Yorik

Буйство фабриканта Зотова Жил в Костроме крупный фабрикант Алексей Андреевич Зотов, владевший половиной Зотовской льняной мануфактуры, одной из крупнейших в России. Он имел необычайно вспыльчивый характер и был страшным матерщинником. Зотов хорошо разбирался в качестве льна и лично ездил закупать его. Он никогда не был женат, а сходился с простыми девушками, которых обеспечивал, а родившихся детей усыновлял, давая им прекрасное образование. Замечу, что один из его сыновей в советское время был профессором и преподавал в Московском пищевом институте, специализируясь на сахарной промышленности. Однажды этот Зотов, году эдак в 1908, пришёл в гости к своему племяннику, жившему по соседству. Они не сошлись во взглядах по какому-то вопросу, и Зотов вспылил. Он переломал все пальмы, фикусы и прочие растения в доме, перебил все горшки и разломал деревянные кадки. Хозяева в испуге попрятались в дальних комнатах. Уходя, Зотов кричал, что скоро придёт опять и переломает всю мебель, чего сейчас сделать не может, так как очень уж устал. Через три дня из Москвы прибыл целый вагон пальм и прочих комнатных растений. Оказалось, что Зотов отправил в Москву своего садовника, который и закупил там всё, по мнению Зотова, необходимое, а потом и установил на месте разгрома. Толокно В 25 верстах от Костромы по Кинешемскому тракту (костромичи произносили "Кимяшенскому") в селе Иконниково на реке Покше местный житель из простых крестьян, Иван Васильевич Соколов, устроил водяную мельницу. Он разработал какой-то особый рецепт изготовления толокна из овса, которое было очень питательным и пользовалось большим спросом по всей России. Несмотря на очень неказистую упаковку, этот товар проник даже в Англию, где его очень ценили. Производство толокна продолжалось до самой революции. Портной-академик Был в Костроме даже академик. На Царевской улице рядом с монастырем стоял почерневший от времени двухэтажный деревянный дом, во весь фасад которого между окнами первого и второго этажей висела большая полинялая вывеска: "Духовный и статский портной Огурешников, член Франко-Русской портновской Академии". Где находилась эта академия, никто из местных жителей не знал. Своих не трогать! По реке Костроме весной по большой воде спускалось множество плотов. Часть из них оставалась в городе, на дрова, а остальные шли дальше по Волге и буксировались пароходами. Работа у плотовщиков была тяжёлой, так что они постоянно, как это заведено у русского человека, виртуозно матерились. Чаще всего упоминались различные предки по женской линии, и на это никто не обижался. Однако ни в коем случае не следовало упоминать чёрта или водяного. В таких случаях плотовщики свирепели и такого, "не знающего этикету", человека сбрасывали прямо в воду. По их профессиональному поверью с чёртом и водяными надо было обращаться исключительно вежливо и ни в коем случае не оскорблять их. Ошибка жулика На Муравьёвке рядом с губернаторским домом стояла церковь Бориса и Глеба, в которой жил довольно неприятный батюшка Андронников по прозвищу Андрон. Он подхалимничал перед власть имущими, и если за обедней присутствовал губернатор, провозглашал так: "Мир Вам, Ваше превосходительство, и всем православным христианам". Однажды этот Андрон пришёл в казначейство, где резал купоны процентных бумаг. Какой-то жулик проследил за этой финансовой операцией и решил поживиться, но перепутал, приняв Андронникова за священника Воскресенской церкви на Дебре Бушуева. Вечером этот жулик пришёл в дом Бушуева и зарезал хозяина и его жену, но никаких особых денег не нашёл. Скоро его поймали и судили, тогда только и обнаружилась роковая для Бушуева ошибка. [Термин "жулик" - это не прихоть Старого Ворчуна, а употребление живого слова старого времени.] Наказание строптивого Поп Андронников был благочинным [благочинный - это специальное административно-судебное должностное лицо в православном духовенстве] в округе, куда входила и церковь при Костромской классической гимназии, и очень недолюбливал законоучителя гимназии Василия Соколова за его вольнодумие. Этот Соколов считался левым, держал себя независимо и первым из духовных в Костроме начал ездить на дамском велосипеде. Архиерей Тихон запретил отцу Василию пользоваться велосипедом, но тот упорствовал, считая что в канонических правилах нет никаких оснований для такого запрета. Если ты перечишь начальству, то случай напакостить тебе всегда найдётся. Весной занятия в гимназии заканчивались, и до осени службы в церкви не проводились. Отец Василий положил антиминс в Евангелие, которое убрал в шкаф, стоящий в алтаре, и уехал на дачу. Забыв и думать об этом. Вы не знаете, что такое антиминс, уважаемые читатели? Сейчас поясню. Антиминсом называется четырехугольный льняной или шёлковый плат, на котором изображено положение Христа во гроб. По углам размещают изображения евангелистов, а в верхнюю часть зашивают частицы мощей. Антиминс, как и престол, освящается архиереем. Он кладётся на престол под Евангелием, на нём же совершается освящение святых Даров. Как видите, это довольно важный предмет. Осенью, когда надо было начинать службу в церкви, обнаружилось, что антиминса нет. Об этом было сообщено духовному начальнику отца Василия, Андронникову, который и раздул это дело вплоть до святейшего Синода. Вскоре антиминс был обнаружен, но духовное дело завертелось: отца Василия таскали к архиерею и в консисторию. Тут-то архиерей Тихон и припомнил Отцу Василию его строптивость. За случай с антиминсом его перевели из губернской Костромы в захолустный Ржев.

Муж у тела жены Герцог Людовик Орлеанский (1372-1407) был очень любвеобильным вельможей. Среди его любовниц была не только королева Изабелла, но и множество разных высокопоставленных дам. Одной из них была Мария Энгиенская, которая потом родила ему сына, прозванного Орлеанским бастардом. От этого бастарда и пошел род графов Дюнуа. Стоит заметить, что первый Дюнуа был верным сподвижником Жанны д'Арк. Так вот, находясь с этой Марией в постели, герцог однажды решил принять ее мужа. Во время их беседы дама была накрыта простыней. Потом герцог решил позабавиться и открыл все тело дамы, оставив прикрытой лишь голову. Он поинтересовался у собеседника, доводилось ли ему прежде любоваться столь красивой дамой. Он даже позволил своему собеседнику потрогать даму в различных местах. Незадачливый муж вынужден был признать, что не встречал прежде подобной красоты. Мария потом призналась герцогу, что никогда не испытывала такого страху. Она спросила, что стал бы делать герцог, если бы ее муж осмелился посмотреть на ее лицо. На это герцог простодушно ответил, что в этом случае ему пришлось бы убить ее мужа. [Справедливости ради Старый Ворчун должен заметить, что этот сюжет неоднократно встречается в литературе, в народных книгах, и не только во Франции, но и в Германии и в Италии.] Вот и спасай их! Военачальник Жозеф д'Уано (ум. 1582) был обвинен в нарушении воинского долга, которое заключалось в том, что он бежал с поля битвы, бросив умирать без всякой помощи своего командующего. Суд приговорил д'Уано к смертной казни на плахе несмотря на то, что его жена предлагала судьям 20000 экю за смягчение приговора. Д'Уано умолял жену сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти ему жизнь, и даже рекомендовал ей переспать с кем-нибудь из влиятельных вельмож. Его жена добилась свидания с одним знатным господином, пленила его своей красотой, переспала с ним, и муж был не только спасен, но и освобожден. То, что не смогли сделать деньги, сделала красота его жены. Но вместо благодарности муж стал издеваться над своей женой и замучил ее чуть ли не до смерти. Смерть предателю! Бланш д'Овербрюкт была замужем за Гийомом де Флави, который в свое время был соратником Жанны д'Арк, но затем предал ее, что и послужило причиной ее плена. В 1448 году он был компьенским губернатором и по каким-то причинам решил избавиться от своей жены. Бланш узнала о планах мужа и решила опередить его. Она сговорилась с цирюльником мужа, любовницей которого она и стала, если не была ею раньше, и они совместно задушили сьерра де Флави. Король Карл VII, разбирая это дело, сразу же помиловал Бланш. Современники считали, что король так поступил из-за предательства ее мужа. Кто первый? Шарль д'Обюссон, сеньор де ла Борн, вел весьма распутный образ жизни. Он даже совратил настоятельницу одного из монастырей (что было в то время не так уж и трудно), которая родила ему четырех детей. Его женой была Жанна де Монталь, госпожа де ла Борн, которая не только ревновала своего мужа, но и имела основания опасаться, что тот хочет избавиться от нее. Тогда она в 1532 году обвинила своего мужа перед судьями во множестве жутких преступлений, среди которых сожительство с аббатисой занимало одно из первых мест. Она добилась не только ареста своего мужа, но и суда над ним, который приговорил сеньора де ла Борна к казни через отсечение головы. Свадьба во вторник, а рога - в четверг Нравы при дворе последних Валуа были более чем свободные. Некий родственник одного дворянина начал обхаживать его невесту за четыре дня до бракосочетания, а чрез шесть дней уже хвастался, что переспал с этой дамой. В доказательство своего подвига он перечислил все родинки на ее теле, в том числе и в самых укромных местах. Впрочем, связь их длилась достаточно долго. На одном из маскарадов муж и любовник даже поменялись костюмами, над чем ничего не подозревавший муж очень смеялся. Все же, кто был в курсе событий, осудили этот поступок. Недаром при дворе была популярна песенка о муже, который женился во вторник, а рога надел уже в четверг. Речь при этом шла совсем не о данном случае, а о нравах общества. Хочешь девицу? Получи по полной! Один молодой дворянин из знатной и богатой семьи домогался руки некой девицы. Так как репутация у молодого человека была не слишком хороша даже для того времени, то девица не хотела выходить за него замуж, но ее родители настаивали на этом браке. Девица обратилась к молодому человеку с просьбой, чтобы он отказался от нее, но тот проигнорировал ее просьбу. Накануне свадьбы он увидел свою невесту очень опечаленной и поинтересовался, о чем она грустит. Девица ответила, что так как он проигнорировал ее просьбу, то она заявляет ему, что будет изменять ему по полной программе. Сразу же после свадьбы эта особа начала выполнять свое слово и не отказывала никому, кто ее домогался. Следует заметить, что ее мужа постоянные измены жены нисколько не волновали.

В первой половине XVI века турки, которыми правил Сулейман I Великолепный (1494-1566, султан с 1520), нанесли силам христиан ряд очень чувствительных поражений в западной части Средиземного моря. В результате христиане потеряли в Северной Африке ряд очень важных опорных пунктов, в том числе турки отняли у Мальтийского ордена Триполи (1551). Этой операцией командовал знаменитый адмирал Тургут-реис (1485-1565), более известный на Западе под именем Драгут. Так буду называть его в дальнейшем и я. Новый король Испании Филипп II (1527-1598, король с 1556) был очень обеспокоен как турецкой угрозой, так и действиями мусульманских корсаров в Средиземном море. Вначале он планировал операцию по захвату Триполи, и восстановлению в этом стратегически важном районе опорного пункта. Идею захвата Триполи активно проталкивали вице-король Сицилии герцог Мединасели [Хуан II де ла Серда (1514-1575)] и великий магистр Мальтийского ордена Жан де ла Валетт (1494-1568, магистр с 1557). Герцог надеялся таким путём несколько обезопасить побережье Сицилии от набегов корсаров, а Великий магистр помнил о своём губернаторстве в Триполи и надеялся вернуть город мальтийскому ордену. Казалось, что все внешние обстоятельства благоприятствовали такой операции, тем более что укрепления Триполи значительно обветшали, гарнизон города насчитывал не более 500 турецких солдат, а силы Драгута недавно потерпели тяжёлое поражение от Шаббии, эмира Кайруана. Ещё 8 мая 1559 года король Филипп II, чья штаб-квартира находилась в Брюсселе, рассматривал план захвата Триполи и собирался запросить у герцога Мединасели подробности об этой операции, но всё планы изменились, когда король узнал о тяжёлом положении Драгута. А уже 15 июня Филипп II сообщил вице-королю Сицилии, что тот назначен командующим операции против Драгута и поэтому удар следует нанести по острову Джерба, который находится у берегов Туниса значительно западнее Триполи. Король мотивировал своё решение тем, что силы Драгута значительно ослаблены, и по нему следует нанести удар незамедлительно, пока этот корсар не оправился. Кроме того, разведка сообщила, что в этом году не ожидается появление турецкого флота в западной части Средиземного моря. Если бы испанцы быстро сумели собрать необходимые для операции силы и нанесли по Джербе удар в 1559 году, то нет никаких сомнений в том, что с Драгутом было бы покончено. Но связь в те времена была очень медленной, государственная машина – очень неповоротливой, так что ничего с этой операцией в 1559 году не получилось, хотя Филипп II всячески торопил своих подчинённых. Вначале следовало собрать флот для перевозки экспедиционного корпуса на Джербу. С французами у испанцев был заключён мир, так что не было никаких препятствий, чтобы быстро собрать корабли в удобной гавани Мессины. Но Филипп II хотел использовать для захвата Джербы только итальянские галеры, а испанские галеры должны были защищать берега Пиренейского полуострова от набегов мусульманских пиратов. Получилось, что в этой экспедиции участвовали только галеры Неаполитанского королевства (то есть из Сицилии и Неаполя), союзные корабли Мальтийского ордена и римского папы, а также наёмные галеры из Тосканы, Генуи и других частей Италии. Хорошо, корабли соберутся в Мессине, но ведь для них требуются гребцы, вода и продукты, следует погрузить на борт и солдат. А где их взять? Король планировал, что 5000 человек возьмут из гарнизонов Неаполя и Милана, 2000 человек поставит Сицилия и тысячу солдат обеспечит Мальтийский орден. Однако герцог Мединасели хотел получить для этой экспедиции 20000 солдат, о чём он сообщил королю в конце июня. Кроме того, возникли трудности с выводом солдат из Тосканы, так как были ещё не улажены некоторые вопросы с Савойей и Мантуей. Филипп II торопит, но правящий в Милане 3-й герцог Сесса (Гонсало Фернандес де Кордоба, 1520-1578), отказывается выделять своих солдат, так как возможно обострение отношений с Францией после неожиданной смерти Генриха II (10 июля 1559 г.). 10 августа 1559 года адмирал Джованни Андреа Дориа (1539-1606, адмирал с 1556) сообщает Филиппу II, что он поручил Альвару де Санде (1489-1573) отправиться в Милан и выпросить, наконец, у герцога Сесса не только 2000 обещанных испанцев, но ещё и 2000 немцев и 2000 итальянцев, которых удастся набрать в Ломбардии. Герцог Сесса удовлетворяет просьбу адмирала Дориа и соглашается выделить затребованные войска, но эти войска смогли достигнуть Мессины только 14 сентября. Испанский посол в Генуе пишет об их прибытии в Мессину: "Всё это отличные и блестящие войска. Если не помешает погода, то они отплывут все вместе, не теряя времени". Обратите внимание на дату этого послания – время для внезапного нападения уходит, скоро наступит сезон штормов. Примерно в это же время адмирал Дориа сообщает королю, что галеры Мальтийского ордена отправились в Неаполь, чтобы забрать там 2000 набранных итальянских солдат. Далее адмирал сообщает, что вице-король Неаполя дон Педро Афан де Рибера (?-1571) выделил для экспедиции пять рот итальянских солдат, и он отправил за ними галеры в Таранто. Потом эти галеры зайдут в Отранто, чтобы погрузить порох и ядра для пушек. Однако буквально через пару дней Дориа получает от вице-короля Неаполя новое письмо, в котором тот извещает адмирала о том, что он уже не может выделить ему эти пять рот. Он, де, получил достоверные сведения о том, что буквально на днях большой турецкий флот (80 кораблей!) погрузил в Валоне (порт на албанском побережье) на борт полторы тысячи тяжеловооружённых кавалеристов и готовится к выходу в море. А время-то уже почти всё вышло! Да и турки, если бы они и были в Валоне, вряд ли бы начали своё плавание в октябре. Филипп II очень беспокоится о судьбе этой экспедиции и 8 октября пишет герцогу Мединасели: "Меня очень тревожит судьба экспедиции, поскольку уже наступила осень". Однако все делают вид, что страшно торопятся, и экспедиция вот-вот начнётся. Тем временем произошли следующие события: турецкий флот из Валоны ушёл на восток в середине октября; после этого вице-король Неаполя выделил обещанные роты солдат; наконец, во второй половине ноября испанский флот перебрался в Сиракузы. В эти же дни (30 ноября) командующий сицилийской эскадрой галер дон Санчо Мартинес де Лейва (1510-1579) сообщает королю (заранее подстилая себе соломки): "Я неоднократно говорил герцогу Мединасели, что первым условием успеха этой экспедиции является быстрота и что опоздание нанесёт ей величайший ущерб". 1 декабря 1559 года установилась приличная погода, небо прояснилось, и герцог Мединасели приказал испанскому флоту покинуть Сиракузы. Этот флот насчитывал 54 галеры, 36 транспортных судов и перевозил около 12000 солдат. Герцог не был моряком; он проигнорировал протесты своих адмиралов, которые утверждали, что начинать экспедицию в это время года не стоит из-за очень большой вероятности сильнейших штормов. Но герцог настоял на своём. На второй день эскадра попала в жуткий шторм, адмиралы злорадствовали, и Мединасели был вынужден укрыться со всей своей армадой на Мальте. Шторм не утихал в течение десяти недель! На переполненном солдатами и матросами маленьком острове начались эпидемии, так что к 10 февраля 1560 года экспедиционный корпус испанцев уже недосчитался двух тысяч человек. К этому времени ни о какой внезапности нападения на Джербу не могло идти и речи. О том, что Филипп II собирает громадный флот и большую армию для атаки на Джербу, к этому времени прекрасно знали не только французы и венецианцы – об этом знал и Драгут, а в Стамбуле уже начали готовить большой флот для похода к берегам Туниса на помощь своему славному адмиралу. Драгуту, если кто забыл! В конце 1559 года Максимилиан II (1527-1576, император с 1564) даже решил предостеречь своего кузена Филиппа II: "...об этой экспедиции так много говорили заранее, что у турок появились повод и время, чтобы собрать не менее крупный флот". Итак, к 10 февраля 1560 года погода успокоилась, и испанский флот начал по частям покидать Мальту. Галеры и транспортные суда двигались отдельно, и их встреча была назначена недалеко от Зуары (120 км к западу от Триполи). Галеры прибыли к месту встречи 16 февраля, а транспортные суда несколько задержались. Галерный флот действовал довольно безрассудно, так как по дороге к Зуаре отдельные отряды солдат уже высаживались на островах Керкенна и Джерба. Зачем? Для грабежа, разумеется! Да, христианам удалось захватить два мусульманских корабля с грузом пряностей, тканей и оливкового масла, но одновременно они спугнули мусульман. Именно тогда начала всходить звезда знаменитого корсара и адмирала турецкого флота Ульдж-али (1508-1587). Драгут немедленно послал Ульдж-али на двух быстроходных судах в Стамбул с сообщением о нападении христиан. Да и сам Драгут быстренько собрал свои вещички и смотался в Триполи, а четыре корабля с его сокровищами ушли в Стамбул. Венецианский посланник в Стамбуле так сообщил об этом на родину в письме от 30 марта 1560 года: "Говорят, что кроме рабов они привезли огромные богатства этого Драгута, признак того, что он считает своё положение отчаянным. Он просит как можно скорее оказать ему помощь и утверждает, что с ним осталось не более 1500 турок. При вести о приходе испанцев все корсары, зимовавшие в Триполи, уплыли на 15 кораблях, не дожидаясь разрешения".

Сначала Марк Клавдий попросил Аппия Клавдия быть судьёй его дела уже без всяких отсрочек и повторил выдвинутые им ранее обвинения, заявив, что доносчик и его свидетели по делу Вергинии здесь присутствуют. Вергиний же пришёл на форум в сопровождении нескольких матрон и множества защитников. Он был одет как на похоронах, а дочь свою нарядил в лохмотья. Женщины на форуме тихо плакали, а Вергиний и Ицилий обходили людей на форуме и говорили: зачем же мы сражаемся с врагами, если наши дети в городе уже на пороге гибели, как если бы враг уже был в Риме. Дальнейшее описание событий на форуме в источниках освещается по-разному. Тит Ливий утверждает, что Аппий Клавдий даже не дал закончить речь Марку Клавдию и, ослеплённый похотью, сразу же признал Вергинию рабыней Марка Клавдия. Защите слово предоставлено не было. Дионисий Галикарнасский, напротив, приводит многочисленные доводы защитников и показания многочисленных свидетелей того, что Вергиния является настоящей дочерью Луция Вергиния и его покойной жены. Аппий Клавдий игнорировал доводы защитников, не стал заслушивать показания многочисленных свидетелей защиты, а объявил, что он уже раньше получал сообщения о подмене девочки, но откладывал рассмотрение этого дела до совершеннолетия Марка Клавдия и надеялся уладить его мирным путём. Теперь же, раз уж дошло до открытого спора, он принял это дело к рассмотрению и признаёт Вергинию рабыней Марка Клавдия. После этого децемвир велел Марку Клавдию забрать свою рабыню и увести её с форума, а ликторам было приказано обеспечить выполнение этого приказа. Вначале толпа оцепенела, а потом поднялся громкий крик возмущения из-за несправедливого приговора, женщины начали рыдать и рвать на себе одежды. Но Аппий Клавдий велел всем замолчать и пригрозил, что применит силу, если толпа на форуме не разойдётся добровольно. Форум был предусмотрительно окружён многочисленной стражей по указанию децемвира. Люди подчинились силе и начали покидать форум, а Вергиний, увидев, что помощи ждать не приходится, попросил разрешения попрощаться с дочерью. Обнимая и утешая её, он отошёл в сторону, к мясной лавке, выхватил у мясника большой нож и вонзил его дочери прямо в сердце со словами: "Только так, дочь моя, я могу сделать тебя свободной! Да падёт проклятье за эту кровь на твою голову, Аппий!" Толпа закричала, увидев такой ужасный поступок, а Луций Вергиний, размахивая большим ножом, стал прокладывать себе дорогу с форума. Аппий Клавдий приказал было схватить Вергиния, но толпа не допустила этого. Ицилий и Нумиторий подняли тело мёртвой девушки и начали оплакивать её судьбу. К ним присоединились рыдающие женщины. Ицилий, распалившись, начал говорить о том, что децемвиры отменили власть народных трибунов, так что у людей не осталось права на обжалование приговора магистратов перед народом. Аппий Клавдий приказал ликторам схватить Ицилия, а тело Вергинии удалить с форума, но Ицилия уже обступила толпа молодёжи, во главе которой встали сенаторы Луций Валерий и Марк Гораций. Молодёжь отогнала ликторов, а у одного даже разломали фаски. Аппий Клавдий попытался обратиться к народу, но ему не дали говорить, а Луций Валерий, как будто именно он был магистратом, велел ликторам оставить в покое Ицилия и тело девушки. Далее события развивались так. Аппий Клавдий увидел, что он и его сторонники оказались в меньшинстве на форуме, и, испугавшись насилия со стороны плебеев, укрылся в частном доме. Вергиний добрался до городских стен, где его друзья уже подготовили лошадей, и в сопровождении множества верных людей помчался в военный лагерь. Тело же Вергинии скорбная процессия пронесла по всем главным улицам города. Люди оплакивали её красоту, которая принесла девушке столь несчастный конец, и проклинали Аппия Клавдия и неограниченную власть децемвиров. Похоронная процессия, заваленная жертвенными дарами от множества граждан, продемонстрировала всем, как народ ненавидит существующий порядок. Когда Аппий Клавдий уже бежал с форума, туда со свитой своих сторонников прибыл другой децемвир, Спурий Оппий. Он увидел, что сторонников децемвиров на форуме почти нет, и скоро в городе может пролиться кровь, а сил для подавления волнения у власти нет. Тогда он огласил постановление об экстренном созыве сената. Это решение довольно быстро успокоило толпу на форуме, так как люди решили, что Сенат наконец отменит власть децемвиров и вернёт Республику к старому образу правления. Сенаторы же вначале главным образом были обеспокоены тем, чтобы волнения в городе не перекинулись в войска, и отправили специальных гонцов в оба военных лагеря. Однако эти меры оказались запоздавшими. К вечеру Вергиний с сопровождающими добрались до военного лагеря, намного опередив посланцев Сената. Увидев Вергиния в окровавленной одежде и с мясницким ножом в руках, солдаты с удивлением стали собираться вокруг него. Когда собралась большая толпа, Вергиний рассказал всем о постигшем его несчастье из-за похоти Аппия Клавдия, а затем перешёл к перечислению беззаконий, творимых децемвирами. Горе Вергиния вызвало большое сочувствие у остальных солдат, стали громогласно раздаваться требования о возвращении свободы и восстановлении власти народных трибунов, но от прямого неповиновения децемвирам солдат удерживала принесённая ими воинская присяга. Тогда Вергиний разъяснил солдатам, что их присяга является уже недействительной, ибо принесена она не законной власти, а лицам, которые должны были по закону и согласно постановлению Сената добровольно сложить свои полномочия ещё в пролом году. Однако децемвиры пренебрегли законом, частично обновили состав своей коллегии и продолжают тираннически править свободными людьми, всячески нарушая их права. Более того, они физически издеваются над свободными гражданами и домогаются их жён, сестёр и дочерей, в то время как они находятся на войне и не могут защитить честь своей семьи. В общем, Вергиний сумел доказать солдатам, что они свободны от присяги, данной ими коллегии децемвиров, а чтобы свергнуть незаконную власть им следует отправиться в Рим и потребовать от сената принятия соответствующих решений. Это был бунт, но не восстание. Собрание центурионов также решило не отпускать Вергинию к децемвирам, командовавшими армией, чтобы не допустить расправы над ним. Децемвиры, находившиеся в лагере, получили противоречивые сообщения о событиях, произошедших в Риме, а также указания о предотвращении бунта и изоляции Вергиния, главного подстрекателя. Однако успокоить волнующийся лагерь им не удалось, и они решили утром вывести легионы на битву с врагами, а под шум сражения схватить Вергиния. Они ещё не знали, что собрание центурионов решило игнорировать власть полководцев, которые очень неудачно вели боевые действия, и повести солдат в Рим. Тит Ливий также сообщает, что по военному лагерю шастало множество гражданских людей, прибывших из Рима, которые всячески подбивали солдат к неповиновению децемвирам, красочно расписывая их преступные действия и насилия, творимые над свободными гражданами и их семьями. Хотя это историк писал намного позднее этих событий, на данное сообщение выглядит вполне правдоподобно. Утром солдаты отказались выполнять приказ децемвиров о выступлении на врага и заявили, что те слишком плохо ими командовали, так что римляне потерпели несколько поражений от слабейшего противника. Затем, выстроившись колоннами, легионеры под командованием центурионов отправились в Рим и к вечеру стройными колоннами вошли в город. В городе сначала началась паника, так как все решили, что в беззащитный Рим вошли вражеские войска, но вскоре ситуация разъяснилась, хотя и оставалась напряжённой – ведь в городские стены вопреки закону вошла вооружённая армия. Однако солдаты спокойно сложили своё оружие возле храма Дианы, а сами расположились лагерем на Авентинском холме. Прибывшим в их лагерь делегатам от Сената солдаты предъявили свои требования: восстановление свободы (то есть прекращение правления децемвиров) и восстановление власти народных трибунов. Никаких крамольных требований с точки зрения закона они не выдвигали, не говорили о мести отдельным децемвирам и больше не вспоминали о судьбе погибшей Вергинии. Город стал успокаиваться, так как никаких насильственных действий от вернувшихся солдат можно было не опасаться. Аппий Клавдий осознал себя виновником происходящих событий, заперся в своём доме и отказался от выполнения любых общественных обязанностей. Поэтому утром следующего дня Спурий Оппий открыл заседание Сената и предложил не применять никаких строгих мер в отношении бунтующих солдат, так как они не произносили никаких крамольных речей, не призывали к насилию, а повод к их недовольству подали сами децемвиры. На Авентинский холм отправилась делегация в составе трёх бывших консулов, которые должны были выяснить, кто отдал солдатам приказ об оставлении военного лагеря, о прекращении войны с врагами, и почему они с оружием в руках пришли в свой родной город. Внятного ответа от бунтовщиков делегаты Сената не получили, хотя он у солдат наверняка был. Ещё не было у солдат предводителей, а из отдельных возгласов консуляры лишь поняли, что солдаты будут говорить только с Луцием Валерием и Марком Горацием. Когда посланники Сената ушли, Вергиний объяснил солдатам, что неудача этих переговоров кроется в отсутствии у них предводителей, и предложил избрать десять военных трибунов, которые с общего согласия и вели бы переговоры с властями.

Живу со свиньей! Однажды Вольтер беседовал с герцогиней де Шон, которая осыпала его всяческими похвалами и с особенным восторгом отзывалась о гармоничности его прозы. Вольтер тут же упал к ее ногам и воскликнул: "Ах, сударыня, благодарю! Ведь я живу со свиньей, лишенной всякого слуха, не понимающей, что такое ритм и гармония". Свиньей, о которой он говорил, была его Эмилия, маркиза дю Шатле (1706-1749), писательница и подруга Вольтера, жившего в 1733-1745 годах в ее имении Сире. Детей грешно обманывать! Проживая у маркизы дю Шатле, Вольтер в ее будуаре разговорился со своим племянником, будущим аббатом Миньо (1725-1791), тогда еще совсем ребенком. Он посадил мальчика на колени и начал его поучать: "Друг мой, успеха в жизни добивается лишь тот, кого поддерживают женщины. Значит, их нужно изучать. Запомните же, что все они - лгуньи и шлюхи". Маркиза вспыхнула: "Как все? Что вы мелете, сударь?" Вольтер возразил: "Сударыня, детей грешно обманывать!" Над чем смеяться? Вольтер (1694-1778) по поводу религии, повсеместно приходящей в упадок, однажды заметил: "А жаль! Скоро нам нечего будет осмеивать". Сабатье де Кабр (1745-1816) ему возразил: "Утешьтесь! Предмет и повод для осмеяния всегда найдутся!" Вольтер сокрушенно вздохнул: "Не скажите, сударь! Вне церкви нет благодати!" Много соперников Филипп Орлеанский (1674-1723), регент при малолетнем Людовике XV, однажды пообещал молодому Вольтеру, тогда еще просто Аруэ, что подыщет ему должность. Через некоторое время регент в сопровождении четырех статс-секретарей (это были министры двора, иностранных дел, морской и военный) шел с заседания кабинета и ему на глаза попался молодой поэт. Регент сказал ему на ходу: "Я не забыл о тебе, Аруэ. Ты будешь ведать департаментом придворных шутов". Аруэ почтительно ответил: "Что вы, монсеньер! Там у меня нашлось бы чересчур много соперников. Четверых я уже вижу". Регент чуть не лопнул со смеху. Руа лучше сидеть Поэт Руа (1683-1764) был известен своим беспутством, и неоднократно сидел в тюрьме. После очередного выхода поэта из тюрьмы Сен-Лазар Вольтер сказал: "Человек Руа, конечно, остроумный, но поэту Руа лучше бы побольше сидеть". Кофе убивает... Вольтеру однажды сказали, что злоупотребляя работой и кофе, он убивает себя. Вольтер ответил: "А я уже родился убитым". Старшая дочь Когда Вольтер был проездом в Суассоне, ему нанесли визит представители местной Академии. Это было одно из провинциальных обществ, объединявшее местных любителей словесности. На их слова о том, что Суассонская академия - старшая дочь Французской академии. Вольтер ответил: "Вы правы, господа, она - старшая дочь, притом такая благоразумная и порядочная, что никто о ней даже словечка не молвит".

В городке Монца, который находится недалеко от Милана, есть кафедральный собор св. Иоанна Крестителя (Сан-Джиованни Баттиста). Над главным алтарём этого собора на цепях висит предмет, который все называют “Железной короной Ломбардии” (“Corona Ferrea”). На самом деле, это лишь очень точная копия короны, а оригинал находится в специально оборудованном сейфе, и никто точно не знает, где находится этот сейф. В апсиде этого собора находится саркофаг с надписью: «Теоделинда, королева Ломбардии». В самом начале этого очерка я скажу несколько слов о том, что собой представляет эта корона, а потом обсудим историю этой реликвии, которая считается чуть ли не древнейшей коронационной реликвией из сохранившихся в Европе. Железная корона Ломбардии представляет собой диадему, изготовленную из золота, украшенную различными драгоценными камнями и местами покрыта зелёной эмалью. Корона состоит из шести сегментов, соединённых между собой золотыми же вертикальными шарнирами. Каждый сегмент украшен несколькими драгоценными камнями и имеет приблизительные размеры 5.5 х 8.0 см. Почти все современные изображения “железной короны Ломбардии” сделаны с копии, висящей в соборе с Монце, так как хранители этой реликвии предпочитают лишний раз её не показывать оригинал широкой публике. Почему эта корона называется “железной”? Все сегменты этой короны изнутри соединены тонкой (около 1 см высотой и 1 мм толщиной) железной полосой – вот корона и называется железной. А железо это не простое – эта полоска раскатана из гвоздя, одного из тех железных гвоздей, которыми римляне прибили тело Иисуса Христа к кресту. Правда, гвозди, которые римляне использовали для подобных целей, были весьма большими, так что полоска из одного такого гвоздя могла бы быть и посолиднее. Гвозди, которыми тело Спасителя было прибито к кресту, стали фигурировать в христианском мире после 324 года, когда мать императора Константина Великого (272-337), Елена (250-330), провела раскопки в Иерусалиме и нашла там Крест Господень и несколько гвоздей. О подлинности этих реликвий спорить не будем. Крест остался в Иерусалиме, а гвозди Елена привезла в Константинополь. Происхождение железной короны Ломбардии до сих пор точно не установлено. Историки и другие исследователи размещают время её создания от середины IV века до второй половины VIII века. Сторонники раннего создания короны исходят из того, что она очень сильно напоминает византийские вотивные диадемы и предполагают, что она была создана во времена Константина Великого, и тогда же для скрепления её пластин был использован священный гвоздь. Если предположить справедливость этой гипотезы, то первоначально “железная корона” использовалась для религиозных целей в одном из главных соборов Константинополя. Кстати, почти все историки согласны с тем, что первоначально корона состояла из восьми фрагментов, но, предположительно в конце XIII века, два сегмента были утрачены. Каким же образом эта корона оказалась в руках лангобардов? Ведь наиболее популярная легенда (именно легенда, так как никаких документов или письменных свидетельств не сохранилось) относит создание этой короны ко временам уже упоминавшейся выше королевы Теоделинды (570-628). Теоделинда была дочерью баварского герцога Гарибальда I (500-590), основателя династии Агилульфингов, и в 589 году была выдана замуж за лангобардского короля Аутари (540-590). Романтичная легенда говорит, что Аутари заочно влюбился в Теоделинду и решил лично проверить, так ли она красива, как гласит слава о ней. Лангобарды тогда воевали с баварцами, но Аутари инкогнито добрался до дворца баварского герцога и смог убедиться в красоте его дочери. Кстати, Теоделинда была католичкой, а Аутари, как и все лангобарды, придерживался арианского вероисповедания, то есть с точки зрения официального Рима он был язычником (или еретиком). В 590 году Аутари умер при невыясненных обстоятельствах (многие считают, что он был отравлен), и Теоделинда в том же году по настоянию лангобардской знати выбрала себе нового мужа. Им стал Агилульф (?-616), двоюродный брат Аутари. Немного подозрительно, неправда ли? Агилульф был коронован уже в 591 году, но он тоже был арианином и не препятствовал своей жене придерживаться никейского символа веры, то есть оставаться католичкой. Вот тут-то, якобы, и появилась на свет эта железная корона Ломбардии. По легенде, новый папа Григорий I Великий (540-604, папа с 590) прислал Теоделинде в подарок тот самый гвоздь, а королева для коронации Агилульфа велела изготовить корону, для скрепления сегментов которой и был использован этот священный гвоздь. Требуется объяснить, как этот священный предмет оказался в распоряжении папы Григория Великого? Официальный Рим отклоняет версию о том, что в лангобардской короне присутствует железо из Константинова гвоздя. Были периоды, когда папы даже приостанавливали поклонение этой короне. Однако большинство католических священников придерживаются той точки зрения, что император Константин Великий отослал несколько гвоздей в подарок своим верным друзьям и союзникам; так один гвоздь получил и римский первосвященник. Эта версия выглядит довольно сомнительной и не подтверждается никакими свидетельствами. С другой стороны известно, что Григорий более десяти лет пробыл в Константинополе в качестве одного из представителей римского епископа (папы). За эти годы Григорий вполне мог приобрести и гвоздь, и даже саму вотивную корону – различных святынь в то время в Константинополе было великое множество. Почему же Григорий, едва став папой, послал лангобардской королеве столь ценный дар, как гвоздь, которым тело Иисуса Христа было прибито к кресту? Конечно, Теоделинда был католичкой, но никаких особенных заслуг перед церковью у неё ещё не было. Другое дело, что лангобарды представляли серьёзную угрозу для Рима, а ни Константинополь, ни Равенна никакой помощи Риму оказывать не собирались: у них были и другие заботы. Вот, мол, Григорий I и попытался задобрить лангобардов подобным даром. Очень сомнительно, чтобы арианин Агилульф смог по достоинству оценить такой дар; и тем более не мог Григорий I надеяться на то, что Теоделинда сможет оказать на нового мужа хоть какое-то влияние во внешнеполитических вопросах. Так и оказалось: в ближайшие годы лангобарды дважды осаждали Рим, и только в 596 году наступило временное затишье. По некоторым предположениям, именно в этот период папа Григорий I в знак благодарности и прислал Теоделинде священный гвоздь, а то и саму корону. Однако нападения лангобардов на Рим вскоре возобновились, и продолжались и после смерти Григория I. Получается, что корона миротворческую миссию так и не выполнила. Павел Диакон (720-800) в своей “Истории лангобардов” пишет и о королеве Теоделинде, и о папе Григории I. Он приводит письмо Григория I к Теоделинде, сообщает о том, что папа подарил королеве жития святых собственного сочинения, но ни слова не говорит о таких ценных и святых вещах как гвоздь или “железная корона”. Ведь сообщая даже о причёсках лангобардов, Павел Диакон вряд ли бы упустил возможность рассказать о такой ценной вещи, как священная корона. Рассказы о том, что Агилульф в 603 году перешёл в католичество, не подтверждаются никакими свидетельствами. Правда, этот король был достаточно веротерпимым человеком и позволил Теоделинде крестить их сына Аделоальда (602-626) по католическому обряду. После смерти Агилульфа в 616 году королём был провозглашён Аделоальд, но так как он был ещё слишком юн, то регентом королевства стала его мать Теоделинда. Теоделинда от имени сына, а потом и вместе с ним пыталась обратить лангобардов в католичество, но вызвала этим лишь недовольство своих подданных. Считается, что к 624 году у Аделоальда стали явно проявляться признаки умственного расстройства, и он вместе с матерью был отстранён от власти. Незадолго до своей смерти, приблизительно в 626 году, Теоделинда передала “железную корону” на хранение в собор Сан-Джиованни Баттиста, который был построен по её указанию в Монце ещё когда она была королевой лангобардов. Там эта корона хранилась как священная реликвия, и из собора её извлекали только для коронации очередного лангобардского короля. Так гласит легенда. Традиция гласит, что эта корона вошла в общеевропейский обиход при жизни Карла Великого (742-814). Считается, что в 800 году Карл был коронован как император Запада именно “железной короной” лангобардских королей, но это вряд ли верно, да и историк Карла Эйнхард (770-840) ничего не упоминает об этой короне. Известно лишь, что в 774 году Карл Великий сокрушил королевство лангобардов и был коронован в качестве нового короля этой страны. Возможно, той самой “железной короной”. А может быть в 781 году Карл Великий короновал этой короной своих сыновей, Пипина (777-810) и Людовика (778-840): Пипина – как короля Италии, а Людовика - Аквитании. Никаких прямых свидетельств этих коронаций нет. Непрерывная традиция использования “железной короны” восходит ко временам создания Священной Римской империи германской нации при императоре Оттоне I (912-973). Сам Оттон I был коронован как император в 962 году. До этого он получил корону короля Германии в 936 году и, вероятно, корону короля Италии в 961 году. Во всяком случае, с тех самых пор претенденты на императорский титул должны были вначале короноваться как короли Германии, потом - Италии, и только потом в Риме папа короновал претендента в качестве императора. Большинство императоров проходило именно через такую процедуру. Так как “железная корона Ломбардии” довольно мала, то, скорее всего, при коронации её просто держали над головой претендента. Использовал “железную корону Ломбардии” и Наполеон I, став императором французов в 1804 году. Последний раз как один из коронационных атрибутов “железная корона Ломбардии” была использована австрийским императором Фердинандом I (1793-1875, император в 1835-1848 гг.) в 1838 году, когда он короновался как король Ломбардии и Венеции. С тех пор “железная корона Ломбардии” хранится в кафедральном соборе в Монце как священная и историческая реликвия. Своё местоположение корона покидала только в 1859 году и в 1943 году. В 1859 году австрийцы потерпели поражение в Италии и на семь лет увезли корону в Вену, но потом вернули её в Монцу. В 1943 году после оккупации Италии нацистами её надёжно упрятали в Ватикане, но в 1946 году корона вернулась на своё законное место – в хранилище собора Сан-Джиованни Баттиста. В заключение скажу несколько слов о сохранности короны. Я уже говорил о том, что корона, скорее всего, утеряла два сегмента. Это могло произойти или в то время когда корону в середине XIII века отдавали под залог, или в первой половине XIV века, когда корона отправилась вслед за папами в Авиньон. Во всяком случае, после реставрации 1345 года нашу корону уже всегда описывали как малую. В конце XX века итальянские исследователи установили, что железное кольцо в нижней части короны сделано из серебра. Посыпался целый ворох самых различных предположений, но мне представляется, что во время реставрации короны в 1345 году истлевшее к тому времени железо мастер заменил на серебро.

В продолжении темы о Лукреции (http://arkaim.co/topic/2001-216-lukretciya-zhena-kollatina-ili-izgnanie-tcarej-iz/) и изгнании царей, продолжим рассказ о нравах раннего Рима Шёл 305-й год от основания Рима (449 г. до Р.Х.), в городе уже третий год правила коллегия децемвиров, каждый из которых обладал консульской властью, но свои обязанности они исполняли по очереди. Коллегия была избрана по настоянию плебеев для написания свода законов, который бы ограничивал власть консулов над жизнью граждан. Какие-то законы были написаны, но децемвиры совсем не собирались отдавать свою власть или делиться ею с кем бы то ни было ещё. Наоборот, с каждым днём они присваивали себе всё больше полномочий, и среди граждан нарастало недовольство произволом децемвиров. Если в первый год своих полномочий децемвиры ограничились тем, что только децемвира, исполняющего консульские функции, сопровождали 12 ликторов с розгами и секирами, то на второй год все децемвиры появились на Форуме с подобной свитой, и с такой свитой они передвигались по городу. Более того, в нарушение всех законов и обычаев Аппий Клавдий Красс занимал должность одного из высших магистратов уже третий срок подряд. Один жестокий проступок этого Аппия Клавдия и послужил причиной падения власти децемвиров. Жила-была в Риме молоденькая девушка по имени Вергиния, ещё школьница, которая отличалась редкой красотой. Её отцом был славный центурион Луций Вергиний, из плебеев, который уже обручил дочь с бывшим народным трибуном Луцием Ицилием Ругом. В то время римляне одновременно воевали с эквами и секванами, так что Луций Вергиний во время описываемых событий был на войне. Аппий Клавдий уже давно засматривался на красивую девушку, - а школы для детей тогда находились рядом с Форумом, - и захотел овладеть ею. Официально жениться на ней он не мог, так как, во-первых, они принадлежали к разным сословиям, а, во-вторых, сам Аппий Клавдий уже был женат, а девушка просватана за другого. Тогда этот децемвир решил подкупить девушку деньгами и стал подсылать к её кормилицам определённых женщин, которые предлагали большие деньги за исполнение желаний своего господина и ещё большие суммы ожидали их в случае успешного исхода дела. Но имени заказчика эти женщины не называли, а только намекали, что это богатый и очень могущественный человек. Вергиния постоянно находилась под присмотром кормилиц, так как её мать Нумитория умерла вскоре после родов дочери. Даже в школу Вергинию сопровождала одна из кормилиц. Попытки подкупа кормилиц, предпринятые Аппием Клавдием, не дали никакого результата, только охрана Вергинии была усилена. Тогда Аппий Клавдий избрал другой, более подлый, путь для решения своей проблемы и подготовил своего клиента Марка Клавдия для наглого похищения девушки. В один из дней Марк Клавдий появился в школе в сопровождении нескольких головорезов, положил руку на плечо Вергинии и объявил её дочерью своей рабыни, а, следовательно, своей рабыней. Он велел ей следовать за собой, а иначе он уведёт её силой. Кормилица подняла крик, немедленно собралась большая толпа людей, многие из которых хорошо знали отца девушки Луция Вергиния и её жениха – Луция Ицилия. Люди не позволили Марку Клавдию увести девушку с собой, но тот заявил, что никакого произвола в его действиях нет, и он собирается действовать через суд. Обратились к действующему магистрату, которым в тот день оказался Аппий Клавдий. Марк Клавдий рассказал свою выдуманную историю о том, что Вергиния родилась в его доме от рабыни, но была тайно похищена и передана в дом Луция Вергиния. Он сам, мол, узнал об этом совсем недавно из доноса и готов предоставить необходимые свидетельства своей правоты. Так как Вергиния является дочерью его рабыни, то она и сама его рабыня и должна следовать за своим господином, то есть за ним. Народ вознегодовал на речь Марка Клавдия и потребовал приостановить рассмотрение дела до тех пор, пока не появится кто-нибудь из родственников девушки, чтобы девица не лишилась невинности до того как будет лишена свободы на законном основании. Но и в этом случае следует дождаться прибытия отца девушки, который отсутствует, выполняя государственное задание, а саму Вергинию надо оставить на свободе. Аппий Клавдий подчинился этому справедливому требованию, и дело было приостановлено, пока на Форуме не появился Публий Нумиторий, дядя Вергинии со стороны матери, в сопровождении многочисленных родственников и друзей. Марк Клавдий опять рассказал свою версию о происхождении Вергинии и потребовал справедливого суда. Ведь он всего лишь клиент, человек более низкого положения в обществе, чем его противники. Публий Нумиторий в свою очередь рассказал о происхождении Вергинии от почтенных родителей, Луция Вергиния и Нумитории, его родной сестры, о том, что девушка воспитана, как положено свободной гражданке, и что она законно помолвлена с Ицилием. Отец девушки в настоящее время находится на войне и не может защищать свою дочь лично. Следовательно, по закону, следует послать за Луцием Вергинием, чтобы он смог защитить свою дочь, а до судебного разбирательства, когда дело идёт о переходе человека из свободного состояния в рабское, девица должна находиться под опекой защищающего её человека, а не обвинителя. Нумиторий также поинтересовался, почему это Марк Клавдий в течение пятнадцати лет не вспоминал об этой истории, а когда Вергиния подошла к брачному возрасту и стала красавицей, он сразу же нашёл свидетелей для своего гнусного обвинения. Нумиторий ещё намекнул, что за обвинением Марка Клавдия наверняка стоит некий могущественный и похотливый человек. Речь Публия Нумитория вызвала большое сочувствие у собравшегося народа, так что Аппий Клавдий, вынося свой приговор, согласился со многими доводами Публия Нумитория, но не со всеми. Главный вопрос, о том, под чьим покровительством будет находиться Вергиния до решения суда, Аппий Клавдий решил в пользу Марка Клавдия на том основании, что предполагаемый отец девушки находится на войне, а предполагаемый хозяин здесь. Поэтому Марк Клавдий должен внести залог и представить поручителей в том, что он сразу же доставит девицу в суд, как только вернётся её отец. Услышав такое решение магистрата, толпа недовольно загудела, а женщины начали кричать, плакать, бить себя в грудь и раздирать на себе одежды. Жених Вергинии, Ицилий, обнял девушку, чтобы не отдавать её ликторам, и начал обвинять Аппия Клавдия в тираннических замашках, но один из ликторов не дал ему договорить. Ликторы оттеснили толпу от трибунала и приказали всем повиноваться решению магистрата, а Марк Клавдий попытался увести девушку силой. Толпа увидела неприкрытое горе девушки и прониклась к ней большим сочувствием, так что когда ликторы стали применять силу, люди пришли в ярость и блокировали ликторов. Увидев такой оборот дела, Марк Клавдий бежал под защиту магистрата, но Аппий Клавдий и сам растерялся в таких обстоятельствах – ведь всё пошло не по его плану. После переговоров со своим клиентом Аппий Клавдий призвал всех успокоиться и сказал: "Я смягчаю строгое толкование, плебеи, относительно поручительства за личность, поскольку вижу, что вы раздражены против решения. Желая сделать вам приятное, я убедил своего клиента согласиться, чтобы поручительство дали родственники девушки, пока не прибудет её отец. Уводите же, Нумиторий, девицу и признайте своё ручательство за её явку завтра. Ибо сего времени достаточно для вас и сообщить Вергинию сегодня же, и доставить его сюда из лагеря к трём или четырём часам завтра". Родственники Нумитория стали настаивать на более длительной отсрочке, так как Луций Вергиний за столь короткое время не сможет прибыть на суд, но Аппий Клавдий не стал никого слушать и завершил своё делопроизводство, повелев убрать курульное кресло. Дальнейшие действия Аппия Клавдия показывают, что он практически лишился разума от желания овладеть Вергинией, ибо никакими разумными причинами невозможно объяснить его поведение. Друзья и сторонники Вергинии срочно отправили двух молодых людей, сына Нумитория и брата Ицилия, в военный лагерь, чтобы известить Луция Вергиния о последних событиях и поторопить его с явкой в суд. Ведь все опасались, что Аппий Клавдий постарается задержать Вергиния в военном лагере. Так и произошло, ведь Аппий Клавдий послал письмо децемвирам в военном лагере, чтобы они воспрепятствовали отъезду Луция Вергиния из лагеря или даже арестовали его. К счастью, это письмо запоздало, ибо прибыло в лагерь только на следующее утро, а молодые люди, посланцы Нумитория, прибыли в лагерь ночью и рассказали Вергинию о готовящемся преступлении против его дочери. Вергиний доложил децемвиру Антонию о том, что у него скончался близкий родственник, чьи похороны по закону должен организовать именно он, получил разрешение на краткосрочный отпуск и отбыл из лагеря в сопровождении молодых людей. Они поскакали в Рим окружной дорогой, опасаясь погони, ведь в любой момент децемвир Антоний мог получить донесение от Аппия Клавдия с приказом задержать Вергиния. Действительно, рано утром Антоний получил послание от Аппия Клавдия и послал отряд всадников в погоню за Вергинием. С другой стороны, Аппий Клавдий выставил заставу близ городских ворот на дороге, ведущей из военного лагеря. Но Вергиний со спутниками благополучно миновал эти ловушки и утром был уже в Риме. Аппий Клавдий был уверен, что Луцию Вергинию не удастся проникнуть в Рим, и он собрался во время суда силой увести Вергинию. Для этого он подговорил большую толпу своих клиентов и клиентов своих друзей с раннего утра занять места на Форуме таким образом, чтобы сторонники Вергинии не смогли воспрепятствовать её захвату. Но утром Аппию Клавдию донесли, что Луций Вергиний уже в городе. Наш децемвир разъярился, пришёл к трибуналу с большой свитой своих сторонников и потребовал, чтобы защитники Вергинии немедленно явились в суд вместе с левушкой. Когда обвинители и защитники Вергинии собрались, началась видимость правосудия.

Я думаю, что это гончарная приспособа. Встречаются очень широко. Первые подобные видел из района Алтая.

Как по мне, то это вообще что-то африканское.

Как говорил Чехов Когда в воспоминаниях о Чехове встречаешь прямую речь писателя, записанную современниками, то часто она кажется несколько неестественной. Это отмечал Бунин: "Станиславский, да и другие актёры, вспоминая Чехова, приписывают ему злоупотребление частицей “же”, - “я же”, “вам же”, “сказал же” и т. д. Я этого никогда не замечал за ним; если Чехов и употреблял “же", то в меру". Беллетрист Александр Семёнович Лазарев-Грузинский (1861-1927) подтверждает это наблюдение Бунина: "С лёгкой руки артистов Художественного театра, по многим воспоминаниям Чехов заговорил удивительным языком, каким он никогда не говорил в действительности: я же... вы же... и т. д." Отказ от звания почётного академика 21 февраля 1902 года Максима Горького избрали почётным академиком Императорской Академии наук по разряду изящной словесности, но прежде чем Горький смог воспользоваться своими правами, российское правительство аннулировало это избрание на том основании, что Горький находился под следствием. Следует заметить, что права у почётных академиков были немалые, но не все знали о них. Так, например, почётный академик, приехав в любой город Империи, мог потребовать в любое время зал для лекции (для пользы просвещения, разумеется) безо всякой цензуры. Разумеется, что российское правительство не собиралось предоставлять Горькому такую возможность, но некоторые деятели культуры возмутились “произволом” царского правительства. Взволновался и Антон Павлович, который начал оживлённую переписку по этому вопросу с Владимиром Галактионовичем Короленко (1853-1921) и Никодимом Павловичем Кондаковым (1844-1925). 25 августа 1902 года Чехов послал академику Александру Николаевичу Веселовскому (1838-1906) письмо, в котором отказывался от своего звания почётного академика с не слишком убедительной мотивировкой: "В газетах было напечатано, что, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по ст. 1035, выборы признаются недействительными. При этом было точно указано, что извещение исходит от Академии наук, а так как я почётный академик, то это извещение исходило и от меня. Я поздравил сердечно, и я же признал выборы недействительными, - такое противоречие не укладывается в моём сознании, примирить с ним свою совесть я не мог". Одновременно с Чеховым отказался от этого звания и Короленко. Следует заметить, что когда Чехов посылал Веселовскому список своих кандидатов на звание почётного академика, имени Горького в этом списке не было. Но когда избрание Горького правительство аннулировало, Чехов заволновался... Его возмутил сам факт вмешательства правительства в академические дела. Ведь Куприна, например, несколько раз выдвигали в почётные академики, но его не выбирали сами члены Академии наук, и никакого возмущения не было. Впрочем, Бунин критически отнёсся ко всей этой истории: "Я объясняю избрание Горького в почётные академики, писателя не с академическими достоинствами, только ненормальным состоянием умов нашего интеллигентного общества в начале этого [XX] века. Горькому можно было поставить памятник, прославлять его на все лады, но избирать в академики..." Зинаида Гиппиус о Чехове (с комментариями Бунина) Воспоминания Гиппиус о Чехове начинаются с того момента, когда в марте 1891 года супруги Мережковские в Венеции встретили Чехова, который был там в сопровождении Суворина. З.Н. Гиппиус так писала об этой встрече: "Мы жили там уже две недели, когда раз Мережковский, увидев в цветном сумраке Св. Марка сутулую спину высокого старика в коричневой крылатке, сказал:“А ведь это Суворин! Другой, что с ним - Чехов. Он нас познакомит с Сувориным. Буренину я бы не подал руки, а Суворин, хоть и того же поля ягода, но на вкус иная. Любопытный человек, во всяком случае”". Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866-1941). Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945). Алексей Сергеевич Суворин (1834-1912). Виктор Петрович Буренин (1841-1926). Дальше я привожу несколько отрывков из воспоминаний Гиппиус не про Чехова, а про её восприятие Чехова. Так уж вспоминала Зинаида Николаевна! "Чехова мы оба считали самым талантливым из молодых беллетристов. Мережковский даже недавно написал о нем статью в "Сев[ерном] вестнике". И, однако, меня Чехов мало интересовал... писанья Чехова казались мне какими-то жидкими". "Чехов, мне, по крайней мере, казался без лет". "И при каждой встрече он был тот же, - не старше и не моложе, чем тогда, в Венеции. Впечатление упорное, яркое; оно потом очень помогло мне разобраться в Чехове как человеке и художнике. В нём много черт любопытных, исключительно своеобразных. Но они так тонки, так незаметно уходят в глубину его существа, что схватить и понять нет возможности, если не понять основы его существа... Эта основа – статичность". "В Чехове был гений неподвижности. Не мёртвого окостенения: нет, он был живой человек и даже редко одарённый. Только все дары ему были отпущены сразу. И один, если это дар, был дар не двигаться во времени". Читая подобный текст, Бунин не выдержал и на полях книги написал: "О, Господи! До чего можно дописаться!" А Гиппиус продолжает свои размышления о Чехове: "Всякая личность (в философском понятии) - ограниченность. Но у личности в движении - границы волнующиеся, зыбкие, упругие и растяжимые. У Чехова они тверды, раз навсегда определённы. Что внутри есть - то есть; чего нет - того и не будет. Ко всякому движению он относится как к чему-то внешнему и лишь как внешнее его понимает. Для иного понимания надо иметь движение внутри. Да и всё внешнее надо уметь впускать в свой круг и связывать в узлы. Чехов не знал узлов. И был таким, каким был - сразу. Не возрастая - естественно был он чужд “возрасту”. Родился сорокалетним и умер сорокалетним, как бы в собственном зените". Далее Гиппиус утверждает, что Сергей Аркадьевич Андреевский (1847-1918) сказал про Чехова: "Нормальный человек и нормальный прекрасный писатель своего момента". Из этого отзыва Гиппиус с радостью подхватила только одно слово: "Да, именно “момента”. Времени у Чехова нет, а “момент” очень есть". В этом месте Бунин не выдерживает: "Боже, до чего некоторые люди лишены непосредственного чувства жизни! Это Чехов родился сорокалетним? Это у Чехова не было возраста? Чехов гимназист, Чехов студент и сотрудник юмористических журналов, Чехов врач во второй половине восьмидесятых годов, Чехов в первой половине девяностых годов, в год Сахалина, и затем во второй и, наконец, в начале двадцатого века, да это шесть разных Чеховых! Взять хотя бы его портреты. И как Гиппиус ошиблась: у Чехова не только был “момент”, но есть и “время”. До сих пор его читают и перечитывают, как настоящего поэта". Гиппиус продолжает анализировать личность Чехова: "Слово “нормальный” точно для Чехова придумано. У него и наружность “нормальная”, по нём, по моменту нормальная. Нормальный, провинциальный доктор, с нормальной степенью образования, соответственно жил, соответственно любил, соответственно прекрасному дару своему - писал. Имел тонкую наблюдательность в своём пределе - и грубоватые манеры, что тоже было нормально". Бунин иронизирует: "Грубоватых манер я у Чехова никогда не наблюдал, впрочем, я в ту пору с ним не был знаком, значит, и в этом отношении он изменился". А Гиппиус никак не может оставить слово “нормальный”: "Даже болезнь его была какая-то “нормальная”, и никто себе не представит, чтобы Чехов, как Достоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке “священной” эпилепсии, опрокинув дорогую вазу... Или - как Гоголь постился бы десять дней, сжёг “Чайку”, “Вишнёвый сад”, “Трёх сестёр”, и лишь потом умер". Бунин: "Но ведь не один Чехов не сжигал своих произведений; Пушкин тоже не сжигал, да и другие писатели вплоть до Гиппиус не сжигали, и винить Чехова за то, что у него не было эпилепсии, психической болезни, более чем странно, говоря мягко. Разве при его состоянии здоровья нормально было предпринимать путешествие на Сахалин? Разве нормально было так легкомысленно относиться к своему кровохарканью, как он относился с 1884 года, а в 1897 году, несмотря на болезнь, поехал в Москву, чтобы повидаться с Л. А. Авиловой?.. Гиппиус уверяет, что Чехов “нормально” ухаживал за женщиной, если она ему нравится. Гиппиус находит, что и женитьба его была нормальна. А я нахожу, что это было медленным самоубийством: жизнь с женой при его болезни - частые разлуки, вечное волнение уже за двоих, - Ольга Леонардовна была два раза при смерти в течение трёх лет брачной жизни, - а его вечное стремление куда-то ехать при его болезни. Даже во время Японской войны на Дальний Восток и не корреспондентом, а врачом!" Гиппиус: "Чехов уже по одной цельности своей, - человек замечательный. Он, конечно, близок и нужен душам, тяготеющим к “норме”, и к статике, но бессловесным. Впрочем, - не знаю, где теперь эти души: жизнь, движение, события всё перевернули, и, Бог знает, что сделали с понятием “нормы”". Бунин (с нарастающим гневом): "Я уже отмечал, что несмотря на то, что, по мнению Гиппиус, Чехов был человек “момента”, его читают не только “души, тяготеющие к норме”, его читают всякие души, положительно весь мир. Она совершенно не поняла Чехова не только, как писателя, а и как человека. Ей казалось, что Чехову Италия совсем не понравилась, - не буду на этом останавливаться, так как об этом он очень много писал своим родным и друзьям. Видимо, он нарочно при Мережковских был сдержан, говорил пустяки, его раздражали восторги их, особенно “мадам Мережковской”, которая ему, видимо, не нравилась, и она не простила ему его равнодушия не к Италии, а к себе... И гораздо меньше изменялись на своем пути литературном, и жизненном Мережковские, чем Чехов, это у них не было “возраста”, это они родились почти такими же, как и умерли!"

Лот «Стремена и удела скифов»

Лот «Наконечник трезубчатый»

По всем признакам кобанская штучка. Возможно навершие типа такого