Yorik

Ходасевич с насмешливым презрением относился к постоянным разговорам о "самом главном" в литературе. По словам Ходасевича, все молодые литераторы напоминали ему одного знакомого, с которым он в жару как-то поехал на подмосковную дачу. Тот приятель все время восторгался тишиной, прохладой, ароматом леса: "Ах, какая тишина, ах, какая прелесть!" - повторял он без конца, мешая, уничтожая в зародыше эту самую пресловутую тишину. Этот эпизод Ходасевич неизменно вспоминал, когда при нём заходил разговор о честности или подлинности в литературе, а говорили на такие темы тогда в Париже очень часто. Ходасевич страдал особого рода экземой: симметрично на двух пальцах каждой руки, и бинтовал их. Этими изуродованными пальцами, сухими, тоненькими, зеленоватыми червячками, он проворно перебирал карты. В тридцатые годы его единственным утешением был бридж. Играл он много и серьезно, на деньги, для него подчас большие, главным образом в подвале кафе "Мюрат". Но мог засесть и с молодежью на Монпарнасе. К тому времени он уже разошелся с Берберовой, а новая жена, впоследствии погибшая в лагере, тоже обожала карты. В день юбилея Ходасевича друзья устроили обед по подписке. Яновский не присутствовал на трапезе, но пришёл с кем-то в ресторан позже. Ходасевич был определённо рад. Все пошли на Монпарнас и засели в бридж. По какому-то поводу зашёл разговор о теореме "сумма углов треугольника равна 2d", и Ходасевич усомнился, что кто-нибудь из взрослых способен ещё доказать эту теорему. Яновский вытащил из кармана Ходасевича блокнот, подаренный Цветаевой - с пожеланием писать стихи, и тут же набросал простое доказательство. Внизу страницы он приписал: "Пора, пора, покоя сердце просит..." Закончив свои четыре пики, Ходасевич заглянул в записную книжку и сердито обратился к Адамовичу: "Молодежь не умеет себя вести! Вот Яновский, не спросясь, пишет в чужом блокноте, и если геометрия еще имеет какое-то отношение к разговору, то остальное совершенно неуместно". Любопытный Адамович живо спросил: "А что он написал?" Ходасевич прочитал вслух строку, написанную Яновским, и добавил: "А ведь он думает, что цитирует Пушкина..." Незадолго до смерти Ходасевича вышла его книга "Некрополь". В своем отчете в "Иллюстрированной России" Яновский похвалил отличные главы о Брюсове и отметил ряд скучных и серых мест книги. Через несколько дней Ходасевича хоронили. По дороге с кладбища к Яновскому подошёл взволнованный Сирин и сказал: "Так нельзя писать о Ходасевиче! О Ходасевиче нельзя так писать..." Яновский сослался на то, что никто не предвидел его близкой смерти. Сирин же упрямо повторял: "Всё равно, так нельзя писать о Ходасевиче!" Ходасевич-критик занимал свое особое место: он ни разу в жизни не похвалил заведомой дряни, и всегда первым спешил отметить то новое, что он считал хорошим, даже если это исходило из враждебного ему лагеря. Это можно сказать далеко не о всяком русском критике. Он первый, если не единственный, недвусмысленно отметил Сирина, назвав его труд подвигом. И это в то время, когда "Числа" во главе с Ивановым травили автора "Подвига" самым неприличным образом. Ходасевич был единственным в эмиграции критиком, разругавшим романы Алданова. Он прямо заявил, что такому писателю нет пути в русскую литературу. Ходасевич считал, что об этом надо говорить внятно, не считаясь с литературной политикой. Адамович же хвалил романы Алданова, полагая, что большого греха в этом нет, ведь через пятьдесят лет всё равно лопух вырастет. Ходасевич полагал, что Георгий Иванов вышел из двух-трех строф Фета и ловко жонглирует ими.

Что вспомните? Когда однажды Бунин мирно проводил время у Чехова, Антон Павлович внезапно опустил газету и спросил гостя: "Что вы обо мне будете писать в своих воспоминаниях?" Бунин смутился: "Это вы будете обо мне писать. Вы переживёте меня". Чехов усмехнулся: "Да вы мне в дети годитесь". Бунин вяло отнекивался: "Всё равно – в вас народная кровь". Чехов легко парировал реплики Бунина и перешёл в атаку: "А в вас - дворянская. Мужики и купцы страшно быстро вырождаются. Прочтите-ка мою повесть “Три года”. А потом вы же здоровеннейший мужчина, только худы очень, как хорошая борзая. Принимайте аппетитные капли, и будете жить сто лет. Я пропишу вам нынче же, я ведь доктор. Ко мне сам Никодим Палыч Кондаков обращался, и я его вылечил. А в воспоминаниях обо мне не пишите, что я был “симпатичный талант и кристальной чистоты человек”". Бунин едва нашёлся с ответом: "Это про меня писали, будто я симпатичное дарование". Никодим Павлович Кондаков (1844-1925) – русский историк и археолог. Чехов и О.Л. Книппер Бунин вспоминал, как однажды вечером в Москве он допоздна засиделся у Чехова, который его не отпускал: "Я остался. Часу в третьем ночи раздался звонок, и Ольга Леонардовна точно впорхнула, весёлая, надушенная, щебечущая:"Дусинька, ты не один, вот это отлично..." Ей подали закусить, и она с аппетитом стала разгрызать какую-то холодную птицу. Чехов глядел на неё почти с ненавистью. Когда потом в его записной книжке я наткнулся на фразу: "Когда я вижу, как бездарная артистка жрёт куропатку, - мне жаль куропатки", - я невольно вспомнил этот вечер. А за всем тем как к женщине его неизменно влекло к Книппер". Раз уж мы дошли до Ольги Леонардовны, то отметим, что Бунин неоднократно делился с Бахрахом своими воспоминаниями об отношениях между А.П. Чеховым и О.Л. Книппер. Следует иметь в виду, что Бунин неодобрительно относился к госпоже Книппер, поэтому его воспоминания можно немного корректировать, да и времени с тех пор прошло немало. Однажды Бунин разговорился на эту тему: "В его жизни много женщин было, сколько одних актрис: Комиссаржевская, Таня Куперник, да и с Лешковской что-то было. [Не только с Таней Куперник, но и с её подругой-лесбиянкой актрисой Лидией Борисовной Яворской (1871-1921). Чехов и вообще был отменный “ходок”, а в этом случае он, говорят, любил развлекаться втроём. Но как пишут в воспоминаниях современники, это были его чисто платонические увлечения. Ага!] Так и с Книппер. Он особенного и значения этому не придавал. Ну, остановились в гостинице Киста... Вы Севастополь знаете? Обрыв, южный вечер, Абрау-Дюрсо... Экая беда, он и значения этому не придавал. Актриса! И позднее звал её ехать по Волге – и так, чтобы другие не знали. Молодая ещё, свежая, блестящая - вероятно, и как женщина ему нравилась, хорошо сложена, хотя и было в ней, пожалуй, что-то деревянное... А она к этому иначе отнеслась. Что там говорить - между нами сказать, она его на себе женила. Он-то, наверное, об этом и не думал". Позволю себе прервать Бунина, так как Чехов познакомился с Книппер в 1898 году, когда той было уже тридцать лет, а их роман начался на год позже. Так что молодость актрисы была, скажем, относительной. Прервал Бунина и Бахрах: "Её называли самой умной женщиной Москвы". Бунин удивился: "Да? Не знаю, не слыхал. Особенно умной её никогда не считал". Тут в беседу встряла Вера Николаевна, жена Бунина, и проявила женскую солидарность: "Была культурная, воспитанная - культурнее и воспитаннее Чехова, и он это, вероятно, чувствовал". Бунин не обратил на реплику жены никакого внимания и продолжал: "Не понимаю, как она могла с ним в одну постель лечь. Ну, один ещё раз куда ни шло... Ведь он уж в каком был состоянии. Я его как раз в это время в Ялте видел. Позвонили по телефону, ответил два слова и мне трубку передал, подтолкнул:"Не могу говорить, соврите что-нибудь - отозвали, вызвали..." Взял я трубку, так и отшатнулся: из трубки прямо мертвечиной несет - и какой мертвечиной. В пять или шесть дней... А ведь всего два слова сказал. Ведь у него был туберкулез кишечника. Я знал, что с ним кровавый понос бывает – ну, думал: понос и понос. А это, оказывается, туберкулёз был". Бунин помолчал немного и продолжил: "Сам он ни за что бы не женился. Мне одному как-то сказал:"Знаете, жениться я решил". Я: "Ну, что же, дело хорошее. Подавай Бог". Чехов: "Женюсь на немке. Чистая, не то что русская, которая лицо только вот до сих пор моет. Эта и за ушами, и шею, и всюду мыть будет. До скрипа. И в комнатах чисто будет. Ребята не будут на четвереньках в моем кабинете по полу ползать и костью в таз бить..." А у самого вид немножко смущённый. Хотел моё мнение услышать. А я что скажу? Конечно, понял, о ком он говорил". После небольшой паузы Бунин продолжил: "Не очень была подходящая пара. Маша и мать, с которыми он до сих пор всегда вместе жил, очень ревновали. Я видел, что с Машей делалось – с Машей он очень близок духовно был. А мать говорила:"Жена актриса - что за жизнь! Будет жить в Москве, а Антоша в Ялте. Актриса – заведет себе в Москве любовников!" После смерти Чехов всё оставил Марии Павловне – и литературное наследство, и дачу свою. Книппер же оставил маленькую хибарку с клочком земли, которую за 10000 купил в Крыму. А дача его тогда в 150000 золотых рублей была оценена. Это даже скандально вышло. Конечно, с Машей он духовно и душевно ближе был". Тут в беседу опять вступила Вера Николаевна: "Но Книппер же и передала всё это в распоряжение Марии Павловне. Чехов всё это на клочке бумажки написал перед смертью. Книппер могла её изорвать..." Бунин прервал жену: "Извини, пожалуйста. Чехов не такой человек был – у него всё было аккуратно, всё в порядке. Наверное, настоящее завещание в сейфе лежало, в московском Лионском кредите. Бывало, идёт и говорит:"Да-с, иду в банк купоны стричь". После этого Бунин решил свернуть тему о Книппер: "Почему, говорите, Книппер за него замуж вышла? Ну, конечно, по честолюбию". Ольга Леонардовна Книппер-Чехова (1868-1959). Лешковская Елена Константиновна (1864-1925) – русская актриса. Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874-1952), больше известна как драматург и переводчица, но в конце 90-х годов XIX века несколько лет играла в театре. Вера Фёдоровна Комиссаржевская (1864-1910). Александр Васильевич Бахрах (1902-1985). Мария Павловна Чехова (1863-1957). Ну, и дочки у Толстого! Однажды Бунин рассказал забавную историю о знакомстве Марьи Павловны с дочками Л.Н. Толстого: "Мне Маша сама рассказывала, как она к девочкам Толстого попала. Слышали они, что их отец Чехова-писателя хвалит. Позвали к себе Машу – познакомиться. А они такие - все слова произносят на все буквы: и на “г”, и на “ж” и т. д. Кроме того, любили в других подмечать дурное, было это в семье. И как брякнет одна из них о каком-то писателе:"Ну, что это – ведь это настоящее г..." Маша так и шарахнулась. Потом уж привыкла..." Ещё о характере Чехова Интерес представляет и такая характеристика Чехова, данная Буниным: "Он никогда своей души не открывал, разве иной раз блеснет глазом – всегда был сдержанный, никогда у него не была душа нараспашку". Проблема бессмертия К проблеме бессмертия у А.П. Чехова было двойственное отношение, что следует из его высказываний. Иногда он твёрдо утверждал, что жизнь после смерти, то есть бессмертие, это сущий вздор: "Это суеверие. А всякое суеверие ужасно. Надо мыслить ясно и смело. Мы как-нибудь потолкуем с вами об этом основательно. Я, как дважды два - четыре, докажу вам, что бессмертие – вздор". В другой раз Антон Павлович не менее твёрдо отстаивал противоположные взгляды: "Ни в коем случае не можем мы исчезнуть после смерти. Бессмертие - факт. Вот погодите, я докажу вам это..." Об отношении Чехова к проблеме смерти и бессмертия говорит запись в одной из последних записных книжек писателя: "Смерть страшна, но ещё страшнее было бы сознание, что будешь жить вечно и никогда не умрёшь". Телешов о дебюте Чехова В своих не слишком достоверных воспоминаниях Н.Д. Телешов пишет о писательском дебюте Чехова: "В 1887 году вышла его книга рассказов “В сумерках” - первая за подписью “Антон Чехов”, а не “Чехонте”, как раньше. Он только что выступил на настоящую литературную дорогу. Тогдашняя критика высокомерно молчала; даже "нововременский" зубоскал Буренин, сотрудник того же издательства, которое выпустило эту книжку, отметил её появление таким четверостишием:“Беллетристику-то - эх, увы! Пишут Минские да Чеховы, Баранцевичи да Альбовы. Почитаешь - станет жаль Бовы”. Николай Дмитриевич Телешов (1867-1957). Виктор Петрович Буренин (1841-1926). Николай Максимович Минский (Виленкин, 1855-1937). Казимир Станиславович Баранцевич (1851-1927). Михаил Нилович Альбов (1851-1911). Бова-королевич – очень популярный герой русского фольклора.

От Айбека до Бейбарса Халиф ал-Мустасим был встревожен обострением ситуации на Ближнем Востоке. Из Средней Азии надвигалась угроза монгольского вторжения, крестоносцы могли в любой момент организовать новый удар для освобождения Гроба Господня, так что война между двумя мусульманскими владыками была очень несвоевременной. Халиф решил выступить посредником между Айбеком и ан-Насиром III и добился перемирия между враждующими сторонами при условии, что за Айбеком останутся Египет, Газа и Иерусалим. Айбек почувствовал уверенность в своих силах и практически арестовал своего соправителя аль-Ашрафа Мусу, изолировав того от внешнего мира. Старшим эмиром и наместником Египта Айбек сделал Сайф ад-Дина Кутуза. В 1253 году в ряде провинций Египта вспыхнуло крестьянское восстание, которое успешно подавил эмир Фарис ад-Дин Актай. Актай уже после победы над сирийцами завоевал авторитет среди мамлюков, а новые победы сделали его опасным соперником самому султану Айбеку. Ведь Актай состоял в родстве с одной из ветвей Айюбидов, так как был женат на сестре правителя Хамы Аль-Мансура II Мухаммада, и командовал полком Салихийя. И его жена, как высокопоставленная персона, пожелала жить в Каирской цитадели Калат аль-Джабал, где обычно жили все принцы и принцессы, принадлежавшие к правящему семейству. Султан Айбек не возражал против этого, но такое соседство ему не нравилось и грозило осложнениями из-за возросшего авторитета Актая. К тому же мамлюки Салихийя стали требовать, чтобы султан Айбек взял себе соправителем не юного аль-Ашрафа Мусу, а их командира – славного Актая. В общем, ситуация стала осложняться, и Айбек решил избавиться от опасного соперника. В январе 1254 года Айбек договорился, точнее – сговорился, с Кутузом и ещё несколькими эмирами и, когда Актай в очередной раз приехал в цитадель, они убили его. Мамлюки Салихийя вначале решили, что султан приказал арестовать их командира и под руководством Бейбарса собрались на площади перед Калат аль-Джабал, требуя освобождения Актая. Тогда султан Айбек велел сбросить со стены цитадели голову Актая и приказал своим мамлюкам примерно наказать бунтовщиков. Были сразу же казнены некоторые эмиры полка Салихийя и некоторые из рядовых мамлюков, а большинство из них были брошены в тюрьмы, но их предводителям – Бейбарсу и Сайфутдину Калауну аль-Алфи (1222-1290) – удалось бежать вместе со своими сторонниками в Дамаск. Там они поступили на службу ан-Насиру III и неоднократно выступали против Айбека. После расправы над Салихийя Айбек решил править самостоятельно, окончательно отстранил от власти аль-Ашрафа Мусу и отослал его к дальним родственникам, чуть ли не в Византию. Теперь в хутбе упоминалось только имя Айбека, на монетах чеканилось его имя, и все указы издавались от имени одного султана Айбека. Айбек также обратился в Багдад к халифу аль-Мустасиму с просьбой официально признать Айбека султаном Египта и выслать ему полагающиеся атрибуты власти. Последние годы правления Айбека были омрачены вторжениями сирийцев, во главе которых стояли уцелевшие эмиры полка Салихийя, в числе которых был и Бейбарс. Однако вторжения, предпринятые в 1257 и 1259 годах, окончились неудачно Примерно в эти же годы султан Айбек смог заняться и своей личной жизнью. Он решил, что его вторая жена, Шаджар ад-Дурр, слишком много себе позволяет. Она не разрешила первой жене Айбека и его сыновьям, в том числе и официальному наследнику престола аль-Мансуру Нур ад-Дину Али, поселиться в султанской резиденции Калат аль-Джабал. Шаджар даже всячески препятствовала свиданиям Айбека со своей первой женой. Шаджар так достала своего муженька ревностью и разговорами, что он сбежал из цитадели и поселился в другом дворце. Чтобы как-то уменьшить влияние Шаджар в гареме и в султанском дворце, Айбек сделал ошибочный шаг: он решил взять себе ещё одну жену и посватался к дочери правителя Мосула Бадр ад-Дина Лу’лу. Айбек даже представить себе не мог, на что способна решиться женщина, сделавшая его султаном. Оскорблённая неблагодарностью мужа, Шаджар ад-Дурр стала разрабатывать планы мщения. Кроме того, она вполне могла опасаться за свою жизнь, поэтому она нашла во дворце нескольких сообщников, согласных убить султана Айбека. 11 марта 1257 года Айбек по приглашению Шаджар приехал в Калат аль-Джабал и был с почётом и нежностью встречен своею второй женой. Султан был разгорячён недавними конскими состязаниями и почти сразу же отправился в баню, где его уже поджидали убийцы, которые задушили Айбека. Кровь султана не была пролита! Сохранилась и более романтическая версия убийства Айбека, совсем в духе авантюрного романа. Якобы Шаджар ад-Дурр прислуживала своему мужу в бане и стала упрекать его за то, что тот хочет жениться на 14-летней девушке. Она спросила: “Неужели я тебе больше не нравлюсь?” Разомлевший султан откровенно ответил: “Она молода, а ты уже нет”. Рассвирепевшая Шаджар плеснула в лицо султану мыльной водой, и пока он протирал глаза, вонзила ему в спину кинжал. Потом она позвала рабов, чтобы те убрали труп, но на её беду молодой Нур ад-Дин Али увидел, что из бани вытекает вода, окрашенная кровью. Юноша бросился в баню, увидел Шаджар с окровавленным кинжалом и попытался схватить мачеху. Шаджар стала убегать, поскользнулась, ударилась головой о мраморный пол и сразу же умерла. Красивая версия, но не слишком правдоподобная. Сразу же после убийства Айбека Шаджар ад-Дурр обратилась к некоторым предводителям мамлюков с предложением занять освободившийся трон, но все они отказались от этого “заманчивого” предложения. На следующий день, 12 марта, в Калат аль-Джабал прибыли все главные эмиры мамлюков, и очень быстро узнали, что султан Айбек был убит с согласия своей жены. Вскоре на площади у Каирской цитадели собрались все мамлюки, чтобы покарать убийц Айбека и выбрать нового султана. После бурного обсуждения мамлюки приняли решение посадить на трон 15-летнего сына Айбека – аль-Мансура Нур ад-Дина Али. Шаджар ад-Дурр вместе с убийцами султана укрылась в Калат аль-Джабал, но долго это продолжаться не могло. 16 марта мамлюки Айбека с общего согласия вывезли Шаджар ад-Дурр из султанского дворца и заточили её в Красной башне Каира. Быстрое следствие по делу об убийстве султана Айбека закончилось тем, что все убийцы султана были пойманы и повешены; казнили и более сорока человек из дворцовой прислуги. Новый султан и его мать подталкивали мамлюков к расправе и над главным организатором убийства султана, над его второй женой Шаджар ад-Дурр, но мамлюки не стали убивать женщину. Тогда мать султана аль-Мансура Али сама решила осуществить правосудие. Она приказала доставить Шаджар ад-Дурр из Красной башни в свой дворец, где её служанки забили Шаджар до смерти башмаками с деревянными подошвами. Изувеченное тело бывшей правительницы Египта сбросили со стены Калат аль-Джабал в ров, где оно пролежало несколько дней, пока её не опознали родственники. Новый султан аль-Мансур Али был ещё слишком молод, чтобы самостоятельно править Египетом, так что власть в государстве оказалась в руках Сайф ад-Дина Кутуза и атабека Санджара аль-Халаби (?-1293). Вскоре Кутуз арестовал Санджара и отстранил его от власти. В 1259 году, когда монголы вторглись в Сирию и стали угрожать Египту, мамлюки поняли, что молодой султан не способен командовать армией. С согласия нескольких эмиров Кутуз сверг аль-Мансура Али и был провозглашён новым султаном Египта. Не все одобрили подобные действия Кутуза, но на кону стояло само существование мамлюкского государства, и все объединились для борьбы с общим врагом. Египетские мамлюки консолидировали свои силы для борьбы с монголами, но сирийские правители не хотели объединяться с Кутузом. При таком раскладе сил Бейбарс и его сторонники покинули Дамаск и предложили свои услуги султану Кутузу, если он гарантирует прощение их прошлых провинностей. Кутуз с радостью принял своих старых боевых товарищей, а Бейбарс получил назначение на одну из главных воинских должностей в армии нового султана. В эти же дни был реабилитирован и Санджар аль-Халаби. Санджар и Бейбарс вскоре сыграли значительную роль в войне с монголами. Сирия вскоре была захвачена монголами, и Хулагу затем отправил послов в Египет с требованием подчиниться монголам. Кутуз послов выслушал, а потом отрубил им головы. Война с монголами стала неизбежной. Впрочем, о походе мамлюков против монголов, их победе и о гибели султана Кутуза я уже писал в http://arkaim.co/topic/466-034-revolyutciya-rabov-na-nile-polovtcy-v-egipte/ и http://arkaim.co/topic/476-038-zheltyj-krestovyj-pohod-kitbuga-nojon/, так что повторяться мне не хочется, хотя о событиях 1260 года я теперь рассказал бы несколько иначе. После гибели Кутуза новым султанам Египта стал прославленный полководец Бейбарс, к оторый пользовался у всех мамлюков огромным авторитетом, но его длительное правление заслуживает отдельного рассказа.

Проведя лето в бесплодных попытках освободить Энцио, Фридрих II в начале осени обосновался в Апулии, откуда продолжал координировать действия своих родственников и сторонников. Свободное время император проводил на охоте и вскоре восстановил душевное равновесие, по крайней мере, внешне. Тем более что вскоре к нему начали приходить благоприятные вести. Фридрих II даже начал подготовку к новому походу, скорее всего, на Лион, а для этого ему требовалось пересечь Ломбардию, Тоскану и Савойю, где его позиции были сильны и продолжали усиливаться. Хорошие вести приходили из Германии, где, избранный новым антикоролём, Вильгельм Голландский, пока не мог добиться никаких успехов в борьбе с Конрадом IV. Германский король изрядно потрепал Вильгельма в нескольких сражениях и заставил его укрыться в своих рейнских владениях, после чего и архиепископы предпочли заключить перемирие с Конрадом IV. Ситуация в Германии несколько стабилизировалась, а удача повернётся к Вильгельму Голландскому только после смерти императора. В северной Италии в 1250 году ситуация тоже стала складываться в пользу императора. Граф Амадей IV Савойский (1197-1253), тесть Манфреда, надёжно контролировал альпийские перевалы в сторону Франции и Бургундии. Эццелино ди Романо твёрдой рукой навёл порядок в северо-восточной Италии, а также контролировал Верону и перевал Бреннер. В Ломбардии вместо пленённого Энцио стал править маркграф Оберто Паллавичини (1197-1269) [в литературе его часто называют Умберто, но это неправильно] и тоже навёл там порядок. В одном из сражений он к удовольствию императора нанёс тяжёлое поражение ополчению из Пармы: пармеджанцы потеряли в бою около трёх тысяч человек убитыми и пленными, а также городскую штандартную повозку. Замечу, что это сражение произошло недалеко от того места, где располагался сожжённый лагерь императора Виттория. Даже в Патримониуме генералы Фридриха II разбили папские войска, после чего под контроль императора опять попала Равенна, а также города Романьи и марка Анкона. Внешнеполитическая обстановка тоже складывалась в пользу Фридриха II, так как после пленения Людовика IX и его армии на берегах Нила Иннокентий IV очутился в опасном положении. Король Франции не без оснований стал обвинять папу в том, что из-за его вражды с Фридрихом II рыцари империи не приняли участия в VII крестовом походе, который получился чисто французским и потерпел такую неудачу. Людовик IX отправил своего младшего брата графа Роберта I д’Артуа (1216-1250) с важной дипломатической миссией в Лион. Король потребовал, чтобы Иннокентий IV немедленно заключил мир с Фридрихом II, так как только личные связи императора и его дипломатическое искусство могут вернуть христианам Иерусалим. Людовик IX написал папе: "Поистине наша надежда покоится на груди Фридриха". Если же Иннокентий IV не прислушается к мнению Людовика IX, то он пригрозил изгнать папу из Лиона! Папа попытался прозондировать почву у английского короля Генриха III (1207-1272, король с 1217), который был также герцогом Аквитании, чтобы найти убежище в Бордо. Однако на Генриха III слишком большое впечатление произвела попытка папы отравить Фридриха II, и он отказал Иннокентию IV. Фридрих II в 1250 году недвусмысленно демонстрировал, что он в очередной раз собирается идти на Лион, тем более что летом войска Кремоны нанесли тяжелое поражение объединённому ополчению Болоньи и Феррары. Обрадованный всеми этими вестями, император начал собирать войско, чтобы повести его в Ломбардию. Казалось, что Фридрих II восстановил своё могущество и способен сломить неуступчивого Иннокентия IV, но судьба распорядилась иначе. Иннокентий IV в свою очередь, несмотря на грозившие ему со всех сторон опасности и усиление позиций императора, совсем не собирался менять свою политику в отношении Фридриха II. Он писал своим кардиналам: "Не бывать тому, что [подобному] человеку или его змеиному отродью и далее будет оставлен скипетр [правления] христианским народом! Чрезмерная удача развратила его: он забыл, что тоже происходит от человека, безжалостно лютуя против людей, уничтожая их в звериной ярости подобно овцам, а значит, поднялся против Создателя человечества, чей образ он презирает в человеке и уничтожает в творении Божьем. Поэтому каждый, кто любит справедливость, должен возрадоваться и омыть руки в крови греховника: всеобщему врагу за все пришло отмщение!" Как видим, Иннокентий IV был готов до самого конца идти против императора, но ему так и не пришлось вступить в решающую схватку с Фридрихом II – вмешался случай. В начале декабря Фридрих II отправился на большую охоту, но внезапно и очень сильно заболел. Считается, что дизентерией. Болезнь была так стремительна и тяжела, что императора не повезли ни в Фоджио, ни в расположенную в 12 км от места его заболевания Лучеру, а доставили в ближайший замок Фьорентино. Фридриху II в своё время предсказали, что он погибнет в месте с цветочным названием, поэтому он всю свою жизнь избегал Флоренцию и города с подобными цветочными названиями. Узнав, что он находится в замке Фьорентино, Фридрих II понял, что давнее пророчество сбывается, и произнёс: "Здесь я умру, как мне и предопределено. Да исполнится воля Господня!" Почувствовав, что приближается его последний час, Фридрих II велел облачить себя в цистерцианскую рясу, собрал вокруг себя всех имевшихся в наличии родственников и наиболее могущественных вельмож, чтобы продиктовать свою последнюю волю. Диктовал умирающий император довольно долго, но прелюдия была довольно обычной для дел подобного уровня: "Пока мы в силах и сохраняем речь и память, хотя больны телом, но здоровы духом". Далее Фридрих II объявлял, что Империю должен был унаследовать Конрад IV, а прочим родственникам полагались соответствующие части от общего пирога: "Мы назначаем Конрада, избранного короля римлян и наследника королевства Иерусалимского, Нашего возлюбленного сына, Нашим наследником в империи и во всех как купленных, так и обретённых владениях и в особенности в Королевстве обеих Сицилий. Если он умрёт, не оставив сыновей, ему должен наследовать Наш сын Генрих. Пока Конрад пребывает в Германии или где-либо за пределами королевства, Мы назначаем вышеупомянутого Манфреда штатгальтером названного Конрада в Италии и в особенности в Королевстве обеих Сицилий... Мы отдаём Нашему сыну, упомянутому Манфреду, и закрепляем за ним принципат Тарент... Мы отдаём ему же город Монт-Сан-Анжело со всем апанажем [земельные владения] и со всеми городами, крепостями и владениями... И мы жалуем Манфреду содержание в десять тысяч золотых унций. Наш внук Фридрих [сын короля Ген¬риха VII и Маргариты Бабенбергской] должен получить герцогство Австрийское и марку Штейер, которые он должен получить от упомянутого короля, и быть им признан; Генриху Мы определяем на жизненное содержание десять тысяч золотых унций. Наш сын Генрих [сын Изабеллы Английской] должен получить королевство Арелат или королевство Иерусалимское; какое из двух пожелает упомянутый король Конрад, то Генрих и получит; этому же Генриху мы определяем жизненное содержание в сто тысяч золотых унций. Мы распоряжаемся также предоставить сто тысяч золотых унций для Святой земли во спасение Нашей души, согласно указаниям названного Конрада и других благородных крестоносцев". Затем в завещании Фридриха II следует несколько неожиданный поворот к прошлому, с которым он так яростно боролся: "Мы также распоряжаемся возвратить всем церквам и монастырям их права, и они должны пользоваться своей обычной свободой. Мы также распоряжаемся освободить ото всех общих податей людей Нашего королевства, как это было во времена короля Вильгельма II (1153—1189 гг.), нашего предка. Мы также распоряжаемся, чтобы графы, бароны и рыцари и другие ленники королевства пользовались своими правами и привилегиями, как во времена названного короля Вильгельма, в налогах и во всём остальном". А в самом конце следует уж совершенно неожиданное обращение в сторону Рима: "Мы также распоряжаемся возвратить святой Римской церкви, Нашей матери, все её права, не ущемляя при этом прав и чести Империи, Наших наследников и других наших соратников, если сама церковь восстановит права империи". Весьма двусмысленное пожелание на пороге смерти сделал умирающий император; он даёт своим наследникам возможность для дальнейшей борьбы с папами и их устремлениями к всеобщему господству. Умирал Фридрих II в бедной рясе цистерцианского монаха, а его верный друг, престарелый архиепископ Палермо Берард, соборовал умирающего императора и вопреки воле папы провозгласил над ним: "Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром..." Умер Фридрих II в рясе цистрецианца 13 декабря 1250 года в возрасте 56 лет, и был похоронен в кафедральном соборе в Палермо; помимо роскошных одеяний в могилу положили его меч, корону и державу. Но когда в XVIII веке этот саркофаг вскрыли, то нашли останки Фридриха II, закутанными в изящное арабское шёлковое покрывало, украшенное таинственными письменами и эмблемами. Манфред после смерти отца написал своему сводному брату Конраду IV утешающее письмо: "Зашло солнце мира, освещавшее своим светлым блеском народы. Зашло солнце справедливости, защита спокойствия. Если вы вглядитесь в обстоятельства, то найдете утешение. Наш отец прожил счастливо и одержал множество побед. Господь оказывал ему на протяжении жизни покровительство и одобрение в достижении успеха. Не отказал Он ему и в час смерти. Когда уже обозначились все признаки конца, император в своем завещании установил драгоценные подарки для своего Покровителя, не забыв своим сокрушенным сердцем о матери. Будучи настоящим борцом за веру, он постановил, чтобы ущерб, невольно и вынужденно причиненный им церкви, был полностью возмещён". Летописец Матвей Парижский написал о смерти императора: "Таким образом, сошёл с лица земли величайший из государей, который поражал и потрясал мир; он скончался, освобождённый от проклятия, и, как говорят, облачённый в одеяние цистерцианского ордена, сокрушаясь и раскаиваясь удивительным образом". А папа Иннокентий IV был рад до неприличия, получив известие о смерти своего злейшего врага: "Да возликует небо! Да сотрясётся земля от радости! Громы и бури, так давно висящие над нашими головами, по неизречённому милосердию всемогущего Бога, превратились в нежные зефиры и свежие росы". После смерти Фридриха II фамилия Гогенштауфенов очень быстро сошла на нет, но это уже другая история. В Германии долго не хотели верить в смерть Фридриха II, так что появился целый ряд самозванцев, пользовавшихся довольно большим успехом. Появлялись самозванцы и в Италии. Когда же со временем стало ясно, что император всё-таки умер, начали появляться многочисленные предсказания о скором пришествии Фридриха II, который прибудет во главе огромной армии и преобразует существующий порядок. Одно из последних подобных предсказаний появилось в 1537 году, почти через триста лет после смерти императора. Со второй половины XVI века в народном сознании славные деяния Фридриха II стали сливаться с подвигами Фридриха I Барбароссы, и личность последнего постепенно вытеснила из памяти потомков Великого Гогенштауфена, которого и следует называть Фридрихом Великим. А не его эпигона Фридриха II Прусского (1712-1786), которого льстецы и поспешили назвать “великим” – но этому королю больше подходит прозвище Старый Фриц (Alter Fritz), как его и звали современники.

Потерпите немного! Король Генрих Навррский, будучи еще принцем, пылко добивался взаимности от Жанны де Тиньонвиль. Девица всячески уклонялась от близости с принцем, желая выйти замуж девицей. Она говорила Генриху: "Потерпите немного, вот как выйду я замуж, да распечатают и набьют мне чрево, тут-то мы с вами и позабавимся вволю, а брак - он все прикроет". Как только в 1582 году она стала женой графа де Панжаса, то чуть ли не на следующую же ночь отдалась Генриху. Заботливая жена При короле Франциске I жена Франсуа де Вивонна целых три месяца была в фаворитках у одного из принцев. За это время она выхлопотала у принца указ о назначении ее мужа на достаточно высокий государственный пост. Муж догадывался, как жена раздобыла это назначение, и вначале гордо и благородно отказался от этого назначения. Однако через некоторое время де Вивонн все же принял это назначение. Маргарита-мотовка Но далеко не все жены так заботились о своих мужьях. Маргарита Намюрская, жена Ги де Шатийона, графа де Блуа, вела такой свободный и широкий образ жизни, что постепенно все их богатства оказались в руках брата короля, герцога Людовика Орлеанского. Более того, вскоре она же вынудила своего мужа продать свое графство тому же Людовику Орлеанскому. Из-за всех этих событий было широко распространено мнение о том, что Маргарита являлась любовницей неблагодарного герцога, хотя очень многие историки и сомневаются в этом. Опознали по дарам Одна важная дама влюбилась в некоего придворного, влюбилась, как говорится, по уши, и все старалась как-нибудь одарить своего любовника. Но так как вытащить деньги из своего мужа ей не удавалось, то она подарила любовнику все свои украшения, стоившие не менее 30 000 экю. При дворе даже шутили, что теперь этот человек может выстроить из этих драгоценных камней целую крепость. Вскоре эта дама получила в наследство более 20 000 экю, большую часть из которых она также отдала своему любовнику. Но вскоре этот придворный умер, близких родственников у него не было, и все его имущество пошло с молотка. Тогда-то на свет Божий и выплыли украшения этой дамы, которые все сразу же признали, так как часто видели их на шее владелицы. Вот так эта дама и была опозорена. И так все ясно! Один из принцев добивался благосклонности некой дамы, и получил вежливый, но решительный отказ. Тогда принц преподнес даме дюжину бриллиантовых пуговиц, покрытых непонятными иероглифами. Дама посмотрела на иероглифы и сказала принцу, что не нуждается в загадочных изречениях, ибо между ними и так все давно уже ясно сказано. К специалистке! Один знатный сеньор построил красивый загородный дом. Управляющий спросил, не желает ли его господин украсить фасад дома рогом изобилия, на что получил ответ: "Об этом спросите у моей жены, она в сем предмете о рогах разбирается лучше моего, вот пусть сама и распорядится". Еще и рог единорога Другой сеньор продал одно из своих поместий за 50 000 экю, 45 000 он взял звонкой монетой, а в счет остальных пяти тысяч он взял рог единорога. Этим поступком он очень развеселил даже своих друзей. Которые стали потешаться над ним: "Мало ему собственных рогов, так он и еще прикупил". Кто с кем спит? Одна очень знатная дама так кичилась своим целомудрием и одновременно так презирала своего мужа, что на вопрос, спит ли она с ним, дама отвечала: "Нет, это он спит со мной!"