов, а учёные до сих пор спорят о причинах и обстоятельствах этой дуэли. Вообще, вся эта история вызывает множество вопросов, на которые ответов нет, а посему множатся самые фантастические версии и предположения. Понятно, что на следствии все подсудимые были больше озабочены смягчением своей судьбы, чем установлением истины. Кроме того, даже находясь под арестом, они могли довольно свободно общаться между собой и согласовывать свои показания. И вырисовывается картина, полная неясностей и противоречий. История дуэли Начнём с повода к дуэли. Как известно, на следствии Мартынов показал: "С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счёт... На вечере в одном частном доме [у генеральши Верзилиной], - за два дня до дуэли, - он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить этому конец". Если бы дело обстояло так, то особых претензий к Мартынову ни у кого бы и не было. Однако посмотрим показания других свидетелей. Глебов показывает: "Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова на счёт Мартынова, который, как говорил мне, предупреждал несколько раз Лермонтова..." Получается, что Глебов знает о причине ссоры только со слов самого Мартынова. Не лучше обстоят дела и с показаниями Васильчикова: "О причине дуэли знаю только, что в воскресенье 13-го июля поручик Лермонтов обидел майора Мартынова насмешливыми словами; при ком это было и кто слышал сию ссору, не знаю. Также неизвестно мне, чтобы между ними была какая-либо давнишняя ссора или вражда..." Итак, секунданты ничего достоверного о причинах этой ссоры не знают. Во время следствия генеральша Верзилина запретила опрашивать своих дочерей и домочадцев, и только много позднее Эмилия Клингенберг, старшая дочь генеральши, в своих воспоминаниях описала ту знаменитую ссору: "13-го июля собралось к нам несколько девиц и мужчин... Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоём острить свой язык... Ничего злого особенно не говорили, но смешного много. Но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его „montagnard au grand poignard“ („горец с большим кинжалом“). [Мартынов носил черкеску и огромный кинжал.] Надо же было так случиться, что когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову:„Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах“. И так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову... Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора". Как видим, причина для ссоры была совершенно ничтожной, но Мартынов, вероятно, прежде уже сталкивался с шутками Лермонтова. С другой стороны, в доме Верзилиной всегда собиралось много молодых офицеров, и на этих вечерах шутки, остроты, танцы и лёгкий флирт были в порядке вещей. Возможно, вспышка Мартынова объяснялась тем, что они оба, - и Лермонтов, и Мартынов, - тогда ухаживали за Эмилией, но слухи в Пятигорске называли в качестве предмета их соперничества и Надежду Верзилину. Другая версия объявляла причиной ссоры то, что Мартынов увидел сходство между собой и Грушницким, а честь его сестры Натальи была задета тем, что отношения Лермонтова с ней перешли на образы княжны Мэри и Веры. Вот Мартынов и решил заступиться за её честь. Сам Мартынов в начале 50-х годов стал распространять версию о том, что в 1837 году, когда Лермонтов из Пятигорска уезжал в отряд, Е.М. Мартынова передала ему пакет с письмами для сына, а Лермонтов якобы вскрыл пакет или утерял его, но деньги, вложенные в пакет, он передал Мартынову. Это могло бы быть причиной для претензий Мартынова и ссоры, но в 1840 году Е.М. Мартынова писала сыну, что Лермонтов часто у них бывает, а её дочери "находят большое удовольствие в его обществе". Так что если инцидент с пакетом и имел место, то ко времени дуэли это недоразумение было улажено. Да и А.И. Тургенев в своём дневнике пишет о хороших отношениях между семейством Мартыновых и Лермонтовым в 1840 году. Версии о заговоре против Лермонтова, организованном или санкционированном с самого верха, не выдерживают никакой критики и не находят никаких документальных подтверждений.

И снова Вашку да Гама Новый вице-король Индии, Лопо Суариш ди Албегария (1442-1520), прославился как выдающийся мореплаватель и заслужил признательность и доверие короля Мануэла I в 1505 году, когда успешно завершил плавание шестой португальской эскадры в Индию. За время плавания Лопо Суариш тогда потерял только один корабль, но зато он нашёл и отремонтировал три судна из предыдущей экспедиции, которые считались пропавшими, и вся эта эскадра доставила в Португалию огромный груз пряностей и различных ценностей. Ни одно другое плавание в Индию не приносило португальцам такой прибыли, как эта экспедиция Лопо Суариша, а успешных мореплавателей король внимательно слушал – вот и стал Лопо Суариш после долгих интриг против Аффонсу д’Альбукерки вице-королём Индии. Три года правил Лопо Суариш Индией, но прославился двумя своими достижениями: во-первых, он начал разваливать административную систему управления заморскими владениями, созданную д’Альбукерки и доказавшую свою эффективность; во-вторых, в 1518 году он захватил Цейлон и основал в бухте Коломбо португальский форт. Лопо Суариш и его приспешники больше заботились о наполнении своих карманов, чем о благе своего королевства. Все португальцы стали больше заниматься грабежами местного населения и хищениями из государственных доходов, чем выполнением своих должностных обязанностей. А так как каждый новый вице-король Индии назначался на свою должность всего на три года, то он и его окружение больше заботились о наполнении своих карманов, чем о благе Португалии. Но перед окончанием своих полномочий Лопо Суариш хоть захватил Цейлон, а его преемники не могли похвастаться и подобными достижениями. Следующие вице-короли Индии, Диогу Лопиш да Сикейра (1465 - 1530) и Дуарте да Менензиш (1488-1539), прославились только своим стяжательством, так что король Португалии Жуан III (1502-1557, король с 1521) подивился резкому снижению доходов от своих индийских владений и решил навести в них порядок. Менензиш был назначен на свой пост ещё Мануэлем I, и чтобы его сместить, вице-королю были предъявлены обвинения в превышении полномочий и казнокрадстве. Новым вице-королём Индии Жуан III решил назначить Вашку да Гаму, который уже много лет находился не удел, но был известен своей честностью и неподкупностью. Эскадра под командованием адмирала да Гамы отплыла из Лиссабона в начале апреля 1524 года и прибыла в Гоа в сентябре того же года после трудного и тяжёлого плавания. В пути эскадра потеряла три корабля из-за штормов, а на одном корабле матросы взбунтовались, убили капитана и подались в пираты. Этот корабль удалось захватить только следующей португальской эскадре, причём половину личного состава португальцы повесили. В Гоа да Гама сразу же ввёл более жёсткий контроль над администрацией и служащими колоний. Представители португальских колонистов пожаловались да Гаме на произвол и самоуправство властей. Прежний вице-король Индии, Менензиш, и капитан Гоа Перейра были смещены со своих постов, но Менензиша не оказалось на месте – он руководил экспедицией в Аравийском море. Перейре было рекомендовано расплатиться со всеми колонистами, у которых он что-либо "брал в долг". Так как адмирал Вашку да Гама был богат и знатен (он уже стал графом), то португальские колонисты рассчитывали на его беспристрастность. Португальских колонистов, осевших на берегу, да Гама в соответствии с королевским указом стал рассматривать как флотских резервистов и служащих королевской администрации, а потому и распределил среди них часть добычи, захваченной его эскадрой во время плавания. Рассмотрев дела лиц, осуждённых прежней администрацией колонии или ожидавших приговора, да Гама освободил большинство из них из-под стражи. Кроме того, адмирал издал указ, угрожавший смертной казнью всем, кто присвоил себе государственное имущество и в первую очередь огнестрельное оружие и пушки, если они немедленно не возвратят всё в казну. Даже в госпиталях адмирал оставил только тех солдат и матросов, кто получил свои ранения в боях с врагами, а раненых в пьяных драках и/или из-за женщин он велел выставить из больниц. Вашку да Гама издал также ряд указов, которые должны были покончить со злоупотреблениями местных чиновников и торговцев, поставлявших в Португалию некондиционный товар, но для этого следовало создать новый штат контролёров. А где же было взять столько честных и бескорыстных людей? Так что реформы, проводимые Вашку да Гаммой, с самого начала были обречены на провал. Затем адмирал переехал в Кочин, где продолжил свою реформаторскую деятельность, пытаясь также пресечь контрабандную торговлю пряностями. Для таможенного досмотра были построены три быстроходных бригантины, а их экипажам полагалась часть захваченной у контрабандистов добычи. Особое внимание адмирал уделил раздорам среди самих португальцев и запретил частным лицам содержать португальских солдат и матросов. Кроме того, многие солдаты, не имевшие других доходов кроме нерегулярно выплачиваемого жалованья, дезертировали и нанимались на службу к арабским или индийским правителям, и да Гама хотел пресечь эту практику. Возможно, что деятельность адмирала да Гамы и принесла бы успех Португалии, но он был уже тяжело болен, и все португальцы в колониях ожидали скорой смены администрации. В ноябре 1524 года в Кочин вернулся Менензиш, которому да Гама запретил сходить на берег и велел ему перейти на корабль, готовящийся к отплытию на родину. Менензиш не торопился с отплытием, надеясь на скорую смерть адмирала, но Вашку да Гама приказал двум кораблям из своей эскадры расстрелять из пушек корабль Менензиша, если тот немедленно не подчинится его приказу. Это было одним из последних распоряжений адмирала. Болезнь прогрессировала, и в ночь с 24 на 25 ноября 1524 года Вашку да Гама скончался. Так закончилась последняя попытка португальской короны навести порядок в своих колониях. Испанцы рвутся к Островам Пряностей. Основание Манилы А тем временем испанцы хотели прорваться к Островам Пряностей с западного побережья Америки и по следам Магеллана, и в 1525 году организовали экспедицию для нового кругосветного плавания. Командовал этой экспедицией Гарсиа Жофре де Лоайса (1490-1526), а одним из его капитанов был знаменитый к тому времени Себастьян дель Кано (Элькано, 1486-1526). В российском фрагменте Википедии ошибочно указано, что этой экспедицией командовал известный архиепископ Гарсиа де Лойаса (1478-1546), который в те годы ещё не был архиепископом и в Новый Свет не ездил. Путаница произошла из-за сходства их имён, но более полное имя архиепископа – Хуан Гарсиа де Лоайса и Мендоза. Даже в книге И.П. и В.И. Магидовичей о географических открытиях Лоайса назван монахом, но это явная нелепость. Экспедиция в составе семи кораблей отплыла из Ла Коруньи, Испания, в июле 1525 года, пересекла Атлантический океан и в январе 1526 года достигла Патагонии, потеряв два корабля. Следует отметить, что это плавание проходило в очень тяжелых условиях, но до сих пор так и неизвестно, погибли эти корабли или дезертировали. В Тихий океан испанцы попали, только прорвавшись через ураганы и штормы, лишившись к тому времени ещё одного корабля, и затратив на прохождение Магелланова пролива в три раза больше времени, чем на это потребовалось самому Магеллану. Оставшиеся четыре корабля в Тихом океане ожидали разные судьбы, так как они очень быстро потеряли друг друга из виду из-за штормов. "San Lesmes" сгинул бесследно в водах океана. "Santa Maria del Parral" пересекла Тихий океан и достигла Суматры, но судьба её экипажа оказалась трагической: почти все испанцы погибли от рук туземцев, и только четыре человека в 1528 году вернулись в Испанию на корабле, шедшем из Мексики. "Santiago" прошёл вдоль всего западного побережья Америки и в июле 1526 года достиг побережья Мексики в районе Акапулько. Это был первый корабль, который за одну навигацию прошёл путь от Испании до западного побережья Мексики. И только галеон "Santa Maria de la Victoria" сумел добраться до Островов Пряностей, но весь экипаж корабля был уничтожен португальцами. Немного передохнув в Мексике, Лоайса отправился к Островам Пряностей, но умер на борту "Santiago" 30 июля 1526 года. После этого командиры корабля стали умирать один за другим. Через несколько дней от болезней скончался дель Кано, через месяц умер Антонио де Салазар. Иньигес достиг Филиппин, а затем и Молуккских островов, после чего скончался. Де ла Торре привёл корабль в Индонезийский архипелаг, вроде бы на остров Целебес (Сулавеси), где стал ожидать помощи из Испании, укрываясь от португальцев, но не дождался и умер. Андрес де Урданета (1498-1568) принял командование над оставшимися людьми в количестве 21 человека, добрался до Островов Пряностей, но попал в плен к португальцам. Он вернулся в Испанию только в 1528 году вместе с несколькими матросами, включая четырёх человек с Santa Maria del Parral. Урданета стал единственным человеком, который знал, как добраться из Мексики до Филиппин и Островов Пряностей, а также особенности местных ветров и течений, но его опыт ещё долго не был востребован властями. Понадобилось, чтобы четыре следующих экспедиции не смогли добраться даже до Филиппин, и только после этого король вспомнил об опытном мореплавателе, ставшем к тому времени монахом. Урданета был прикомандирован к экспедиции Мигеля Лопеса де Легаспи (1502-1572), который на пяти кораблях в ноябре 1564 года отправился из Мексики на поиски Островов Пряностей. Опыт Урданеты позволил экспедиции в феврале 1565 года достигнуть Филиппин, но на острове Себу испанцы высадились только в апреле. Легаспи сумел доказать местному вождю, что они не португальцы, а наоборот – их враги, и ему удалось заключить с ними союз.

После такого успеха осажденные совсем осмелели и стали вести себя вызывающе и даже безрассудно. Со всех стен и башен на Андроника I сыпались ругательства и оскорбления; как только его не называли: "мясником, кровожадным псом, гнилым старикашкою, бессмертным злом, людскою фурией, развратником, Приапом старее Тифона и Сатурна, и всякими другими постыднейшими именами". Отдельные группы никейцев даже выходили из ворот, насмехаясь над императором. Андроник Комнин злился, по несколько раз в день он объезжал осаждённый город, выискивая слабые места в его обороне, но сделать ничего не мог. Помог императору случай. Как-то раз император с группой всадников и большим отрядом войска маневрировал вдоль городских стен. Фёдор Кантакузин увидел императора и с небольшим отрядом решил атаковать противника, надеясь убить Андроника I. Кантакузин выехал из восточных ворот города и со своими спутниками галопом поскакал на императора. Они, воспользовавшись фактором неожиданности, легко прорвали охрану императора, и Кантакузин уже мчался к цели, направив копье на Андроника Комнина, как его конь споткнулся, утомлённый бешеной скачкой, в него тут же попала стрела, и Фёдор Кантакузин со всего маха упал на землю. На упавшего Кантакузина набросилась толпа императорских охранников, отрубила ему голову, а тело военачальника изрубила на куски. Голову Фёдора Кантакузина император отправил в Константинополь, где её надели на копьё и носили по улицам города. Защитники Никеи после гибели своего военачальника сразу же потеряли боевой дух. Нового военачальника найти не удалось, так как Исаак Ангел отклонил предложенный пост, а других достойных полководцев в городе не оказалось. Гарнизон быстро стал склоняться к мысли о переговорах с императором, горожане также растеряли боевой пыл, так что вскоре архиерей Николай предложил горожанам добровольно передать город императору. Андроник I был поражён, когда увидел, что из Никеи выходит огромное количество безоружных людей, возглавляемых Николаем и другими священниками. Все были с непокрытыми головами, в руках держали масличные ветви и все дружно умоляли императора о прощении. Андроник Комнин, естественно, с трудом удерживался от слёз и благосклонно встретил делегацию кающихся горожан. Репрессии начались через пару дней, когда наиболее рьяных хулителей императора сбросили с крепостной стены, несколько человек были казнены, а многие отправились в изгнание. Отряд персов, нанятый горожанами, был полностью истреблён императором, который приказал повесить неверных вдоль городской стены. Исаака Ангела император не только простил, так как тот придерживался политики нейтралитета, не поднимал оружия против Андроника I, не хулил его громогласно и даже пытался сдерживать Федора Кантакузина. Похвалив Исаака Ангела за сдержанность, император отправил его в Константинополь, а сам с армией двинулся к Прузе. Осада Прузы велась более активно, чем осада Никеи, хотя город был укреплён не хуже. Пруза большей частью располагалась на скале, была окружена крепостной стеной с башнями, а равнинная часть города защищалась даже двойной стеной. Обороной города руководили юный Фёдор Ангел, Лев Синесий, Михаил Лахана и ряд других военачальников. Защитники города неоднократно предпринимали дневные вылазки, чтобы потрепать противника и разрушить его осадные машины. Однако в одном месте солдатам Андроника I удалось подвести стенобитную машину к крепостной стене, которая начала свою круглосуточную работу, а защитникам Прузы никак не удавалось её уничтожить. Андроник Комнин всё время забрасывал в Прузу стрелы со своими посланиями, в которых предлагал её защитникам добровольно сдаться на его милость. Совершенно неясно, сколько времени пришлось бы потратить императору на осаду Прузы, но этот город погубила обыкновенная паника. От ударов стенобитной машины из крепостной стены стали осыпаться и вываливаться камни, а потом рухнула деревянная пристройка, стоявшая в этом же месте. По городу моментально пронёсся слух о том, что рухнула крепостная стена и враги врываются в город. Никто даже не попытался проверить достоверность этих слухов. Паника охватила даже защитников крепостной стены, которые побросали свои позиции и бросились спасать своё жильё, семьи и имущество, оставив город на произвол судьбы. Поэтому солдаты императора спокойно приставили штурмовые лестницы к крепостной стене, перебрались через неё и открыли городские ворота. Императорская армия обошлась с Прузой как с захваченным вражеским городом: солдаты убивали попадавшихся им мужчин, насиловали женщин и грабили жилища горожан. Солдаты сразу же перебили весь скот, - крупный и мелкий, - собранный в городе на случай длительной осады. Когда же в город въехал Андроник I, репрессии стали носить более организованный характер. Прежде всего император жестоко расправился с руководителями обороны города. Самого знатного из них, юного Фёдора Ангела лишили зрения, привязали к ослу и в таком виде вывели его на территории, контролируемые турками-сельджуками. Андроник I надеялся, что Ангел либо погибнет от голода и жажды, либо его растерзают дикие звери. Однако несчастного юношу обнаружили турки, пожалели его и приютили в своих палатках. Сорок военачальников, среди которых были Лев Синесий и Михаил Лахана, император приказал повесить на деревьях, росших вокруг Прузы. Трупы повешенных Андроник I запретил хоронить, чтобы они своим видом служили уроком для других недовольных. Но это была только прелюдия к массовым репрессиям. Вначале пленённым защитникам города отрубали руки, ноги или пальцы, выкалывали глаза, но вскоре император разработал схему, по которой осуждённому отрубали, например, правую руку и выкалывали левый глаз, или наоборот. На пути к столице император подобным же образом поступил с жителями Лопадия, а местному епископу велел выколоть глаза, так как тот не обличал горожан, бунтовавших против императора. Летний Константинополь встретил императора радостными приветствиями, и Андроник Комнин стал проводить своё время в развлечениях и на охоте. Однажды во время игр на Ипподроме обрушились перила, при этом погибли несколько человек, и началась паника. Император хотел немедленно покинуть Ипподром, но его окружение убедило Андроника I сидеть спокойно на своём месте, чтобы не усугублять ситуацию. Он досмотрел скачки до конца и покинул Ипподром только после начала выступлений гимнастов и канатоходцев. Но это происшествие было только одной из мелких неприятностей, поджидавших Андроника I, а более крупная произошла в том же 1184 году, и вызвал её один из членов семейства Комнинов. Дело в том, что у императора Мануила I Комнина был внук Исаак Комнин, однако его точное происхождение достоверно так и не установлены. Примерно в 1175 году дед назначил Исаака губернатором провинции Тарс. В 1176 году Исаак начал войну с Киликией, но действовал крайне неудачно и вскоре попал в плен к армянам. В плену Исаак Комнин женился на какой-то армянской княжне, а 1182 году его передали Боэмунду III (1144-1201), герцогу (или князю) Антиохи. Боэмунд III был связан с семьёй Комнинов тем, что его второй женой была племянница Мануила I по имени Феодора (?-1777). Да, ещё одна Феодора, но я уже говорил, что в императорском семействе использовался довольно ограниченный круг имён. Андроник Комнин принял участие в судьбе Исаака Комнина и согласился заплатить за него выкуп, так как об этом очень просила его любовница Феодора, которая была тёткой этого Исаака. Кроме того, за Исаака Комнина поручились Константин Макродука, женатый на другой тётке Исаака, и Андроник Дука, тоже родственник Исаака и друг его детства. Под таким напором Андроник Комнин не устоял и в 1183 году Исаак Комнин появился в Константинополе. Однако этот Исаак Комнин не захотел подчиняться императору Андронику I, считая, что у него не меньше прав на престол, и с отрядом наёмников он отправился на Кипр, где предъявил сфабрикованные им "императорские" документы, согласно которым власти острова переходили в его подчинение. В 1184 году Исаак Комнин объявил себя деспотом Кипра и начал жестоко управлять Кипром. В жестокости Исаак Комнин не уступал Андронику Комнину. Никита Хониат очень живописно рисует преступления Исаака Комнина на Кипре: "Каждый час он осквернял себя убийством людей невинных, терзал человеческие тела, изобретая, как какое-нибудь орудие злосчастной судьбы, казни и мучения, которые доводили до смерти. Нечестивый и развратный, он бесстыдно предавался преступным связям с женщинами и растлевал девиц. Семейства, прежде благоденствовавшие, лишил всего имущества без всякой причины; старожилов, которые вчера и третьего дня обращали на себя общее внимание и по богатству могли соперничать с Иовом, пустил по миру голодными и нагими, если только по своей крайней раздражительности не погубил мечом". Когда Андроник I узнал о деятельности Исаака Комнина на Кипре, он пришёл в бешенство, но сил и средств для экспедиции на остров у него под рукой не оказалось. Кроме того, Андроник Комнин опасался, что Исаак Комнин попытается высадиться в Константинополе для захвата власти, и народ встретил этого "страдальца" с большой радостью, потому что "ожидаемое зло, даже более тяжкое, легче того, которое уже гнетёт". Поэтому гнев императора обрушился на его ближайшее окружение, в котором могли быть сторонники Исаака Комнина, а первыми пострадали Константин Макродука и Андроник Дука, поручившиеся в своё время за нового правителя Кипра. Гнев Андроника I понять можно, но это были люди из числа самых преданных императору, и репрессии против них заставили прочих сторонников императора опасаться за свою судьбу, лишая трон последней опоры.

Федотов. Адамович В самый разгар бытовых или житейских передряг Федотов норовил незаметно ускользнуть, скрыться с поля боя, так как отдавал себе полный отчёт в своей деловой беспомощности. После начала Второй мировой войны иностранцам было запрещено разъезжать по Франции без особого разрешения - так накрылись поездки на велосипедах. Федотов: "То, что вы находите у апостола Петра элементы гностицизма, это хорошо. Вот если бы их было много, тогда плохо". На замечание о том, что в блаженном Августине больше манихейской ереси, чем в Тертуллиане - монтанисской, Федотов отвечал: "Тут важно направление. Первый шёл от ереси к церкви, а второй, наоборот, удалялся. Мне все "африканцы" [Федотов так называет ранних христианских писателей, живших в Северной Африке. - Прим. Ст. Ворчуна.] напоминают Дзержинского". Федотов о русской интеллигенции: "Это наша принципиальность тому виною. Наше несчастье - принципиальность русской интеллигенции. Эта принципиальность делает из культурных, благородных людей цензоров и жандармов". Анекдоты с одеждой преследовали Федотова до самой смерти. Однажды, уже в Нью-Йорке, после какого-то собрания Федотов застрял у вешалки и не мог толком объяснить, как выглядит его пальто. Даже когда весь народ разошёлся Георгий Петрович встретил своё пальто с ноткой недоверия: ведь он только этим утром получил его в дар от какого-то благотворительного общества и не успел толком разглядеть. В эмиграции Георгий Викторович Адамович обладал шармом в большей степени, чем кто-либо другой. Его можно считать создателем парижского тона русской эмигрантской литературы. Да, и без него, существовали бы те же писатели и поэты, но Адамович явился для них объединяющим началом. Адамович - неженка и шалун, ухитрялся жить с эмигрантской литературы и "вести" молодёжь за собою, не ссорясь ни с Буниным, ни с Милюковым, ни с другими эпигонами... Адамович ошибался сплошь да рядом, капризничал, хвалил романы Алданова, ругал Сирина, высмеивал каждого, кто старался на своё творчество смотреть серьёзно. Адамович ставил на карту виллы и драгоценности, проигрывал свои и чужие деньги, грешил сверхъестественно, уверял, что "литература пройдёт, а дружба останется", казался часто только ловким шаркуном, оппортунистом. И всё же в решительную минуту он всегда был в строю, на самых ответственных местах. Вернувшись из Ниццы после каникул, Адамович занял деньги у какого-то мецената якобы для лечения парализованной тётушки и спустил всё в баккара. Потом он объяснял: "Вы думаете, мне деньги нужны были для докторов, ха-ха-ха, я их профукал в клубе..." При этом Адамович с определённой антипатией относился к Достоевскому.