Yorik

А можно фото с других ракурсов, где найдено, сопутку?

Прием случайных посетителей обычно происходил следующим образом. Вначале А.А. освобождала гостя от букета со словами: "Благодарю вас", - и добавляла кому-нибудь из домашних: "Уладьте цветы". Затем А.А. снова обращалась к гостю: "Курите, не стесняйтесь, мне не мешает. Я сама больше тридцати лет курила". Если гость собирался уходить, А.А. спрашивала: "А который час?" В зависимости от ответа она могла назначить оставшийся срок, например: "Посидите ровно до восьми". Когда же сама Ахматова решала, что визит окончен, то она без предупреждения подавала руку, благодарила и провожала до двери со словами: "Не забывайте нас". Знакомых молодых А.А. напутствовала: "Ну, бегайте!" Найман вспоминает, что с Ахматовой было очень трудно разговаривать по телефону. Она могла перебить собеседника, не дослушав фразу, своим: "Приезжайте". После чего трубка тут же вешалась. Разговоры с близкими А.А. часто вела в шутливом тоне. Описывая какое-нибудь событие, она могла намеренно сгустить краски, и когда пытались найти выход из этой ситуации, А.А. говорила: "Не утешайте меня - я безутешна". Если А.А. негодовала на что-то, и ее пытались разубедить или успокоить, то это называлось "оказанием первой помощи". Когда Ахматовой давали неприемлемый для нее совет, она отвечала: "Я благожелательно рассмотрю ваше предложение". Однажды Ольшевская пожаловалась гостю, что А.А. несколько дней безвылазно просидела в душном доме и не дышала свежим воздухом. Ахматова на это добродушно отмахнулась: "Грязная клевета на чистую меня". Время от времени она приговаривала: "Стара собака стала". А.А. очень не любила различные каламбуры, и выделяла только один [наверно, из-за универсальности содержания]: "Маразм крепчал". В больнице к Ахматовой часто обращались сестры, нянечки, соседки по палате со своими женскими проблемами. Чаще всего такие беседы заканчивались вопросом собеседницы: "Скажите, будет когда-то ей, разлучнице, так же худо, как мне сейчас?" На что А.А. неизменно и твердо отвечала: "Это я вам обещаю, тут можете не сомневаться". Однажды в гостях у А.А. Найман развернул газету и спросил, за что N дали Ленинскую премию по литературе. А.А. буркнула: "По совокупности". Найман продолжал, что, мол, все-таки это безобразие, но А.А. резко оборвала его: "Стыдитесь - их премия, сами себе и дают". Однажды Найман сказал Ахматовой, что согласен с каждым словом оценки Вяземским знаменитого стихотворения Пушкина "Клеветникам России". Имелась в виду запись в "Записных книжках" Вяземского от 22 января 1832 года. Ахматова не это сердито заявила молодому поэту: "А я нет. Верно или неверно, но тот сказал, что хочет, во всеуслышанье, а этот - в своем дневнике - велика заслуга". За роман "Анна Каренина" Ахматова обзывала Толстого "мусорным стариком", считая, что граф дал ложное изображение Анны.

Неточность Фёдора Толстого Николай Павлович часто любил глубоко вникать в детали различных видов деятельности. Он, например, любил подолгу беседовать с известным скульптором и художником Фёдором Петровичем Толстым (1783-1873), так как и сам хорошо рисовал. Император обычно весьма благосклонно относился к мнениям Толстого по различным художественным вопросам, но однажды между ними произошло столкновение по поводу проекта одной медали. На эскизе, представленном скульптором, был изображён славянский воин, и Николай Павлович указал Толстому на неправдоподобное положение ног воина. Толстой не согласился с мнением императора, и тогда Николай Павлович встал в позу воина, как это было изображено на рисунке, показал на свои ноги и тем подтвердил неточность рисунка. Затем император встал в правильную позу, а потом начал исправлять положение ног на рисунке. Толстой разобиделся, что его, профессора Академии, на старости лет исправляют и учат рисовать, схватил злополучный рисунок и убежал домой. Дома Толстой немного остыл, стал позировать перед зеркалом, и убедился в правоте императора. После этого Толстой покрыл рисунок с поправками императора лаком и сохранил его в своём собрании рисунков, а Николаю Павловичу он представил новый исправленный рисунок. Император и Геккерн В российской и советской литературе очень много понаписано о роли императора Николая Павловича в дуэли между Пушкиным и Дантесом. Много грязи вылили на императора, но давайте просмотрим частное письмо Николая Павловича к своему младшему брату Михаилу Павловичу: "Геккерн сам сводничал Дантесу в отсутствии Пушкина, уговаривая жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью, и всё это открылось, когда после первого вызова на дуэль Дантеса Пушкиным Дантес вдруг посватался к сестре Пушкиной; тогда жена Пушкина открыла мужу всю гнусность поведения обоих, быв во всём совершенно невинна". После дуэли голландского посланника барона де Геккерна перестали принимать при дворе, а когда в Петербург прибыл новый голландский посланник Геверс (1806-1872), император Николай Павлович вопреки дипломатическому протоколу отказался принять отъезжающего посла. Граф Александр Христофорович Бенкендорф (1783-1844) в своих “Записках” отметил этот весьма необычный в дипломатической жизни случай и утверждал, что император был просто поражён гнусным поведением Геккерна. Император на Кавказе Николай Павлович стал первым российским императором, посетившим Кавказ. После торжественной встречи в Тифлисе в октябре 1837 года император произнёс ответную речь, в которой, в частности, сказал: "Нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от того скверного управления, которое, сознаюсь, к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем". Следует заметить, что император начал довольно круто. Сначала он отрешил от должности тифлисского полицмейстера майора Ляхова, который во время прибытия Николая Павловича был пьян. Потом вскрылась преступная деятельность князя Александра Леоновича Дидианова (1800-1865), командира Эриванского Карабинерского полка и флигель-адъютанта императора. Этот Дидианов был зятем барона Григория Владимировича Розена (1782-1841), командующего отдельным Кавказским корпусом. Розен повсюду сопровождал императора и удостоился от него нескольких высочайших похвал. Казалось бы, что всё складывает очень хорошо для Розена и членов его семьи, но в эти дни комиссия барона Павла Васильевича Гана (1793-1862), которая занималась преобразованием гражданских учреждений на Кавказе, обнаружила многочисленные злоупотребления со стороны князя Дидианова. Выяснилось, что князь использовал солдат как рабочую силу на своих предприятиях, например, на винокуренном заводе, при рубке леса и на лесопилке. Вместо казармы солдаты выстроили на казённые деньги Дидианову мельницу. Рекрутов Дидианов не обучал военному делу, а заставлял пасти свой скот, нарядив их в обноски и босиком. Солдатских жён Дидианов использовал на сельскохозяйственных работах, а в случае невыхода на работу провинившихся публично пороли. О простом присвоении казённых денег и говорить даже неудобно. Получив доклад барона Гана, император вызвал барона Розена и велел ему разобраться со своим зятем. Барон Розен попытался заступиться за Дидианова и даже подделал несколько страниц в докладе барона Гана, но был уличён. Поведение Розена и преступления Дидианова вызвали гнев императора. Во время торжественного развода Эриванского полка император приказал сорвать аксельбант с Дидианова и отправить его под арестом в Бобруйск. Там Дидианова судили и приговорили к лишению всех чинов, орденов и званий, разжаловали в рядовые, посадили на три года в каземат, а потом к пожизненной ссылке в Вятке. Барон Григорий Розен был через два месяца отозван с Кавказа и навсегда лишился монаршей милости. Сенатор Фишер об императоре и его окружении Сенатор Константин Иванович Фишер (1805-1868) оставил довольно любопытные воспоминания (Фишер К.И. “Записки сенатора”), в которых даёт высокую оценку личности Николая Павловича, но уничижительно отзывается о его помощниках. Но ведь император сам лично подбирал себе кадры для управления страной, так что часть вины за все неудачи должна лежать и на нём, но К.И. Фишер этого не хочет замечать даже в 1865 году: "Николай Павлович служил России так усердно, как не служил ни один из его подданных; он трудился добросовестно, не ошибался в системе, и был обманываемым с отвратительным цинизмом. Он был несчастлив в выборе людей. Он назначил шефом жандармов Бенкендорфа... Образованный человек, доброго сердца, благородного характера, неустрашимый, чего же более? ...но он был беспечным... Государь им верил, и как они отплатили ему, за его доверие? Бенкендорф всё забыл из-за своей беспечности; Орлов вмешивался в грязные спекуляции; Воронцов оклеветал Муравьёва, лучшего русского генерала; Панин сделал всё, что мог к унижению Сената; Меншиков не обманывал Государя, но ни одной правды не умел сказать, не обинуясь... Что должна выстрадать его [императора] натура, когда он увидел, что во всём ошибался и во всём его обманывали... Патриотизма не было ни в ком из его окружающих; главнокомандующего лишали средств обороны из страха, чтобы он не сделался фельдмаршалом... Десять лет прошло со времени его [Николая I] кончины, но я скорблю ещё о нём. Он тяжело искупил свои невольные ошибки, он безупречен был в помышлениях, патриот, труженик и честный человек!" Далее Фишер указывал на равнодушие к делам Николая Николаевича Новосильцева (1761-1838), председателя комитета министров. Князь Алексей Фёдорович Орлов (1787-1862). Князь Михаил Семёнович Воронцов (1782-1856). Николай Николаевич Муравьёв-Карский (1794-1866), генерал от инфантерии. Граф Виктор Никитич Панин (1801-1874). Князь Александр Сергеевич Меншиков (1787-1869). Тот же сенатор Фишер привёл ещё ряд примеров безразличия имперских должностных лиц к исполнению своих обязанностей. Граф Александр Дмитриевич Гурьев (1786-1865), киевский, черниговский, полтавский и подольский генерал-губернатор, целыми утрами просиживал в своей оранжерее, рассматривая заболевшие растения и пытаясь определить болезнь. Когда же адъютант докладывал Гурьеву, что директор канцелярии ожидает его с бумагами, граф с видимым неудовольствием уходил из оранжереи. Виленский, минский и ковенский генерал-губернатор Илья Гаврилович Бибиков о своём директоре канцелярии отзывался более резко: "И этот дурак воображает, что я его слушаю". Ещё раз о Клейнмихеле Более уважительно сенатор Фишер отзывался о Петре Андреевиче Клейнмихеле (1793-1869), который "стоил много денег государству азиатскими аллюрами по службе и мнимыми угодами Государю, но что он не воровал, что он всё же стоил государству меньше, чем Чернышёв и Орлов, которые служили ширмою для организации воров, расплодившихся под их кровом изумительно и развивших свою наглость до уродливости". Александр Иванович Чернышёв (1786-1857). Известно, что Клейнмихель не был популярен при дворе, и когда после окончания строительства Николаевской железной дороги император подарил ему трость с набалдашником, усыпанным бриллиантами, князь Меншиков издевательски поздравил его с наградой: "Поздравляю, граф, душевно радуюсь. По-моему, вы не одну трость, а сто палок заслуживаете". Впрочем, и сам император знал цену Клейнмихелю. Когда великий князь Константин Павлович написал брату Николаю, что Клейнмихель "гадкий и низкий человек, недостойный находиться вблизи императора", - Николай Павлович согласился с братом, но заметил, что "к несчастью, более чем часто бываешь вынужден пользоваться услугами людей, которых не уважаешь, если они могут принести хоть какую-нибудь пользу, а таково именно положение данного лица". Забавные случаи Когда наследник престола Александр Николаевич в 1837 году проезжал через Калугу, одна местная дворянка собиралась подать ему прошение, но не успела. Через месяц цесаревич возвращался в столицу снова через Калугу, и эта дворянка написала новое прошение, так как бумага старого прошения уже пожелтела. В этом новом прошении дворянка по простоте души решила исправить своё обращение к наследнику престола: титулование “Августейшему” она сменила на “Сентябрейшему”, так как месяц август уже закончился и наступил сентябрь. Совсем невероятный случай произошёл в Тамбовской губернии, когда один невежественный помещик из глухого уголка попал в уездный город для участия в дворянских выборах. Уездные дворяне решили подшутить над этим помещиком, и один из них предложил помещику поступить на службу, уверяя последнего, что это дело не требует значительных усилий. Простофиля-помещик признался случайному знакомому, что он никогда не служил и не представляет, где можно искать службу. Тогда наш шутник предложил этому помещику написать прошение о том, чтобы ему предоставили место фрейлины. Вы не поверите, уважаемые читатели, но такое прошение было написано и, в конце концов, попало в руки Николаю Павловичу. Император хотел вызвать к себе тамбовского губернатора, чтобы устроить ему взбучку, К счастью, эту историю докладывал императору Пётр Алексеевич Булгаков (1809-1883), который так уморительно описывал невежу-помещика, что Николай Павлович расхохотался и спустил эту историю на тормозах.

Энрике ди Менезиш и Лопу Важ ди Сампайю Что ещё можно сказать о правлении Дуарте ди Менезиша? Во всё время его правления продолжались незначительные столкновения с саморином Каликута, а также рос поток контрабандной торговли с турками и венецианцами из Индии через Красное море. Португальцы как бы не замечали этой торговли, регулярно получая за это соответствующее вознаграждение. Королевская казна недосчитывалась доходов из Индии, так что король Жоау III (1502-1557) решил разобраться в ситуации и для устранения злоупотреблений послал новым вице-королём Индии Вашку да Гаму, известного своей честностью, и наделил его необычайно широкими полномочиями. Пользуясь своими правами, Вашку да Гама стремительно провёл расследование деятельности Дуарте ди Менезиша на посту вице-короля Индии и предъявил тому обвинения в нескольких преступлениях. Среди главных обвинений следует отметить казнокрадство, превышение своих полномочий и продажу огнестрельного оружия мусульманам. Какое из этих обвинений было более тяжёлым, судите сами, уважаемые читатели. Дуарте ди Менезиш всячески затягивал своё отплытие в Португалию, так как он знал о болезни Вашку да Гамы и надеялся после его смерти вновь, хоть и временно, стать вице-королём Индии. Вашку да Гама проявил твёрдость в этом вопросе и заставил Дуарте ди Менезиша покинуть берега Индии, правда, изъять нажитые и награбленные своим предшественником сокровища он не сумел. Поговаривают, что дон Менезиш отплыл на родину с закованными в кандалы руками, но мне кажется, что это лишь легендарное преувеличение. В Португалии Дуарте ди Менезиш сначала был арестован и помещён в тюрьму, но через некоторое время его не только оправдали (благодаря помощи высокопоставленных друзей и, возможно, денег ди Менезиша), но и назначили на должность губернатора Танжера, которую он уже занимал раньше, до своего назначения в Индию. Вашку да Гама очень недолго исполнял свои обязанности, так как умер 24 декабря 1524 года. Согласно утверждённому королём положению новым губернатором португальской Индии стал капитан Гоа Энрике ди Менезиш. Он был военным и только военным, а потому почти никакого опыта административного управления не имел. Энрике ди Менезиш не был корыстным человеком или казнокрадом, однако отличался сильным упрямством и подозрительностью. Не самый лучший набор качеств для правителя, не так ли? Основные события его не самого длительного правления произошли в столкновениях с местным населением на Малабарском берегу. Энрике ди Менезиш вызвал резкое недовольство всех торговцев своими операциями против нарушителей португальской торговой монополии. Местные правители прислушались к воплям притесняемых торговцев, и вскоре вооружённые отряды мусульман блокировали португальский форт в Каликуте. Основу сил нападающих составляли, разумеется, войска саморина, но у него нашлось довольно много союзников. Большая часть 1525 года прошла в мелких столкновениях близ Каликута. Португальцы не получали подкреплений, так как высадка на берег оказалась затруднена осаждающими, а саморин собирал силы. Наконец, мусульманские войска провели решительный штурм и едва не захватили форт Каликут, но португальцам, хоть и с большим трудом, удалось отбить все атаки. Положение португальцев оставалось тяжёлым вплоть до октября, когда силами прибывшего из Португалии подкрепления удалось отогнать армию саморина от Каликута. Энрике ди Менезиш к этому времени был уже серьёзно болен, но продолжал руководить обороной форта. Он был очень удивлён присланными из метрополиями инструкциями, согласно которым португальцы больше не нуждались в опорном пункте в Каликуте, а потому должны были эвакуировать свои силы из этого форта, - но подчинился приказу. Вскоре после этого Энрике ди Менезиш умер в Каннануре совсем бедным человеком – это случилось 2 февраля 1526 года. В этот же день в Каннануре вскрыли очередной конверт из Португалии, содержащий указания, которыми король определял порядок замещения открывавшейся вакансии правителя португальских владений в случае его преждевременной смерти или очень длительного отсутствия. Так все узнали, что новым правителем португальской Индии стал Педру ди Маскареньяш (1470-1555), занимавший в то время пост капитана Малакки. Малакка была очень далеко от португальских владений в Индии, так что прошло бы несколько месяцев прежде чем Маскареньяш смог бы прибыть и приступить к исполнению своих обязанностей. А тут шли войны с саморином и Гуджаратом, и существовала реальная опасность появления турецкого флота у берегов Индии, так что новый правитель требовался немедленно. После долгих споров португальцы приняли соломоново решение: все поклялись в том, что признают полномочия Педру ди Маскареньяша сразу же после его прибытия в Гоа, и будут ему беспрекословно повиноваться. Одновременно новым временным губернатором португальской Индии избирался Лопу Важ ди Сампайю (1480-1534), капитан Кочина. Ди Сампайю тут же поклялся сложить свои полномочия и обязался повиноваться ди Маскареньяшу, как только тот появится в Гоа. Возможно, что так всё и случилось бы, но тут вмешались некоторые обстоятельства. Дело было в том, что ещё 1524 году Педру ди Маскареньяш поссорился с королевским контролёром финансов Афонсу Мексией. Мексиа быстро накатал письмецо королю Португалии с жалобами на действия капитана Малакки, и в 1526 году его жалоба дала таки результаты. Когда в сентябре 1526 года прибыл очередной конвой из Португалии, он привёз новые конверты, содержащие порядок замещения должности правителя Индии. Так как ди Сампайю в это время навещал Ормуз, то конверт вскрывал Афонсу Мексиа, оказавшийся старшим по званию в колониях. Согласно этим бумагам новым губернатором Индии назначался Лопу Важ ди Сампайю, что отменяло предыдущие назначения. Жалоба Мексии сработала! Вернувшийся ди Сампайю воспрянул духом и разослал указания об аресте Маскареньяша, если тот попытается высадиться в Индии. В конце февраля 1527 года Маскареньяш прибыл в Кочин. Тогда Мексиа приказал обстрелять португальские (!) корабли и не допустил высадки Маскареньяша на берег. Тот не захотел ввязываться в братоубийственную войну и 16 марта прибыл в Гоа, где его сразу же арестовали и отправили в Каннанур. Арест Маскареньяша вызвал раскол среди португальцев и едва не привёл к гражданской войне. Капитаны Каннанура и Чаула открыто поддержали Маскареньяша, но другие капитаны стали на сторону ди Сампайю. Капитан Каннанура в этих обстоятельствах освободил Маскареньяша из тюрьмы. В начале августа в Гоа чуть не вспыхнул бунт, когда ди Сампайю арестовал 16 сторонников Маскареньяша. Чтобы избежать гражданской войны капитаны и знатные дворяне договорились, что будет составлена коллегия судей, которые и решат, кто будет губернатором Индии. Вполне естественно, что здесь, в Индии, большинство голосов в коллегии судей получили сторонники ди Сампайю, что и определило исход тяжбы в конце декабря 1527 года. Так Лопу Важ ди Сампайю стал полноправным губернатором португальской Индии. В это время информация о событиях в Индии достигли Жоау III, и он назначил новым губернатором Индии Нуну да Кунья (1487-1539), сына знаменитого мореплавателя Триштана да Кунья. Нуну да Кунья отправился в путь 18 апреля 1528 года, но его плавание было сопряжено со множеством приключений, о которых я расскажу несколько позже. Пока же вернёмся к официально вступившему в должность губернатора Индии Лопу Важ ди Сампайю. Одним из первых мероприятий нового губернатора стал приём вернувшихся из Абиссинии в Гоа португальских посланников Родригу да Лимы и Франсишку Алвариша (1465-1541) со свитой и абиссинским послом к королю Жоау III. Дав путникам возможность передохнуть и восстановить силы, ди Сампайю отправил всю делегацию в Португалию в первые месяцы 1528 года. Главной же заботой нового губернатора стали попытки укрепиться в Диу и возвести там форт. Но до строительства форта дело так и не дошло, так как, во-первых, португальцы встретили массированное сопротивление со стороны флота правителя Диу. Это флот состоял из множества мелких судёнышек, так что зачастую один португальский корабль оказывался окружённым несколькими десятками судов противника. Во-вторых, успеху португальского оружия очень мешало отсутствие согласованных действий со стороны португальских офицеров и капитанов. Они часто игнорировали приказы нового губернатора, которого сами же избрали из своей среды и считали его лишь одним из равных себе. В таких условиях об экспедиции в Красное море ди Сампайю мог только мечтать. Не добившись успехов на военном поприще, ди Сампайю занялся укреплением португальского флота, ремонтом и восстановлением крепостей и наведением порядка в финансовых вопросах. В общем, когда в конце октября 1529 года Нуну да Кунья прибыл наконец в Индию, он получил колонии и флот в очень хорошем состоянии. Это позволило ему вскоре нанести мусульманам ряд чувствительных поражений. Первым делом Нуну да Кунья по приказу короля арестовал и отправил в Португалию Маскареньяша и ди Сампайю из-за их конфликта, который чуть не привёл к гражданской войне в колониях. В Португалии Маскареньяш был оправдан следствием и впоследствии командовал португальскими войсками в Северной Африке, был посланником в Риме, а в конце своей жизни он вернулся в Индию, став вице-королём. Лопу Важ ди Сампайю просидел два года в тюрьме. За свою службу в качестве губернатора Индии он не только не получил ни копейки, но его ещё и оштрафовали на очень приличную сумму, сослав в Африку. Ссылка длилась недолго, а штраф вскоре простили, однако перенесённые испытания подорвали здоровье ди Сампайю, и он умер в 1534 году.

Пока папа и император сражались из последних сил, Европе стала угрожать невиданная прежде опасность, так как монгольские завоевания уже докатились и до Западной Европы. Экспедиционный корпус монголов под командованием хана Батыя (1208-1255) в 1241 году достиг границ Польши и Венгрии. Венгерский король Бела IV (1206-1270) умолял Фридриха II о помощи и был согласен передать своё королевство в ленное владение императору. О помощи просили поляки, чехи и немецкие князья. Однако всё эти мольбы не дали никакого результата, так как Фридрих II не собирался покидать Италию. Он опасался удара в спину со стороны папы и ломбардцев, как это случилось во время крестового похода императора. Вместо реальной помощи император разослал по всей Европе письма с призывом сплотиться и оказать достойный отпор монголам. Но германский король Конрад IV не мог собрать сильное войско в силу ограниченности своих полномочий, а другие правители сами нуждались в помощи. Папа Григорий IX вообще считал известия о монгольской угрозе сильно преувеличенными и сфабрикованными сторонниками императора для сокрушения светской власти пап. В результате Рим не оказал вообще никакой, даже моральной, поддержки правителям Восточной Европы. Монголы предпочитали бить противников по частям, а их армия обычно была разделена на несколько частей, действовавших независимо, но объединявшихся в случае необходимости. 9 апреля 1241 года в битве при Легнице монголы разгромили польско-немецкое войско силезского герцога Генриха II Благочестивого (1192-1241). Герцог пал в бою, а его голову монголы насадили на копьё. На следующий день к месту сражения подошли чешские войска Вацлава I (1205-1253) и, увидев усеянное трупами поле, поспешили вернуться домой. Монголы сам город Легнице взять с ходу не сумели и повернули на юг, в сторону Венгрии. Уже 11 апреля в сражении на реке Шайо монголы разгромили венгро-хорватское войско, потом взяли Пешт и дошли до Далмации. Король Бела IV бежал с поля боя и укрылся в Австрии. Казалось, что Европу ничто уже не может спасти, но тут монголы получили известие о смерти верховного правителя Угэдэя (1186-1241) и поспешили вернуться в Каракорум для передела власти. А Фридрих II и Григорий IX утеряли редкий шанс покрыть себя неувядающей славой. Увлечённые своей враждой, они даже не заметили такую возможность. Летом 1241 года Фридрих II во главе своей армии опять двинулся на Рим. На этот раз император хотел окончательно свести счёты с Григорием IX и всячески демонстрировал всему миру, что он воюет не с церковью, а только с погрязшем в грехах и гордыне римским первосвященником. Императорская армия методично захватывала города и замки в Папской области, так что в начале августа Фридрих II подошёл к Риму, чтобы низложить папу. Однако папа опять обманул императора: Григорий IX умер 22 августа 1241 года и остался непобеждённым. Фридрих II был в ярости, так как папа лишил его долгожданной победы, а так тщательно подготовленный удар превратился в пшик. Пришлось императору уводить свою армию от Рима и самому возвращаться в Апулию. Чтобы продемонстрировать всем свои мирные намерения, Фридрих II начал выводить свои гарнизоны из захваченных городов и замков Патримониума, а также стал освобождать пленённых делегатов несостоявшегося собора. В Риме в условиях вражды между противниками и сторонниками императора начались выборы нового папы. Фридрих II мог бы оказать сильное влияние на этот процесс и добиться избрания удобной для себя кандидатуры, но он упустил этот момент, так как был занят другими очень важными делами. Мало того, что над Европой висела угроза монгольского нашествия, так дурные вести приходили и из, казалось бы, верной императору Германии. До папы ли тут. Выборы папы проходили под жёстким давлением семейства Орсини, так что кардиналы избрали новым папой Пьетро Кастильоне (1187-1241), вошедшего в историю как папа Целестин IV и знаменитого тем, что занимал папский престол всего 17 дней. Кардиналы сознательно выбрали папой смертельно больного человека и поспешили покинуть ставший не слишком доброжелательным Рим. А что же происходило в Германии в 1241 году? Там ситуация начала изменяться, и не в сторону императора. Во-первых, все немецкие князья не могли простить Фридриху II его безразличного отношения к монгольскому нашествию, когда вся Центральная и Восточная Европа трепетали от страха, пытаясь отразить степняков. Император же никакой помощи им не оказал. Во-вторых, духовные князья были оскорблены тем, что император арестовал и посадил в тюрьмы около сотни высокопоставленных деятелей церкви. Напомню, что Конраду IV, королю Германии, было только тринадцать лет, а регент, Зигфрид III фон Эпштейн, архиепископ Майнцский, решил изменить свои взгляды и стал организовывать антиштауфеновский заговор. Архиепископа Зигфрида к этому подтолкнуло ещё и то обстоятельство, что его враг, Оттон Баварский перешёл на сторону императора. Он быстро перетянул на свою сторону Кёльнского архиепископа Конрада фон Хохштадена (1205-1261), а затем к ним присоединился и Трирский архиепископ Теодорих фон Вид (1170-1242). Эта троица духовных имперских князей приказала огласить с церковных кафедр папское отлучение императора Фридриха II от церкви. Вскоре к этому изменническому выступлению присоединились архиепископы Страсбурга, Бремена и Льежа (Люттиха). Более того, войска всех этих правителей стали нападать на германские владения Гогенштауфенов и разорять их. Чтобы усмирить разбушевавшихся князей перед лицом монгольской угрозы, король Конрад в мае провозгласил всеобщий мир. Затем по указанию Фридриха II имперские министры (швабы, разумеется) созвали во Франкфурте сейм, на котором были объявлены важные перестановки в германской администрации. Майнцский архиепископ смещался с должности королевского регента, и на его место назначался ландграф Тюрингии Генрих Распе (1204-1247), которого император старался покрепче привязать к себе. Кроме того, вводилась должность сорегента с титулом "прокуратор Германии", на которую был назначен чешский король Вацлав I. Теперь регент и сорегент должны были присматривать друг за другом. Это, конечно, было временной мерой, но всё-таки... Главное заключалось в том, что Фридриху II был остро необходим новый папа, обязательно дружественно к нему расположенный. Как же обстояло дело с избранием нового понтифика? Верный императору кардинал Колонна был арестован в Риме, а остальные кардиналы собрались в папской резиденции Ананьи и никак не могли договориться, где проводить выборы нового папы — в Риме или в Ананьи. С помощью императорских денег кардиналы согласились провести выборы нового понтифика в Ананьи. Между Фоджией и Ананьи постоянно сновали курьеры с посланиями, которыми обменивались между собой император и кардиналы. Фридрих II требовал, чтобы новый, дружественный ему, папа сразу же снял с императора отлучение и отозвал из Ломбардии легата Григория ди Монтелонго (1200-1269), чуть ли не личного врага императора. За такие уступки Фридрих II был согласен полностью восстановить Патримониум, правда, при этом он настаивал на признании императорских прав в Ломбардии. Фридриху II следовало бы понять, что ни один папа не согласится на это; ведь тогда Патримониум окажется под постоянной угрозой со стороны двух частей Империи, северной и южной. Выборы нового папы при таких обстоятельствах затягивались к неудовольствию всего католического мира, так что даже французский король пригрозил кардиналам, что если они в ближайшее время не выберут нового папу, то французы выберут своего собственного главу церкви. Всё это затягивало избрание нового папы, но, наконец, 25 июня 1243 года состоялось избрание нового папы. Казалось, что сбылись смелые мечты Фридриха II – ведь новым папой стал Синибальдо Фиески (1195-1254) из рода графов Лаваньи, которые правили верной императору Пармой. Да и сам кардинал Фиески считался другом Фридриха II и принадлежал к партии сторонников императора. Вот тут-то и выяснилось, что, став папой, кардинал может решительно переменить свою политическую ориентацию. Ведь для любого папы на первом месте всегда стоят интересы церкви, а личные симпатии должны отходить на второй план или ещё дальше. Кардиналы это всегда понимали и при избрании папы они совершенно не сомневались в направленности политики нового понтифика. Иллюзии же императора стали развеиваться почти сразу после избрания папы, который взял себе имя Иннокентий IV. Уже это имя как бы символизировало преемственность политики нового папы с резко антиштауфеновской политикой папы Иннокентия III. Однако Фридрих II понял это не сразу и разослал правителям христианского мира радостное послание: "Поскольку он [Иннокентий IV], являясь одним из благороднейших сынов империи, и словом и делом всегда оказывался доброжелательным, послушным и преданным Нам по причине справедливых взглядов, внушил Нашему трону полное доверие, что он будет поддерживать всеобщий мир, общее благо империи и единогласие нашей дружбы в отеческом смысле, за это Мы все чтим в нём отца, и он сам обнимает Нас, как сына". Это послание показывает, что император возлагал на нового понтифика очень большие надежды. В Неаполитанском королевстве были проведены грандиозные празднества по поводу избрания Иннокентия IV; но оказалось, что положение Фридриха II совершенно не улучшилось.