Yorik

О высшем свете Мирабо называл высший свет (французский) притоном, в посещении которого не стыдно сознаваться. Не он один высказывал подобные мнения. Маркиз де Лассе (1652-1738), военный и литератор, был очень мягким человеком, но очень хорошо знал высший свет. Он говаривал, что, если человеку предстоит провести целый день в обществе, то он должен проглотить на завтрак жабу - тогда до самого вечера ничто уже не вызовет в нем отвращения. Коварный граф Граф де Бисси (1721-1810) собирался порвать со своей любовницей маркизой д'Алигр (1730-1767), но нашел у нее на камине письмо, адресованное человеку, с которым она завела новую интригу. В письме маркиза писала, что она хочет пощадить самолюбие Бисси и постарается устроить так, чтобы он сам бросил ее. С этой целью она, наверно, и оставила письмо на каминной полке. Бисси решил притвориться, что ничего не знает, и еще полгода прожил с маркизой, докучая ей своими нежностями. У Ваших ног! Маршал де Виллар (1653-1734) до самой смерти был большим приверженцем вина. В 1734 году после начала войны за польское наследство он прибыл в Италию, чтобы принять там командование над войсками. Представляясь Сардинскому королю, маршал оказался настолько пьян, что не удержался на ногах и грохнулся оземь. Однако и в таком положении он не растерялся: "Прошу простить мой естественный порыв - я так долго жаждал припасть к стопам вашего величества!" Гадкий утенок В литературном салоне мадам Мари-Терезы Жоффрен (1699-1777) собирались энциклопедисты, и там царила атмосфера свободолюбия. Напротив, салон ее дочери маркизы де Ла Ферте-Энбо (1715-1791) отличался крайне реакционным духом. Поэтому мадам Жоффрен говорила о своей дочери: "Глядя на нее, я дивлюсь, как курица, высидевшая утенка". Оригинальная внешность Герцог де Вандом (1654-1712), говорил о герцогине де Немур (1625-1707), имевшей длинный нос и ярко-красный рот: "Она похожа на попугая, который ест вишню". Ах, эти предки! Граф де Шароле (1700-1760) застал у своей любовницы господина де Бриссака и сказал ему: "Выйдите!" Де Бриссак ответил: "Монсеньер, ваши предки сказали бы:"Выйдем!" Неотразимый довод Маршал де Бройль во время одного из сражений упорно не хотел покидать опасное место. Друзья доказывали маршалу, что он не вправе рисковать своей жизнью, но тщетно. Наконец генерал де Жокур подошел к маршалу и шепнул ему: "Не забывайте, господин маршал: если вас убьют, командование перейдет к господину де Руту". [Граф де Рут был самым бездарным из генерал-лейтенантов французской армии. - Прим. Ст. Ворчуна.] Осознав, чем это грозит армии, де Бройль немедленно покинул опасную позицию. Да где же их взять? Писатель Шамфор был удивлен бесстрастностью господина де В* и дал ему это понять. Де В* невозмутимо ответил: "Что может интересовать человека, который изведал всё? В своё время я, как и другие, был любовником светской дамы, игрушкой кокетки, забавой распутницы, орудием интриганки. Что мне ещё остаётся?" Шамфор посоветовал: "Стать другом хорошей женщины". Де В* возразил: "Ну, такие встречаются только в романах". Люди - порочны Одного весьма умного и одаренного человека спросили, почему он никак не проявил себя в дни революции 1789 года. Он ответил: "За тридцать лет я столько раз убеждался в порочности людей, взятых поодиночке, что уже не жду от них ничего хорошего и тогда, когда они собираются вместе". Ни нашим, ни вашим Маркиз де Сегюр (1724-1801) издал 22 мая 1781 года ордонанс, который запрещал лицам недворянского происхождения занимать офицерские должности. Этот ордонанс касался и артиллерии, но дело в том, что артиллерийским офицером мог быть лишь образованный человек, что и привело к забавному недоразумению. Аббат Боссю (1730-1814), математик, экзаменовал выпускников военных школ и аттестовал почти только одних простолюдинов. Геральдик Шерен (1762-1799) проверял их родословные и аттестовал одних дворян. Из сотни выпускников нашлось всего пять человек, удовлетворивших обоих экзаменаторов.

Если заговорить о печенегах, то большинство собеседников на основании знаний, полученных из школьных учебников, ответит, что это были злые кочевники, которые постоянно нападали на Древнюю Русь и подло убили князя Святослава. М-да, не густо. И действительно, о печенегах нам известно не слишком много, в основном, информацию о них мы получаем из русских летописей, данных археологических раскопок, а также из немногих упоминаниях о них в книгах средневековых авторов. Больше всего внимания печенегам уделил византийский император Константин VII Багрянородный (905-959, император с 945) в своём сочинении “Об управлении империей”. Установлено, что в начале и середине IX века печенеги кочевали в заволжских степях и в районе Приаралья, вступая в сложные контакты с другими кочевниками – венграми (уграми, мадьярами), гузами, половцами (кипчаками), - так что скорый контакт с Хазарским каганатом был неизбежен. В южнорусских степях печенеги впервые появились в 889 году, вернее, первое упоминание о них относится к этому году. Известно, что печенеги начали своё движение на запад в середине IX века и постоянно вытесняли венгров с занимаемых ими позиций до тех пор, пока венгры в самом конце IX - начале X века не укрепились в Паннонии. Печенеги в свою очередь были вытеснены с южной части хазарских земель племенами гузов (на Руси известны, как торки); часто упоминается, что гузы побили печенегов под влиянием хазарских денег. Произошло это не только по причинам постоянно менявшихся климатических условий в Степи. Печенеги частыми набегами немало досаждали правителям Хазарии, которые в союзе в гузами в 889 году разбили беспокойных соседей и вынудили большую часть печенегов перекочевать в Причерноморские степи, где те и пережили тяжёлое для себя время. Меньшая часть печенегов не нашла в себе сил для переселения, тем более, что в Степи свирепствовала засуха, подчинилась победителям и осталась кочевать среди них, как на это указывает Константин Багрянородный: "...в то время, когда печенеги были выгнаны из своей земли, некоторые из них по своей воле и по взаимному соглашению остались там и стали жить вместе с так называемыми узами и до сих пор находятся между ними". Появившись в южнорусских степях в 889 году, печенеги невольно опять стали соседями своих старых врагов, венгров. Хазары же хотели добить печенегов и для этого заключили союз с Византией; у Константинополя, в свою очередь, были напряжённые отношения с болгарами. В результате, решили привлечь ещё венгров, и 893 году союзные силы начали военные действия против болгар и заключивших с ними союз печенегов. К всеобщему удивлению большая коалиция потерпела чувствительное поражение, и особенно сильно пострадал хазарский экспедиционный корпус. На следующий год император Лев VI (866-912, император с 886) на своих кораблях переправил венгров через Дунай, и с их помощью удалось разбить болгар. Князь Симеон I (864-927, правил с 893) запросил мира, но не простил венграм такого коварства. Когда весной 897 года отряды венгров отправились в очередной набег за добычей, болгары и печенеги напали на беззащитные стойбища венгров. Во многих стойбищах они вырезали всех остававшихся мужчин и детей мужского пола, всех стариков, старух и младенцев, а сами эти стойбища уничтожили. Вернувшиеся венгры нашли разорённую землю и решили переселяться дальше – такова причина их появления в Паннонии. А печенеги, вытеснив венгров, расширили территорию своих кочевий до нижнего течения Дуная, став, таким образом, ближайшими соседями Руси и Хазарии и войдя в непосредственный контакт с Византией и Болгарией. С Русью и Херсонесом печенеги жили мирно, тем более что торговля с Херсонесом была им очень выгодна. На хазар же у печенегов был нарисован большой зуб. Византия почти сразу же оценила важность новой силы в Северном Причерноморье и старалась завоевать расположение степняков различными богатыми дарами – тканями и золотом. Недаром император Константин Багрянородный поучал своего сына: "Когда император ромеев находится в союзе с печенегами, то ни россы, ни турки [венгры] не могут идти войной на Ромейскую державу, не могут также требовать за сохранение мира больших и чрезмерных денег… опасаясь, что если они [греки] пойдут войной на ромеев, то… печенеги, будучи связаны с императором дружбой и повинуясь его посланиям и подаркам, могут легко напасть на землю россов и турок, поработить их жен и детей и опустошить их страну". Также и болгары "употребляют много усилий и труда, чтобы быть в мире и согласии с печенегами". Только живущие на Яике гузы "могут воевать печенегов". Печенеги, судя по сохранившимся этнонимам и топонимам, были тюрками, и антропологически мало отличались от темноволосых южных русов. За долгие годы мирного сосуществования многие русские люди овладели языком своих соседей, так что во время осады Киева в 969 году легко нашёлся отрок, владевший языком печенегов и внешне от них совсем не отличавшийся. Путешественник Ибн-Фадлан встречался с печенегами в начале X века и так пишет о них: "Они — тёмные брюнеты с совершен¬но бритыми бородами, бедны в противоположность гузам..." В середине X века византийцы уже хорошо знали печенегов (они называли их пачинакиты), и император Константин VII Багрянородный дал довольно подробное описание этого племени: "Да будет известно, что пачинакиты имели место своего обитания на реке Атил, а также на реке Геих, будучи соседями и хазар, и так называемых узов. Однако пятьдесят лет назад упомянутые узы, вступив в соглашение с хазарами и пойдя войною на пачинакитов, одолели их и изгнали из собственной их страны, и владеют ею до нынешних времён так называемые узы. Пачинакиты же, обратясь в бегство, бродили, выискивая место для своего поселения. Достигнув земли, которой они обладают и ныне, обнаружив в ней турок [венгров], победив их в войне и вытеснив, они изгнали их, поселились здесь и владеют этой страной, как сказано, вплоть до сего дня в течение пятидесяти пяти лет. Да будет ведомо, что вся Пачинакия делится на восемь фем, имея столько же великих архонтов. А фемы таковы: название первой фемы Иртим, второй – Цур, третьей – Гила, четвёртой – Хулпен, пятой – Харавой, шестой – Талмой, седьмой – Хопон, восьмой – Цопон..." Власть в каждом племени (феме) переходила не от отца к сыну, а к одному из двоюродных братьев или их детям, но никто не мог получить власть, не являясь членом племени. Подробно пишет Константин Багрянородный и о местах расселения печенегов: "Должно знать, что четыре рода пачинакитов, а именно: фема Куарцицур, фема Сирукалпен, фема Вороталмой и фема Вулацопон расположены по ту сторону реки Днепра по направлению к краям более восточным и северным, напротив Узии, Хазарии, Алании, Херсона и прочих климатов. Остальные же четыре рода располагаются по сю сторону Днепра, по направлению к более западным и северным краям, а именно: фема Гиазихопон соседит с Булгарией, фема Нижней Гилы соседит с Туркией [Венгрией], фема Харавой соседит с Росией, а фема Иавдиертим соседит с подплатёжными России местностями, с ультинами, дервленинами, лезанинами и прочими славянами. Пачинакия отстоит от Узии и Хазарии на пять дней пути, от Алании – на шесть дней, от Мордии – на десять дней, от России – на один день, от Туркии – на четыре дня, от Булгарии – на полдня, и Херсону она очень близка, а к Босфору ещё ближе". Легко понять, что кочевья печенегов располагались по-соседству с землями полян, древлян, уличей и волынян. Однако несколько десятилетий русские и печенеги уживались довольно мирно друг с другом. Летопись относит первый контакт русских с печенегами к 915 году (вероятно, до этого времени русские и печенеги мирно сосуществовали и торговали): "Приидоша Печенези первое на Рускую землю и сотворивше мир с Игорем идоша к Дунаю". Высказываются предположения, что русские просто откупились от новых соседей, а летописец об этом стыдливо промолчал, но возможно, что печенеги хотели иметь надёжный тыл во время дальнего похода. История повторилась в 920 году, но более летописи о подобных случаях не упоминают. А вот в 943 году печенеги выступают даже союзниками князя Игоря в его походе на Византию. Союзное войско дошло до низовий Дуная, но византийцы поспешили откупиться от них. Союзники честно поделили добычу, затем русские вернулись домой, а печенеги немного пограбили Болгарию. Мирные отношения между русскими и печенегами сохранялись вплоть до 969 года, то есть 80 лет между ними не было сколько-нибудь крупных военных столкновений. Наоборот, печенеги чаще всего выступали в роли союзников русских, и даже сыграли значительную роль в походе Святослава на Хазарию. Они не только участвовали в разгроме Итиля, но когда в 967 году Святослав отправился на войну с болгарами, печенеги довершали разгром хазар на Нижней Волге и Тереке. Этот факт подтверждают и сведения арабского историка Ибн-Хаукаля. Ситуация переменилась, когда Святослав в 967 году отправился в поход на Болгарию (что на Дунае). Лев Николаевич Гумилёв в своей работе “Древняя Русь и Великая Степь” разделяет печенегов по их кочевьям относительно Днепра на правобережных и левобережных и считает, что вместе со Святославом в поход на Болгарию отправились только правобережные печенеги. При этом не уточняется, что же делали в это время левобережные печенеги. Возможно, что они завершали разгром Хазарского каганата. В 968 году Святослав вёл настолько успешную войну с болгарами на Дунае (в союзе с печенегами и венграми), что в Константинополе забеспокоились. Многие историки считают, что именно с подачи Византии левобережные печенеги в этом же году подошли к Киеву и осадили его. Это было первое проявление агрессивности печенегов против русских.

Битва при Линкольне 2 февраля 1141 г. Король Стефан, конечно же, знал, что Ранульф де Жернон отправился за поддержкой, но он полагал, что по условиям зимнего времени его противники не сумеют достаточно быстро собрать значительные силы. Однако в данный отрезок времени сложилась такая ситуация, которая трагически опрокинула все расчёты короля. Стефан спокойно вёл осаду замка и готовился к решительному штурму. С этой целью он приказал развернуть строительство осадных машин, таранов и приставных лестниц, а также делал большие запасы метательных снарядов. Так как при штурме замка рыцарская кавалерия не слишком нужна, то численность этих подразделений постепенно таяла, и Стефан этому не препятствовал. Королю с середины января стали поступать донесения о том, что его противники собирают силы, и что Роберт Глостер принимает в этом деле активное участие. Но Стефан посчитал, что у него имеется достаточный запас времени, и продолжал спокойно готовиться к штурму замка. Он никак не готовился к сражению, так как не мог представить себе, что его враги соберут силы, достаточные для того, чтобы снять осаду с замка Линкольн. Поэтому и сторожевые разъезды короля действовали в окрестностях Линкольна спустя рукава. Именно такую ситуацию и описывает хронист Ордерик Виталий: "...король ежедневно пренебрегал вестями о наступлении врага и не верил, что они решатся на большое дело, и строил осадные машины и готовился штурмовать замок…" Тем временем, Ранульф де Жернон (граф Честер), и с его подачи Роберт Глостер начали активно собирать войска, призывая в союзники всех недовольных королём. Помимо большого количества рыцарей, мятежникам удалось набрать много пехоты, а также нанять приличный контингент валлийских лучников. Вполне вероятно, что в это же время мятежники связались и с императрицей Матильдой, извещая её о своих ближайших планах. Во всяком случае, следует отметить энергию и скорость, с которой граф Честер сумел организовать для отпора королю достаточно внушительные силы. Только для сбора войска из своих вассалов, из своих друзей, а также рыцарей, обиженных королём, Ранульфу пришлось проделать верхом несколько сотен миль. А ведь он ещё одновременно вёл переговоры с Робертом Глостером, императрицей Матильдой и другими важными лицами государства. Собранное по инициативе Ранульфа де Жернона войско в литературе и источниках называют по-разному. Часто говорят о войске сторонников императрицы Матильды, иногда его называют войском мятежников или войском графов. Последнее название с моей точки зрения не совсем справедливо, так как и на стороне короля Стефана сражались многие графы. Главным же фактором, объединившим этих рыцарей, двигавшихся к Линкольну, была ненависть к королю Стефану Нам точно неизвестно, как армия графов двигалась к Линкольну – единой колонной или отдельными отрядами. Более вероятным представляется второй вариант, по которому союзники соединили свои силы недалеко от Линкольна и внезапно 1 февраля 1241 года появились у переправы через канал Фоссдайк (Foss Dyke), недалеко от того места, где канал соединяется с рекой Уитем (Withem). Внезапно появившиеся рыцари легко опрокинули сторожевой дозор, который присматривал за переправой, что позволило армии графов спокойно переправиться на другой берег канала и выйти к стенам города Линкольна. Для короля Стефана появление вражеской армии было полной неожиданностью, но он и тут не стал готовиться к немедленному сражению, так как считал, что армия его врагов после долгого перехода нуждается хоть в кратковременном отдыхе. Однако графы Глостер и Честер настраивали свои войска на немедленное сражение. Они справедливо полагали, что находятся на вражеской территории, где не смогут найти для своей армии ни укрытий, ни запасов продовольствия. Поэтому армия графов в боевом порядке утром 2 февраля выдвинулась к Линкольну. Король же, получив известия о появлении противника, выслал отряд для защиты переправы через Фоссдайк (это решение короля явно запоздало и показывает, что он уже плохо ориентировался в сложившейся ситуации) и созвал военный совет. Мнения командиров королевской армии разделились. Часть из них советовала королю оставить сильный отряд для защиты города Линкольна, а с остальными силами отойти, собрать сильную армию и покарать мятежников. Они полагали, что армия для осады замка и армия для полевого сражения – это совершенно разные вещи. Другие командиры обращали внимание короля на то, что на 2 февраля приходится праздник Сретения, а потому следует заключить с противником перемирие и провести сражение несколько позже. Король Стефан был храбрым воином, но неважным стратегом. Он отклонил все подобные советы своих командиров и приказал готовить армию к сражению. Похоже было на то, что он приказал готовить к сражению и те части, которые непосредственно занимались осадой замка. Перед тем как описать построение армий противников замечу, что войско мятежников, то есть сторонников императрицы Матильды рвалось в бой, а у армии короля такого настроя не было. И вы, уважаемые читатели, скоро поймёте, почему. Численность армий противоборствующих сторон установить не удаётся даже приблизительно из-за противоречивости источников, однако большинство мнений склоняется к тому, что у короля было значительное преимущество как в рыцарях, так и в пехоте. Предполагается, что в сражении с обеих сторон участвовало не более восьми тысяч человек. Большинство же историков считают разумными значительно меньшие числа. Армия короля заняла более выгодное положение, расположившись на пологом спуске, начинавшемся сразу у городских стен. Она приняла традиционное построение, разделившись на три части. Король Стефан располагался в центре своих позиций. Он сражался в пешем строю и приказал спешиться своим рыцарям. Там же в центре расположилось и городское ополчение Линкольна. Правый флаг образовывала рыцарская конница, состоявшая из отрядов графа Ричмонда, графа Вустера (Галерана де Бомона), графа Норфолка и нескольких других. На левом фланге располагались фламандские наёмники Вильгельма Ипрского и отряд графа Вильгельма Омальского (1115-1179). Единого командования в королевской армии не было; так как сам король сражался пешим в первых рядах своей армии, то командующим неофициально считался Галеран де Бомон (граф Вустер). Но у других графов было своё мнение на это счёт. Кстати! В русскоязычной Википедии есть статья под названием “Битва при Линкольне”. Там говорится, что королевскими войсками командовали Галеран де Бомон, граф де Мёлан и граф Вустер. Sic! Дело в том, что все три названных персоны в 1241 году были одним и тем же человеком. Я попытался отредактировать данное место статьи в Википедии, но мне это почему-то не удалось – правка не прошла. Может быть, кто-нибудь из читателей возьмётся за это благородное дело. Хронист Генрих Хантингдонский (1090-1155) так описывает построение королевской армии: "Сам он [король] был пешим, и он поставил кругом себя плотно скучившееся войско рыцарей, чьих лошадей увели, и поместил графов с их людьми двумя полками [на флангах], дабы сражаться верхом. Но эти конные отряды были очень невелики, ибо ложные и искусственные графы привели немного воинов с собой. Королевский полк был наибольшим, хотя был он отмечен лишь одним знаменем, а именно принадлежавшим самому королю". Чуть дальше этот хронист прямо обвинит графов, сражавшихся на стороне короля в измене. Ему вторит и хронист Ордерик Виталий, который безосновательно утверждает, что "...некоторые из магнатов присоединились к королю лишь с горсточкой людей и услали большую часть своих вассалов, дабы добиться победы для своих противников. Этим они изменили своей присяге своему господину и справедливо могут быть осуждены как лжесвидетели и изменники". Хронисты зря обвиняют графов. Ведь при осаде замка конные рыцари не очень нужны. Нужны специалисты по осадным работам, нужны штурмовые отряды пехоты. А рыцари?.. Вот за более чем месячную осаду вассалы короля и сочли возможным распустить по домам часть своего рыцарского воинства, но ведь все прямые вассалы короля остались с ним. Ни один из графов или командиров отрядов не покинул короля, и все они принимали деятельное участие в подготовке к штурму замка, а потом и в сражении. Армия мятежников (сторонников императрицы Матильды) выстроилась напротив армии короля тоже в три части. Центральным отрядом командовал Ранульф де Жернон, который стремился поквитаться с королём. На правом фланге расположили валлийских лучников и наёмную пехоту. А левый фланг... Вот левый-то фланг и был главной ударной силой армии мятежников, так как там расположились так называемые “безземельные” рыцари, то есть те, кто был лишён своих владений королём Стефаном из-за поддержки императрицы Матильды или по каким другим причинам. Но был у мятежников ещё и достаточно сильный арьергард, которым командовал Роберт Глостер. Именно он и осуществлял общее руководство войсками мятежников во время этого сражения. Теперь вы достаточно ясно представляете себе состав армий сражающихся сторон. За что же было сражаться королевским рыцарям? Грабить было некого, так как ценного обоза у мятежников не было, да и большинство рыцарей в том войске никакой ценности с точки зрения выкупа не представляли – они же были “безземельными”. Как в точности происходило сражение 2 февраля 1141 г. установить совершенно невозможно из-за скудости и противоречивости источников. Даже проведя критический анализ всех источников можно лишь приблизительно восстановить ход сражения.

Король предполагал, что герцог Мединасели остался на острове Джерба и руководит обороной форта. Поэтому он объявил, что обязан помочь защитникам форта, так как они верно служат короне – мол, это его святой долг и т.п. И действительно, началась подготовка к новому походу на Джербу. Филипп II предполагал собрать в Мессине новый большой флот: 64 галеры, не считая транспортных судов, и погрузить на борт 14000 солдат, набранных в Италии. В Генуе следовало собрать большой груз пшеницы, для обеспечения всего этого воинства сухарями и галетами. Все эти приготовления были внезапно отменены самим королём уже 15 июня, так как 13 июня он получил сообщение от дона Гарсиа де Толедо из Барселоны о том, что герцогу Мединасели удалось благополучно вернуться на Сицилию. Причину отмены своих предыдущих распоряжений Филипп II объяснил тем, что по его сведениям у защитников форта имеются запасы продовольствия на восемь месяцев, а у турок – всего на два. Поэтому турки скоро сами снимут осаду, и никакой нужды в подготовке новой экспедиции на Джербу нет. А тем временем... Престарелый Анреа Дориа (1466-1560) сделал свой последний вклад в борьбу с мусульманами и посоветовал Филиппу II провести отвлекающую операцию в Леванте небольшим количеством судов. Это могло бы отвлечь турецкий флот на некоторое время из восточной части Средиземного моря. Вернувшийся на Сицилию герцог Мединасели активно взялся за строительство новых кораблей. Еще в апреле месяце на воду было спущено шесть галер, но к началу экспедиции на Джербу их просто не успели оснастить. Теперь же на верфях острова заложили ещё семь галер. И это были только первые шаги к восстановлению морского могущества Испании. Наконец, “проснулись” и французы. 25 июня 1560 года, через десять дней после того как была отменена новая экспедиция на Джербу, французский посол передал Филиппу II предложение о возможности выделения в распоряжение испанцев некоторого количества галер из Марселя, и даже войск. Герцог Альба в сентябре ехидно прокомментировал эту акцию французского правительства в письме к Филиппу II: "За последнее время, когда мы потерпели поражение при Джербе, мы ни разу не решались попросить [у французов] их галеры для участия в спасательной экспедиции, которую тогда планировало Ваше Величество, ибо неоднократно пытаясь прозондировать почву, я так и не почувствовал с их стороны такой предрасположенности, чтобы посоветовать Вашему Величеству обратиться с этой просьбой. Время прошло... и когда они увидели, что их помощь не нужна, их посол явился ко мне и сказал, что, если галеры потребуются, то они будут снаряжены". Французы, конечно же, были христианами, но они не хотели лишаться своих мусульманских союзников для борьбы с могущественной Испанией. Мы что-то позабыли о фактически брошенном на произвол судьбы испанском гарнизоне на Джербе. Командовал солдатами опытный и храбрый генерал Альваро де Санде (я уже упоминал его имя), который сумел наладить оборону форта и даже подавал на Сицилию вести о положении своих войск. Вести, впрочем, были не самыми обнадёживающими. Испанцы попытались создать для турок видимость подготовки новой экспедиции на Джербу, но правду утаить не удалось. Впрочем, сами турки не очень стремились к активным действиям на Джербе, так как в их лагере свирепствовали болезни. Курьер Пиале-паши, посланный в Стамбул, сообщил, что турецкие командиры не очень верят в возможность захвата форта. Вроде бы и в Стамбуле сейчас было не до Джербы, так как в Персии укрывался и находил поддержку мятежный Баязид, непокорный сын Сулеймана I. Турки на Джербе не спешили со штурмом форта, ограничившись только усилением блокады, но и это принесло свои плоды. Последнее датированное послание из форта во внешний мир отмечено 11-м июля. Продовольствия в закромах форта было достаточно, но вот с водой начались проблемы, так как у испанцев не было своего источника, а турки захватили и удерживали все близлежащие колодцы. Свои же запасы воды в форте из-за жары стали портиться. Альваро де Санде 29 июля возглавил вылазку своих солдат, предпринятую для пополнения запасов воды, но попал в плен к туркам. Злопыхатели генерала сразу же стали распространять версию о том, что де Санде пытался попросту бежать с острова. Но тут же возникает вопрос: а на чём? Оставшись без своего командира, гарнизон форта через пару дней сдался туркам. Генерал де Санде 6 августа, уже из плена, написал герцогу Мединасели, что в неудаче обороны форта виноваты солдаты: "Если бы я так же мог полагаться на людей, как когда-то на те войска, которыми я командовал, то мы одержали бы величайшую победу за многие годы". Ожье де Бузбек (1522-1592), посланник Империи в Турции с 1557 по 1562 годы, оставил такой портрет де Санде: "...тучный, страдающий одышкой, склонный к унынию..." Однако эта оценка плохо вяжется с тем генералом, который после своего освобождения из плена опять стал командовать неаполитанским флотом и храбро сражался с турками. Адмирал Д.А. Дориа собрал было флот возле Мальты и собрался атаковать Триполи, но, узнав о падении Джербы, поспешил вернуть свои галеры на оборонительные позиции. И не напрасно. Турки после взятия форта торжественно ввели свои корабли в гавань Триполи, а через несколько дней они продефилировали мимо Мальты и разграбили несколько поселений на южном побережье Сицилии. Вскоре победоносный рейд турецкого флота был остановлен приказом из Стамбула, когда султан потребовал немедленного возвращения кораблей. 1 октября флот Пиале-паши торжественно вошёл в гавань Стамбула, проведя перед султаном длинную вереницу пленников. 1560-й год стал годом наивысшего могущества турок не только в Средиземном море, но и вообще в истории Оттоманской империи. Европейцы полагали, что турецкий флот вернётся на следующий год, и уже подсчитывали свои возможные потери. Ведь мусульманские пираты и так уже настолько осмелели, что их корабли стали появляться у побережья Тосканы, а уж когда в конце декабря 1560 года прошёл слух о том, что в 1561 году турки собираются снарядить флот из 120 галер, то дерзкие набеги алжирцев продолжались и в условиях плохой погоды. Испанские власти вынуждены были ввести на средиземноморском побережье Испании и в Италии режим чрезвычайного положения из-за постоянной угрозы набегов североафриканских пиратов. А ведь весной ожидалось появление турецкого флота... В таких условиях ближайшие советники Филиппа II стали подавать ему прямо противоположные советы. Герцог Альба рекомендовал королю усилить береговые укрепления, в том числе и на островах, а также провести дополнительный набор в армию. Герцог Мединасели в свою очередь, едва вырвавшись из турецкой блокады, уже 9 июля писал королю: "Нужно извлечь силу из нашей слабости, и пускай Ваше Величество продаст нас всех с потрохами, меня первого, но оно должно стать хозяином на море. Тогда оно обеспечит покой и безопасность, и защитит своих подданных, иначе всё пойдёт прахом". Как мы уже видели, герцог со своей стороны старался сделать всё возможное для достижения этой цели. Вице-король Сардинии и ряд других авторитетов также призывают короля к восстановлению могущества испанского флота в Средиземном море. Более того, стали раздаваться призывы к восстановлению антитурецкой лиги в союзе с Венецией, при содействии Рима, разумеется. Призывать-то короля, разумеется, намного легче, чем предпринимать конкретные действия, но в условиях острого финансового кризиса, летнего неурожая и свирепствовавшей во многих государствах чумы, перспективы на 1561 год вырисовывались просто ужасные. А в начале 1561 года и из Турции стали поступать грозные вести: султан собирает громадный флот, с Персией заключено очередное перемирие и турецкая армия возвращается на родину. Герцог Мединасели 11 февраля полагает, что испанские владения в Северной Африке находятся под угрозой турецкого нашествия. 30 марта 1561 года на Корфу "увидели" громадный турецкий флот (не менее 100 галер), направляющийся к Триполи. Адмирал Дориа немедленно привёл в боевую готовность все имеющиеся в его распоряжении корабли. Но уже в начале апреля стали поступать первые сообщения о том, что турецкий флот планирует в этом году лишь экспедицию по защите побережья Леванта. И всё. Сообщения о таких планах турок множились, но лишь в июне христиане убедились в их достоверности и начали сворачивать оборонительные мероприятия. В Неаполе это сделали лишь в августе, а в Испании – и вовсе в сентябре. И действительно, турецкий флот из сорока (!) галер вышел из Стамбула в начале июля, дошёл до Модона, и 19 августа отправился обратно. Объяснить такую пассивность турок очень трудно, но это событие породило в Европе множество различных слухов. Аналогичную пассивность турецкий флот проявлял и течение следующих трёх лет, но это уже никого не удивляло. Более того, в 1562 году султан продлил перемирие с Империей и за выкуп освободил несколько знатных испанских военачальников, в их числе оказались Альваро де Сенде и Санчо де Лейва. Султану пока был нужен мир на западе, чтобы решить свои внутренние проблемы, связанные со сменой министров, Персией и поведением сыновей. Так что ближайшие пару лет турецкий флот был озабочен охраной Архипелага и побережья Леванта. Итак, турки подарили христианам четыре спокойных года, которые помогли испанцам восстановить свою мощь, и они провели их, в основном, в борьбе с пиратами. В 1565 году ситуация изменилась, но это уже совсем другая история...

На северо-востоке Германии, в городке Деммин есть небольшой музей, в этом музее есть один документ, совершенно ужасающий своим содержанием. 28 страниц исписанных именами – напротив них дата и причина смерти. Попробуйте выбрать фамилию просто тыкнув пальцем в лист: Гаут, Шуберт (мать и дочь), Райназ (мать и дочь) – напротив одна и та же дата – 8 мая 1945 года. Последние месяцы второй мировой. Победа, о которой так часто говорил Гитлер, кажется абсолютно нереальной (если вообще кто-нибудь думает о победе). Жители Деммина, население которого на тот момент составляло пятнадцать тысяч человек, решают покончить с собой, нежели жить в мире, управляемом не нацистами. Это было самое массовое самоубийство в истории Германии. Барбель Шрайнер, на тот момент ей было шесть лет, вспоминает, как чуть не стала жертвой массового безумия: «Я все еще помню реки, красные от крови. Если бы мой брат не остановил маму, она бы утопила нас обоих» – рассказывает она срывающимся голосом. Произошедшее в Деммине ужасно, но это не был единичный случай. Что еще ужаснее. Волна самоубийств прошла по Германии с января по май 1945 года. Точных цифр не существует, однако по подсчетам различных историков решение самим уйти из жизни приняли от десяти до ста тысяч человек. Частично это случилось потому, что, когда родители решали уйти из жизни, у их детей не было выбора. Так, например, поступил и Геббельс: он вместе с женой отравил своих шестерых детей. Историк Флориан Хубер, занимавшийся этой историей массового самоубийства, выпустил книгу «Дитя, пообещай мне застрелиться» (пер. автора), в которой подробно разбирает произошедшее. «На протяжении многих лет я учил историю и никогда не слышал об этом трагическом эпизоде. Однажды я увидел в книге сноску, в которой упоминалась та самая волна суицидов в последние месяцы войны, и я решил изучить эту тему» – рассказал Хубер в одном из своих интервью. К нему же мы и обратились с вопросом: «Что же заставило этих людей совершить самоубийство? Почему они стреляли в себя, вешались на деревьях и топились в реках? Что это? Боязнь репрессий победителей? Нацистский фанатизм? Или чувство вины за 12 лет национал-социализма и за 6 лет войны?» На что Хубер ответил следующее: «В этом случае, все эти факторы смешались в одно. Плюс наложился еще и психологический эффект, что сделало суицид почти инфекцией. Например, если вы, сидя в кафе, увидите, как все вдруг начинают убивать себя, то, возможно, и вы совершите суицид». Волна самоубийств прошла по всей Германии. Однако почему же сильнее всего она задела такие районы, как Деммин (на востоке страны)? Объяснение этому очень простое – география, превращающая такие городки в ловушку, из которой невозможно выбраться. Событие произошло после того, как советские войска начали штурм города. Деммин был расположен между реками Пене и Толлензе и, как только советские войска начали вытеснять нацистов, раздался звонок от высшего командования с приказом взорвать мосты. Таким образом жители оказались заперты в черте города без путей отступления. Боясь ярости русских, около 1200-2500 жителей города Деммин покончили жизнь самоубийством. Некоторые матери бросали своих детей в ледяную воду двух рек, прежде чем прыгать вслед за ними. Когда Красная армия входила в город, жители Деммина впали в панику настолько, что очистка рек от тел длилась с мая по июль того же года, а некоторые очевидцы помнят, как все деревья были увешаны самоубийцами… Деммин был, наверное, самым ужасным массовым актом суицида в 1945 году, однако не единственным. В Берлине было зарегистрировано 7000 актов, четыре тысячи из которых произошли в апреле. Хубер в своей книге собирает случаи, когда самоубийство совершалось во имя идей национал-социализма. Например, история профессора Йоханесса и его жены. В 1937 году профессор начал писать дневник, в котором было все, что с ним происходило за все восемь лет – 9 мая 1945 года появилась последняя запись: «Кризис закончен. Орудия затихли». В тот же день Йоханесс застрелил свою жену, а затем пустил пулю себе в голову, перед этим оставив запись: «Кто будет помнить нас? Кто знал, как нам стоит поступить? Был ли какой-то смысл в этом всем?»

Сдержанный декабрист Не все декабристы активно закладывали своих товарищей на следствии. Исследователи утверждают, что в своей бригаде Волконский к участию в тайном обществе привлек 17 офицеров, но из них был арестован только один, штабс-капитан Иван Федорович Фохт, и то из-за своей неосторожности. Остальные благодаря сдержанности Волконского ускользнули от глаз следственной комиссии. Лента за убийство На очной ставке Пестеля и Волконского присутствовал граф Павел Васильевич Голенищев-Кутузов (1772-1843), один из убийц императора Павла. В один из моментов граф не удержался и сказал: "Удивляюсь, господа, как вы могли решиться на такое ужасное дело, как цареубийство?" Пестель тут же ответил: "Удивляюсь удивлению именно Вашего превосходительства, Вы должны знать лучше нас, что это был бы не первый случай". Граф побледнел и позеленел, а Пестель повернулся к остальным членам комиссии и добавил: "Случалось, что у нас в России за это жаловали Андреевские ленты!" Хочу на трон! В ночь убийства императора Павла его жене Марии Федоровне, горько оплакивавшей смерть своего мужа, пришла в голову мысль, что чем она хуже Екатерины, да и прав на престол у нее не меньше. Мария Федоровна стала кричать: "Ich will regieren!" ("Я хочу царствовать!") Но ее удалось быстро успокоить - говорят, что просто парой оплеух. Хладнокровная Ливенша В эту ночь редкое хладнокровие проявила Шарлота Карловна Ливен, которая была воспитательницей дочерей и младших сыновей Павла. Она разбудила и одела Марию, Екатерину и Анну, пятилетнего Николая и трехлетнего Михаила, велела заложить карету, вытребовала себе конвой и перевезла всех детей в Зимний дворец, куда в ту же ночь было перенесено и пребывание двора. С этого времени Шарлота Карловна стала чуть ли не членом императорской фамилии, а великие княжны целовали ей руку. Она совсем не церемонилась со своими воспитанниками и могла сказать Николаю Павловичу перед его восшествием на престол: "Nicolas, vous ne faites que des betises! Tout le monde vous deteste". ("Николай, Вы делаете только глупости! Вас все ненавидят".) Ливенша, как ее называли при дворе, имела в виду, что Николай так командовал гвардейским корпусом, что почти все офицеры его ненавидели. Дать! Потемкин однажды послал своего ординарца, чтобы тот взял из казенного места 100 тысяч рублей. Чиновники не осмелились дать такую сумму без письменного вида и прислали Светлейшему о том соответствующую бумагу. На братной стороне этого отношения Потемкин собственноручно начертал: "Дать, е...на мать". Кофе для Платоши Когда М.И. Кутузов в 1794 году вернулся из Константинополя, Платон Зубов поручал ему приготовление кофе по-турецки и заставлял его приносить себе по утрам чашку кофе. Задолго до декабристов Михаил Гаврилович Головкин возвысился еще при Анне Иоанновне, а в недолгое правление Анны Леопольдовны был даже назначен вице-канцлером (внутренних дел). При восшествии на престол Елизаветы Петровны в 1741 году он был арестован, судим как государственный преступник и приговорен к смертной казни. Императрица заменила казнь ссылкой в Якутскую область. Его жене, Екатерине Ивановне, урожденной Ромодановской, было позволено остаться при всех своих правах и сохранить звание статс-дамы. Графиня отказалась и заявила: "Любила мужа в счастье, люблю его и в несчастье. И одной милости прошу, чтобы с ним быть неразлучно". Четырнадцать лет она прожила с мужем в якутской глуши, но ни разу при муже не заплакала, не пожалела о прошлом, и даже сумела излечить его от подагры.

Победа у Нового Орлеана Тем временем закончились войны с Наполеоном, и англичане смогли бросить дополнительные силы на борьбу с США. Джексон со своими отрядами расположился в Новом Орлеане. Неожиданно он узнал, что значительные силы англичан, около 10000 человек, находятся уже в восьми километрах от города, а в его распоряжении было всего тысяча регулярных войск и две тысячи милиционеров. При получении известия Джексон ударил кулаком по столу и вскричал: "Именем Всевышнего, они не должны спать на нашей земле! Мы дадим им бой сегодня же". Через два часа американцы выступили в поход и в семь часов вечера атаковали ничего не подозревавших англичан. Англичане были деморализованы и в рукопашном бою понесли большие потери, но главное было в том, что американцы захватили в плен того самого английского майора, который сжег Капитолий в Вашингтон-Сити. Затем Джексон отвел свои войска и организовал оборону. Очень хорошо организовал, как выяснилось впоследствии. 28 декабря и 1 января 1815 года англичане произвели две пробные атаки на позиции американцев, но основное наступление началось 6 января. Английский генерал Пэкинхэм выпустил голубую ракету, и английские цепи двинулись вперед. Американцы открыли по ним огонь из своих пушек и ружей. Они так быстро перезаряжали свои ружья и так метко стреляли, что не более сотни английских солдат сумели добраться до дамбы, за которой укрывались американцы, чтобы погибнуть на ней. Через полтора часа англичане отступили. Их дух был сломлен мужеством обороняющихся. Англичане потеряли более 700 человек убитыми, тысячу четыреста ранеными и более 500 человек сдались в плен. Погибли два генерала и множество офицеров. Когда уцелевшие англичане поднимались из груд мертвецов, Джексон промолвил: "Никогда не представлял себе столь страшной картины воскресения из мертвых". Разбитые англичане грузились на корабли, а генерал Джексон решил не преследовать их и не препятствовать погрузке на суда. Раненый генерал Кин прислал Джексону записку, в которой просил за вознаграждение вернуть его боевую саблю, потерянную на поле сражения. Джексон вернул Кину саблю вместе с запиской, в которой выражал сожаление по поводу несчастья, постигшего отважных английских солдат, павших на поле боя. Потери американцев составили 8 человек убитыми и 13 ранеными. Это была триумфальная победа. Она бы могла оказать решающее влияние на весь дальнейший ход войны: еще бы, были повержены победители самого Наполеона. Но дело было в том, что еще 24 декабря 1814 года в Генте (Бельгия) был заключен унизительный для СЩА мирный договор с Англией. Просто сообщение о нем еще не достигло сражающихся. Эта победа не оказала никакого влияния на мирный договор, т.к. время ушло, но моральный дух нации просто воспрянул. Известие об этой победе буквально захлестнуло страну волнами восторга, еще бы, наконец-то одержана крупная победа над ненавистными англичанами, и это было сделано на фоне унизительного для США Гентского договора. Три года сплошных поражений были завершены блистательной победой. Кроме того, в стране появился долгожданный герой национального масштаба. Путь к национальному примирению Популярность Джэксона в стране была так велика, что многие задумались о выдвижении его кандидатуры на пост президента США. Это шло вразрез с планами вирджинской верхушки, у которой опять был свой кандидат. Для того, чтобы прозондировать почву в Нэшвилл якобы для чествования Джексона прибыл Томас Джефферсон. Ведь не президента же Мэдисона было присылать в это захолустье. Джексон понял цель визита третьего президента и решил не ввязываться в борьбу с вирджиской мафией. На банкете в честь Джексона Джефферсон провозгласил тост в честь героя дня: "Честь и хвала тем, кто возвысил достоинство страны". Триста человек в банкетном зале присоединились к этой здравнице. Затем встал Эндрю Джексон, который улыбнулся Джефферсону и провозгласил: "За Джеймса Монро, военного министра!" В зале началось настоящее столпотворение. Ведь этими словами Джексон дал понять, что не будет участвовать в президентских выборах 1816 года и официально выдвигает Монро на пост президента США. Это был шаг к национальному примирению, т.к. серьезных соперников у Монро теперь не было. Захват Флориды В 1817 году войска под командованием Джексона вели боевые действия против племени семинолов во Флориде и практически захватили весь полуостров. Джексон опасался, что через эту слабо контролируемую испанцами территорию по США могут нанести удар англичане, и основания для такой тревоги у него были. Англичане вооружали семинолов, а их офицеры командовали отрядами индейцев. Двух из них Джексон захватил в плен и казнил. Захват Флориды и казнь англичан вызвали злобный вой в не только в европейской прессе, но, как ни странно, и в американских газетах. Но на защиту Джексона и его курса открыто встал государственный секретарь Джон Куинси Адамс. Вопли в США стихли, а президент Монро с извинениями возвратил испанцам Флориду. Однако секретные переговоры о покупке этого штата все равно продолжались. В феврале 1819 года был подписан договор о передаче Флориды от Испании к США, но ратифицирован этот договор был только через два года.

Многие историки полагают, что если бы герцог Мединасели немедленно атаковал Триполи, то гарнизон города, состоявший из 400 турок, не выдержал бы атаки испанцев. Так немного позднее утверждал и сам герцог Мединасели. Но ведь до Триполи было 120 км; и как туда добираться – по суше или морем? Пока же объединившийся флот из-за непогоды застрял на отмелях возле Зуары и проторчал там до 2 марта. В этот день герцог Мединасели приказал флоту двигаться на Джербу. Ведь теперь в Триполи засел уже сам Драгут, и с ним было уже 1500 турок. Поэтому герцог всё-таки предпочёл захватить богатый скотом и растительным маслом остров Джербу. В конце концов, таков был и приказ короля. 7 марта испанский экспедиционный корпус начал высадку на острове Джерба, которая происходила на удивление спокойно. Герцог категорически запретил своим солдатам грабить местное население и велел им всё необходимое покупать только за наличные. Следует заметить, что продовольствие на остров для испанцев доставляли уже знакомый нам Шаббия из Кайруана и Хафсиды из Туниса. За несколько дней испанцы полностью заняли весь остров и стали его “осваивать”. Солдаты начали строить на северном берегу острова форт, а местные жители им не мешали. Но и не оказывали почти никакой помощи, а со строительными материалами на острове были трудности. Тем временем, владельцы и капитаны судов начали производить на острове внушительные закупки различных товаров, пользуясь дешевизной местного рынка. Покупалось растительное масло, шерсть, лошади, кожи, даже верблюды... В начале апреля 1560 года вице-король Неаполя де Рибера получил очень тревожные донесения из Леванта. Его информаторы сообщили, что в этом году турецкая эскадра выйдет в море гораздо раньше, чем это происходило обычно. Вице-король Неаполя обратился к Филиппу II с предложением собрать испанские галеры в Мессине: даже если они не смогут дать туркам решительное сражение, то, по крайней мере, помешают высадке десантов и орудий. Де Рибера также попросил герцога Мединасели вернуть ему итальянских солдат, которых он отправил герцогу раньше. Пытаясь ускорить сбор сил, де Рибера 21 апреля сообщает королю, что если герцог Мединасели не вернёт ему пехотинцев, то он будет вынужден проводить новый набор солдат в Италии, а это повлечёт за собой дополнительные расходы. Вице-король бил в чувствительную точку, так как знал о плачевном состоянии финансов в государстве. Он также добавляет ещё один аргумент: "Я предупредил [герцога Мединасели], что, на мой взгляд, не стоит дожидаться, пока придёт турецкий флот, в то время как силы Вашего Величества заняты на строительстве возводимого в Джербе форта". В конце апреля разведчики доносят де Рибере о том, что турецкий флот собирается идти в сторону Триполи, а 13 мая приходит достоверное известие о том, что турецкие корабли вышли из порта Медон, что находится на самом юго-западе Пелопоннеса. Приходится признать, что в 1560 году турецкий флот действовал очень стремительно. Де Рибера послал срочные сообщения о появлении турок на Сицилию и отправил быстроходный фрегат на Джербу. Короля Филиппа II он в тот же день предостерегает: "Я полагаю, что эскадра Вашего Величества подвергается немалой опасности". В послании от 16 мая де Рибера сообщает, что турецкий флот видели близ острова Закинф. Но все эти действия вице-короля Неаполя запоздали – на Джербе всё уже было закончено. Турецким флотом из 86 боевых кораблей в этой экспедиции командовал выдающийся адмирал Пиале-паша (1515-1578). Он задал такой темп продвижения своих судов, что информация о положении турецкого флота в большинстве случаев не могла опередить сам флот. Расстояние от Стамбула до Джербы корабли Пиале-паши преодолели за рекордный срок в двадцать дней. Герцог Мединасели ожидал увидеть турок в середине июня, а они появились у Джербы 11 мая! У герцога Мединасели ещё был шанс спасти свой флот, ведь 10 мая в Джербу прибыл мальтийский фрегат с сообщением о том, что турки уже рядом: их видели возле Мальты 8 мая. Но благородный олень, простите, я хотел сказать, герцог... Так вот, этот герцог решил спасти немецких и итальянских пехотинцев, но только потерял на этом время. Утром 11 мая турецкие корабли подошли к Джербе, и Пиале-паша сразу же начал высадку своего экспедиционного корпуса на остров. Оказавшиеся на берегу турецкие солдаты сразу же бросались в бой, атакуя грузившихся на корабли христиан. С другой стороны, боевые корабли турок не только прикрывали высадку десанта; нет, они одновременно напали и на совершенно неподготовленные к сражению корабли испанцев. Среди христианского воинства сразу же началась сильнейшая паника, а ситуацию только усугубили горы ценных товаров, которые были накуплены за последний месяц. Некоторые современники позднее утверждали, что именно эти товары и стали причиной гибели испанского воинства. Никто не хотел сражаться. Каждый думал только о том, чтобы забраться на какой-нибудь корабль и, желательно, со своими грузами. Часть этих товаров была погружена на корабли ещё раньше, а товары с береговых складов капитаны попытались ночью доставить себе на борт. Эти манёвры торгашей встретили решительный отпор по стороны солдат, любой ценой рвавшихся на корабли. Солдаты не пропускали грузы на корабли, а товары, уже оказавшиеся там, начали выкидывать за борт. Выкидывалось буквально всё: тюки с шерстью, кипы кож, кувшины с маслом, выбрасывали за борт даже лошадей и верблюдов. Между солдатами, с одной стороны, и владельцами грузов, капитанами и командами судов – с другой, начались столкновения. В такой обстановке приказ герцога о погрузке пехотинцев никто и не подумал выполнять в полном объёме, тем более что никакого плана эвакуации солдат просто не существовало. Не желая испытывать судьбу, испанские корабли начали покидать Джербу, оказавшуюся столь негостеприимной. Первыми бежали наёмные корабли, чьи владельцы были больше всего заинтересованы в спасении своих капиталов. Не вступая в сражение с турками, они попытались вырваться в море, и многим частным кораблям это удалось. Гораздо хуже обстояло дело с кораблями регулярного флота, которые не смогли уклониться от сражения и попали под сильный удар превосходящих сил противника. Турки успешно топили одну христианскую галеру за другой, которые почти и не пытались оказать им хоть какое-нибудь организованное сопротивление. Пиале-паша, правда, слишком увлёкся истреблением испанских галер, так что позволил ускользнуть довольно большому количеству мелких судов христиан. По приблизительным оценкам испанцы потеряли в этом сражении 28-30 галер, то есть более половины своего флота, и не менее 9000 человек. Следует заметить, что в этом случае большая часть человеческих потерь приходится на гребцов. Однако многие полагают, что потери испанцев в живой силе были значительно больше. О количестве более мелких судов, потерянных христианами, никто особенно и не интересовался. Трудно точно сказать, сколько испанских галер турки потопили (вероятно, большую часть), а сколько захватили; достоверно известно лишь, что сами турки не потеряли в этом сражении ни одной галеры; у них потонули лишь несколько галиотов, а потери в живой силе составили около тысячи человек. Новость о сильном поражении испанцев на Джербе начала распространяться по Европе буквально сразу же после того, как первые суденышки христиан достигли Сицилии. Однако первые достоверные сведения о произошедшей катастрофе и подробности о самом сражении были получены в Неаполе 18 мая, когда туда рано утром прибыли первые пять уцелевших галер. Позднее стали прибывать и другие, в основном, более мелкие корабли, на которых, однако, удалось спастись и адмиралу Джованни Андреа Дориа, и вице-королю Сицилии герцогу Мединасели. На острове осталось несколько тысяч солдат, - считается, что около трёх тысяч, но, возможно, что и больше, - которые поспешили укрыться в только что выстроенном форте. По свидетельству современников, запасов продовольствия солдатам должно было хватить почти на целый год. Продовольствия, но не воды. В трагической судьбе защитников этого форта одну из главных ролей сыграло не слишком удачное место для его сооружения. Этот форт построили на месте старого замка, и герцог Мединасели одобрил выбор своих советников, хотя многие командиры советовали возвести форт в бухте, где высадились испанские войска. Тогда новый форт был бы обеспечен источником питьевой воды, а рядом располагалась бы достаточно глубокая бухта, через которую в форт было бы легко доставлять продовольствие и подкрепления. Но герцог уже принял своё решение... Король Филипп II узнал о страшном поражении только 2 июня 1560 года, да и это сообщение поступило из Генуи. Королю сообщали о потере 30 галер и 32 более мелких судов; по сведениям из Генуи, спастись удалось только 17 галерам. Эти величины довольно хорошо согласуются с оценками современных историков. О судьбе герцога Мединасели в этом сообщении ничего не говорилось. Филипп II срочно собрал совещание, на котором присутствовали его ближайшие советники, в том числе и герцог Альба (дон Альварес Фернандо де Толедо, 3-й герцог Альба, 1507-1582). Первые принятые меры были направлены на защиту Сицилии. Король решил отправить на остров 5000 пехотинцев, артиллерию и боеприпасы. Кроме того, Филипп II решил назначить вице-королём Сицилии дона Гарсиа Альвареса де Толедо (1514-1577), который в то время был вице-королём Кастилии – ведь король ещё не знал о том, что герцог Мединасели сумел спастись. Одному из своих советников Филипп II поручил прозондировать окружение французского короля Франциска II о возможности одолжить некоторое количество кораблей. Надежды на благоприятный ответ было мало, поэтому Филипп II предпочёл действовать неофициально, чтобы не нарваться на прямой отказ.

Солдаты провели выборы военных трибунов, при этом они хотели избрать в качестве военного трибуна и самого Вергиния, но тот отказался, заявив: "Приберегите это ваше решение до лучших времён. И мне, не отмстившему ещё за дочь, не доставит радости почётное званье, и вам в это тревожное для государства время не нужны предводители, заранее вызывающие ненависть. А если я могу быть вам полезен, вы можете воспользоваться мною и в качестве частного лица". Просьбу Вергиния удовлетворили, а старшим среди военных трибунов был выбран Марк Оппий. Тем временем Нумиторий и Ицилий прибыли в другой военный лагерь римлян, которые воевали против сабинян. В этом лагере возле Фиден и так было неспокойно, после того как по приказу децемвира Квинта Фабия предательским ударом в спину во время разведки был убит бывший народный трибун и славный воин Луций Сикций Дентат. Известия, которые привезли из Рима Ицилий и Нумиторий, взбудоражили лагерь, а когда солдаты узнали о том, что их коллеги отвергли власть децемвиров и двинулись на город, они решили последовать их примеру. Солдаты фиденского лагеря взбунтовались бы и раньше, сразу же после убийства Сикция, но они опасались, что более сильное войско, воевавшее против эквов, поддерживает власть децемвиров и легко подавит их бунт. Теперь же, под влиянием речей Ицилия, солдаты изолировали своих командиров, тоже избрали десять военных трибунов и решили присоединиться к своим товарищам на Авентинском холме. Страшим среди своих военных трибунов они избрали Секста Манилия. В Риме солдаты также сложили своё оружие возле храма Дианы и расположились на Авентинском холме возле своих товарищей по оружию. Военные трибуны в помощь себе собрали комитет, в который вошли все центурионы из взбунтовавшихся легионов, чтобы оставаться в более прочной связи с войском. Сенаторы были очень сильно озабочены сложившейся ситуацией, заседали каждый день с утра до самого вечера, но большая часть рабочего времени уходила на взаимные склоки сенаторов. Луций Корнелий от лица децемвиров, командовавших войсками, потребовал, чтобы все взбунтовавшиеся солдаты, которые в нарушение присяги покинули военные лагеря, немедленно вернулись на свои боевые позиции. В этом случае они не понесут никакого наказания, а командиры накажут только зачинщиков бунта. Так как это предложение не учитывало сложившуюся в Риме обстановку, то его серьёзно и не рассматривали. Но время-то шло. Выступавшие сенаторы обвиняли децемвиров и в неудачных военных действиях против эквов и сабинян, и в убийстве доблестного Сикция, и в преступной похоти Аппия Клавдия, которая привела к гибели Вергинии и спровоцировала взрыв всеобщего недовольства существующим положением вещей. Много ещё различных преступлений вменялось в вину децемвирам. Сенаторы Луций Валерий и Марк Гораций отказывались идти к бунтовавшим солдатам, пока децемвиры не сложат свои полномочия. Децемвиры отказывались складывать свои полномочия до тех пор, пока не будут приняты законы, для выработки которых собственно и была создана коллегия децемвиров. Военные трибуны некоторое время наблюдали за бесплодными прениями в сенате, а затем бывший народный трибун Марк Дуилий обратился к войску, располагавшемуся на Авентинском холме. Он сказал, что дело в Сенате не двигается с места из-за пустых разговоров и склок. Сенаторы только тогда осознают случившееся, когда увидят пустой город, и предложил всем плебеям перебраться на Священную гору. Мол, Священная гора напомнит сенаторам о стойкости плебеев в прошлом и убедит их в том, что без восстановления власти народных трибунов согласия в Республике достигнуть уже не удастся. Солдаты дружно одобрили это предложение и войско, покинув Авентинский холм, мирно перебралось на Священную гору, где плебеи расположились лагерем, как и их предки полвека назад. Следом за войском на Священную гору перебрались остальные плебеи, а также женщины и дети, и это шествие сопровождалось плачем и жалобными стенаниями. Рим очень скоро опустел и стал практически беззащитным; в городе оставались лишь немощные старики. Кто-то из сенаторов сказал децемвирам, что в городе теперь осталось больше ликторов, чем простых граждан, и не собираются ли они теперь вершить суд над пустыми домами. Вид пустого города и обвинения сенаторов заставили, наконец, децемвиров сложить свои полномочия, но они умоляли сенаторов, чтобы их уберегли от людской ненависти и не позволили плебеям проливать кровь патрициев. Только после этого Луций Валерий и Марк Гораций отправились на Священную гору к плебеям, чтобы убедить их вернуться в город и согласовать условия их мирного возвращения. Обязательными пунктами этого соглашения были ликвидация власти децемвиров, восстановление власти народных трибунов и право на обжалование решений магистратов перед народом, а также неприкосновенность децемвиров, сложивших свои полномочия. Плебеи с восторгом встретили Валерия и Горация, в которых они видели защитников своих интересов. От имени плебеев выступил Ицилий, который согласился с основными предложениями сенаторов, но он потребовал помилования для всех мятежников, включая их предводителей, и казни всех децемвиров. Луций Валерий ответил, что требования плебеев вполне справедливы, когда они касаются гарантий их свободы, а не права притеснять других, но гнев плебеев он одобрить не может. Ведь, ещё даже не получив свободы, они уже проявляют жестокость и хотят сами господствовать над другими. Он охладил страсти плебеев следующим заявлением: "Неужели никогда не перестанут плебеи Рима казнить патрициев, патриции – плебеев, и мир не водворится в нашем государстве? Вам теперь нужнее щит, чем меч. Более чем достаточным унижением будет для них сделаться простыми гражданами, не нанося и не испытывая ущерба. А если даже когда-нибудь вы захотите внушать страх, то, вернув себе ваших должностных лиц и ваши законы, вы получите в свои руки суды о нас самих и о нашем имуществе. Тогда и будете выносить приговоры, как того потребует каждое дело, а теперь вам довольно возвращения свободы". Валерий и Гораций получили от собрания плебеев разрешение на оглашение в Сенате согласованных условий. Когда децемвиры узнали, что их не будут преследовать, они согласились немедленно сложить свои полномочия. Только Аппий Клавдий сказал, что он знает о своём скором конце, но и он согласился с общим решением своих коллег. Сенат сразу же принял постановление, основными пунктами в котором были: решение о немедленном сложении децемвирами своих полномочий; отказ от преследования военнослужащих, покинувших военные лагеря; поручение верховному понтифику Квинту Фурию как можно быстрее провести выборы народных трибунов. Приняв такое постановление, сенаторы смогли разойтись по домам. Узнав о подобном постановлении Сената, плебеи с радостью вернулись в Рим, где их приветствовали остававшиеся жители города. Все были довольны восстановлением свободы и достижением народного согласия. Сразу же были проведены выборы народных трибунов, и не было ничего удивительного в том, что среди избранных оказались Луций Вергиний, Луций Ицилий и Публий Нумиторий – главные участники истории, связанной с гибелью несчастной Вергинии. Народные трибуны сразу же внесли в народное собрание несколько законопроектов, в том числе о запрете на преследование воинов за уход из военных лагерей (вину за это возложили на децемвиров) и об избрании консулов с правом обжалования их действий перед народом. После этого назначенный Сенатом интеррекс провёл выборы консулов, которыми стали... Угадайте, кто? Правильно! Конечно же, Луций Валерий и Марк Гораций, которые сразу же приступили к исполнению своих обязанностей. По некоторым данным, именно эти консулы провели закон, по которому постановления народного собрания плебеев (плебисциты) стали обязательными для всех граждан Рима. Эти же консулы провели закон, который запрещал избрание каких-либо магистратов без права обжалования их действий. Всякого, кто нарушит этот закон, следовало немедленно убить, и такое убийство не будет считаться уголовным преступлением. Патриции выражали недовольство тем, что расширение прав плебеев ущемляет их интересы, но до открытых выступлений дело не доходило. Гораций же провёл ещё закон о восстановлении священной неприкосновенности народных трибунов и о неприкосновенности эдилов и десяти городских судей. После того как права народных трибунов были восстановлены и гарантирована свобода плебеев, они [народные трибуны] всё же решились на преследование децемвиров. В качестве первой жертвы они выбрали Аппия Клавдия, а обвинителем выступил Луций Вергиний. Луций Вергиний обвинил Аппия Клавдия во многих преступлениях, но согласился снять их, если тот сможет оправдаться за то, что предавал свободного человека в рабство. Аппий Клавдий обратился за защитой к народу и попросил время для подготовки своей защиты. Ирония судьбы – защиту у народа просил человек, который сам же лишил граждан этого права. Аппия Клавдия поместили в тюрьму, из которой он уже не вышел, так и не дожив до судебного разбирательства своего дела. Кто-то говорил, что его тайно убили по приказанию народных трибунов; другие же утверждали, что Аппий Клавдий повесился, осознав тяжесть своих преступлений. После этого Публий Нумиторий выдвинул обвинение против Спурия Оппия за то, что тот находился в городе, когда его коллега выносил неправедный приговор. Впрочем, за Спурием Оппием числилось немало и собственных преступлений помимо непротивления чужим беззакониям. Тит Ливий утверждает, что Спурий Оппий покончил жизнь самоубийством в тюрьме, а Дионисий Галикарнасский говорит, что его казнили. Имущество Аппия Клавдия и Спурия Оппия было конфисковано и обращено в доход государства. Остальные децемвиры не стали дожидаться обвинений и удалились в добровольное изгнание, но их имущество было конфисковано в пользу Республики. Марка Клавдия, который пытался увести Вергинию, привлёк к суду Ицилий, но тот сумел оправдаться, так как к подобным действиям его принудил Аппий Клавдий, его патрон, и был отправлен в изгнание. После этого народный трибун Марк Дуилий призвал других трибунов прекратить преследования всех пособников и сообщников децемвиров, так как граждане уже утомлены внутренними склоками, и, кроме того, вскоре ожидается новое нападение врагов.