Yorik

Неподдельный интерес, вызванный материалом о «культуре боевых топоров» лишний раз напоминает, что знание истории своих истоков вещь очень и очень важная. Причем знание это самое должно быть комплексным, а не… ну скажем так: «узконациональным». Хорошо помню учебники по истории СССР. Многие и сейчас считают их эталоном образовательных пособий, но вспомните, что там обычно было написано: «На территории нашей страны каменный век был… На территории СССР находки бронзового века характерны для…» Понятно, что это были учебники по истории именно нашей страны, локального района человеческой цивилизации. Но цельной картины, на мой взгляд, они все-таки не давали. Память у меня хорошая, помню, как история древних культур преподавалась у меня в родном «педюшнике». А ведь в любом деле важен комплексный подход, чтобы изучающий историю человек мог бы сравнить, а что было здесь, и одновременно в-о-о-н там. Какие горшки делали древние фатьяновцы и, скажем, американские земледельцы в долине реки Миссисипи. Типичный воронковидный кубок. Государственный археологический музей Федеральной земли, Шлезвиг-Гольштейн Готторпский замок. Очень хорошо, кстати, понимал это ныне покойный Тур Хейердал, считавший, что уже в древности люди имели между собой достаточно широкие связи, что даже моря и океаны их не столько разделяли, сколько связывали. В результате одна культура заменяла другую, одни люди в поисках «лучшей доли» приходили на место других. То есть та же самая «культура боевых топоров» в Европе не возникла на пустом месте. Люди на ее просторах жили и до нее. А вот о том, как и чем они жили, свидетельствуют более ранние археологические находки. Более ранние по отношению к «боевым топорам», это понятно. Причем ранние – это еще и значит более глубоко залегающие. И здесь нам на помощь опять приходят погребения. Например, находка в пещере Тешик-Таш в 1938 - 1939 гг. советским археологом А.П. Окладниковым захоронения неандертальской девочки из мустьерской культуры, окруженной рогами горных козлов, доказало наличие религиозных верований уже в столь отдаленное время. Ну, а в данном случае многочисленными раскопками на территории Европы было доказано существование здесь в 4000 — 2700 гг. до н. э. «культуры воронковидных кубков» – мегалитической культуры эпохи позднего неолита. Еще один сосуд «культуры воронковидных кубков» с миниатюрными ручками. Государственный археологический музей Федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн Готторпский замок. Ареал ее распространения на юге достигал Чехии, на западе — территории Нидерландов, на севере крайней точкой был шведский город Уппсала, а на востоке — устье реки Вислы. Предшественницей «культуры воронковидных кубков» была субнеолитическая культура Эртебёлле, которую она в соответствующее время полностью заменила. Ну, а само ее происхождение является предметом дискуссий и сегодня. Неясно главное: является ли она продуктом местной культуры, или она появилась в результате миграции каких-то людей «со стороны». Так, современные жители южной Скандинавии наряду с генетическими маркерами автохтонного населения имеет так же и гены иммигрантов с юга и востока Европы. То есть пришлое население там имелось, и вместе с культурой «воронковидных кубков» оно принесло местным людям еще и гены, позволяющие взрослым переваривать лактозу – не у всех народов, как выяснилось, такие гены есть! Культура Эртебёлле (красная, сверху) – предшественница культуры «воронковидных кубков». Почему кубки клали в могилу? – вот вопрос, который обычно задают, когда про эту культуру рассказываешь. А вот вопрос ответный: а что еще положить усопшему, чтобы показать ему и свою заботу, и… не слишком-то уж и себя обездолить?! Дело в том, что в эпоху неолита – «новокаменного века» – было сделано очень важное открытие: люди создали первый в своей истории искусственный материал – керамику. Люди научились делать сосуды для хранения зерна, воды, варки пищи. Именно в эту эпоху человек стал употреблять чаще вареную пищу, нежели жареную, есть с тарелок (ну не тарелок, так мисок), а пить из кубков. А вот гончарный круг был в то время еще неизвестен и все горшки и кубки лепили вручную, методом налепа. Раскатывали глиняные колбаски и одну за другой налепляли их друг на друга. Стенки сглаживались руками и в зависимости от опыта и мастерства гончаров получались более или менее ровные и красивые сосуды. Удивительно, но форма их была типичной для огромных территорий, как если бы люди в то время как-то так собирались и договаривались: с завтрашнего дня делам горшки так-то, а кубки – эдак! Понятно, что такого не могло быть в принципе, но то, что люди и в прошлом любили друг у друга копировать все самое лучшее и практически целесообразное – несомненно! Культура Эртебёлле (оранжевая в центре), зеленая - «культура воронковидных кубков» (вверху). Понятие «красиво» было хорошо известно людям той эпохи, и посуда эта обычно украшалась. Острой палочкой на нее наносили узоры, процарапывали черточки, полоски, отпечатывали куски ткани и шнуры. Кстати, именно отпечатанные на сосудах следы веревок как раз и дали название следующей культуре – «шнуровой керамики» – второе название «культуры боевых топоров». Замечательный по красоте сосуд примерно 3200 до нашей эры. В данном случае эта культура была названа так за характерную форму стаканов и амфор, имеющих верхушки в виде воронок, и, по-видимому, предназначавшихся для питья. На одной из таких амфор обнаружен древнейший рисунок колесной повозки (четыре колеса на двух осях), возраст которого — около 6 тысяч лет. Так что повозки люди этой культуры тоже знали! Археологический музей Бранденбург - артефакты 4-ого тысячелетия до н. э. Другой особенностью этой культуры стали ее укрепленные поселения. Ох, не было тогда «мира под оливами», как нет его и сейчас! Площадь многих из них равна 25 гектарам, то есть в этих поселениях жило сразу по многу людей и, скорее всего, за их же стены они на ночь загоняли и скот! В основном их находят на побережье близ поселений ранее существовавших культур Эртебёлле и Нёствет-Лихульт. Дома в них построены из саманных кирпичей, имеют размеры примерно 12×6 м, и рассчитаны явно на одну семью. Мегалит принадлежащий «культуре воронковидных кубков», Германия. В центре поселения обычно находилось монументальное культовое погребение, и вот вокруг него-то и строились все эти дома, после чего весь поселок обносился земляным валом, на котором, скорее всего, устанавливался тын – частокол. Интересно, что хоронили они своих умерших самыми разными способами: в простых могилах, выкопанных в земле, в дольменах, в коридорообразных гробницах, насыпали над ними курганы, но ингумация во всех этих случаях преобладала. Древнейшие погребения имели вид камеры из дерева в глубине длинного могильного холма, вход в которую заваливали камнями, а сверху засыпали землей. Кроме того, именно эти люди устанавливали мегалиты, и построили знаменитый Стоунхедж, хотя не все ученые с этим утверждением согласны. Раскопанные жилища в Скара-Брей (Оркнейские острова, Шотландия) Предполагается, что столь трудоемкие гробницы предназначались не для всех носителей данной культуры, а только для представителей элиты. В погребения кроме керамики (наверное, вместе с пищей), помещали также изделия из камня: кремневые оббитые и полированные топоры-тесла, кинжалы и опять же каменные полированные и просверленные боевые топоры. Но… чаще всего их зачем-то бросали в водоемы! Их находят в реках и озерах вблизи поселений «культуры воронковидных кубков» просто в огромных количествах! Например, практически все 10 тысяч каменных топоров, принадлежащие к этой культуре, и найденные в Швеции, нашли именно в водоемах, то есть их зачем-то там утопили! Неолитические артефакты Западной Европы многие из которых найдены в водоемах. Люди этой культуры строили также большие культовые центры, которые окружали рвами и валами, укрепленными палисадами. Самым значительным, с территорией в 85 000 м², был центр на острове Фюн. Считают, что на его сооружение было израсходовано 8000 человеко-дней. Площадь другого, такого же центра близ города Лунд, – 30 000 м², что тоже совсем немало. Интересно, что представители этой культуры уже использовали топоры из меди, и что они были похожи на каменные боевые топоры, известные в Центральной Европе. Известен был и плуг. Так что люди этой культуры были и скотоводами и земледельцами одновременно. Каменный клиновидный топор раннего этапа «культуры воронковидных кубков», Дания. Из домашних животных они разводили овец, коз, свиней, крупный рогатый скот, но также охотились и ловили рыбу. На небольших полях сеяли пшеницу и ячмень. Почва на этих полях быстро истощалась, и они вынуждены были часто переселяться с места на место, но не слишком далеко от старых мест, то есть район проживания они кардинально не меняли. В местечке Мальмё добывали в шахтах кремень, а после обменивали его на продукты других культур Швеции. В списке импортных товаров были изделия из меди, и особенно ножи и топоры, которые доставлялись из Центральной Европы. Каменный топор-молоток. Также принадлежал «культуре воронковидных кубков». Государственный археологический музей Федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн Готторпский. Ну а потом, потом было вот что: в начале III тысячелетия до н. э. ее в течение буквально всего лишь двух поколений заменила «культура боевых топоров». Быстрота перемен и наличие смешанных погребений свидетельствуют, что, возможно, это было связано с проникновением людей индоевропейского типа из степей юго-восточной Европы. Ну, а то, что их керамика дольше всего использовалась на Британских островах, доказывает, что перебраться через пролив им было не так-то легко. Существует ряд гипотез относительно того, кто были эти люди. Например, что «культура воронковидных кубков» была предковой для индоевропейцев, или, что это был гибрид первой волны индоевропейских завоевателей с представителями более ранней культуры Эртебёлле. Но как это было на самом деле сегодня, в общем-то, не знает никто! Кубки есть, но они молчат так же, как и сменившие их в могилах боевые топоры! Но кое-что сомнению не подвергается: волна за волной люди с Востока через Причерноморский степной коридор шли на Запад. Часть отделялась и уходила на Север в леса. Кто-то приплывал морем или шел через побережье Северной Африки. А вот концом пути были Норвегия, Англия и Гебридские острова. Аборигены отступали туда, тогда как пришельцы местных частью убивали, часть ассимилировали. Вера в чудесное была незыблема. Иначе как объяснить все эти трудоемкие работы по установке огромных камней и сооружению дольменов? Усопший на том свете, по мнению этих людей, непременно оживал, поэтому ему нужно было дать с собой еды (хотя бы на первое время!), и орудия труда и охоты, чтобы заниматься привычными делами и на том свете! Однако войны между племенами или группами племен и тогда шли практически непрерывно, нападавшие старались угнать скот, а для того, чтобы защититься от захватчиков, люди вынуждены были строить укрепленные поселения. Автор Вячеслав Шпаковский http://topwar.ru/80549-chto-bylo-do-kultury-boevyh-toporov-kultura-voronkovidnyh-kubkov.html

Обед или книга Дидро как-то заметил, что литератор, если он человек разумный, может сойтись с женщиной, способной состряпать книгу, но жениться он должен лишь на женщине, которая умеет состряпать обед. Зачем ум? Человек, не пожелавший вступить в связь с госпожой де Сталь (1766-1817) воскликнул: "На что человеку ум, как не на то, чтобы уберечь его от связи с госпожой де Сталь?" Старый юбочник Дидро и в шестьдесят два года оставался любителем женщин. Однажды он сказал одному из своих друзей: "Я то и дело твержу себе:“Ах, старый дурак, старый юбочник! Когда же ты перестанешь подвергать себя риску получить позорный отказ или дать осечку и осрамиться?” Что нужно в раю? Французский писатель и историк Шарль-Пино Дюкло (1704-1772) однажды рассуждал о том, что каждый представляет себе рай на свой манер. Графиня де Рошфор (1716-1782) заметила на это: "Что до вас, Дюкло, то вам для райского блаженства нужны только хлеб, сыр, вино и первая встречная". Слишком порядочные Как-то Дюкло стал жаловаться графине де Рошфор и герцогине де Марипуа (1707-1791) на ханжество современных куртизанок, которые не желают слушать даже чуть вольные вещи. Он воскликнул: "Они теперь стыдливее порядочных женщин!" Сразу же после этого он рассказал весьма пикантную историю, затем более пикантную, и, наконец, оказавшуюся с самого начала очень игривой. Тогда графиня прервала его: "Полегче, Дюкло! Вы считаете нас слишком уж порядочными!" Правила общения Мирабо говорил, что в общении с женщинами ему неизменно помогали следующие правила: "Всегда хорошо отзывайся о женщинах вообще, хвали тех, кто тебе нравятся, а об остальных не говори вовсе; водись с ними поменьше, остерегайся им доверять и не допускай, чтобы твое счастье зависело от одной их них, пусть даже самой лучшей". Стихи и проза Кребийон-младший (1707-1777) и поэт Бернар пламенно воспевали в своих произведениях – один в стихах, другой в прозе – безнравственность и распутство, и оба умерли, страстно влюбленными в потаскух. Счастливый вид Мари-Луиза Дени (1712-1790), урожденная Миньо, была племянницей и спутницей жизни Вольтера. На 68-м году жизни она вторично вышла замуж за провиантского чиновника Дювинье. Даламберу довелось повидать г-жу Дени на другой же день после ее бракосочетания. Его спросили, счастливый ли у нее был вид. Даламбер ответил: "Очень счастливый! Поверьте мне, счастливый до тошноты".

7 декабря 1947 года "Спектакль в Опере в честь Тито. В зале – яблоку негде упасть. Впервые вижу живьём элиту демократии. В одной из гостевых лож виднеется страстное, восторженное, слегка сумасшедшее лицо, слышится взволнованный смех: это коммунист Райк, министр внутренних дел. В директорской ложе – президент Тилди с женой, они растерянно улыбаются. Между ними – Тито, загадочный и всесильный балканский вождь. Он похож на Геринга: толстый, ласковый, со светскими манерами. В этой ложе сиживал Франц Иосиф, позже – Хорти, а теперь вот она принимает Тито... Много может увидеть любитель оперы, если долго будет ходить на спектакли". Райк Ласло (1909-1949). Тилди Золтан (1889-1961) – президент Венгрии в 1946-1948 годах. Иосип Броз Тито (1892-1980) – в то время был Председателем Правительства Югославии. Герман Геринг (1893-1946). Франц Иосиф I (1830-1916) – император Австро-Венгрии. Хорти Миклош (1868-1957) – адмирал, в 1920-1944 регент Венгерского королевства. 1 мая 1948 г. "Город залит красным соусом. Над подъездами домов – портреты Маркса, Ленина, Сталина, Танчича, Кошута, Петёфи, Герё, Райка и Ракоши. Придя в больницу, вижу, что все ушли на праздничную демонстрацию, даже врачи. Спрашиваю: а что, больные тоже обязаны участвовать во всенародном ликовании? Нет, нет, успокаивают меня. А жаль; то-то было бы зрелище: толпа восторженных калек марширует перед трибунами, размахивая листками анализов с количеством красных кровяных телец..." Танчич Михай (1799-1884)- писатель, один из руководителей Венгерской Революции 1848-1849 годов. Кошут Лайош (1802-1894) – премьер-министр и правитель-президент Венгрии в период Революции 1848-1849 годов. Петёфи Шандор (1823-1849) – поэт. Герё Эрнё (1898-1980) – в описываемое время член Политбюро ВКП. Ракоши Матяш (1892-1971) – в описываемое время был Генеральным секретарём ВКП, 21 мая 1948 г. "Это было время, когда я понял: нужно немедленно уезжать из этой страны. Не только потому, что здесь не дают писать свободно, но прежде всего и главным образом потому, что не дают свободно молчать. Приходит момент, когда ты должен однозначно сказать “нет”. Когда должен покинуть заражённую территорию. Сократ говорит в “Критоне” (томик этот оказался среди уцелевших книг; я взял его с полки и перелистал): любой гражданин имеет право покинуть родину, если не хочет участвовать в действиях, которые он считает несовместимыми с её, родины, интересами. Что ждёт меня, если я останусь? В святилище Партии будут решать, выделять ли бумагу для издания моих книг. Время от времени меня будут отпускать за границу (при соответствующей гарантии, что я вернусь), где я за казённый счёт стану участвовать в литературных встречах, своим присутствием подтверждая, что и в Венгрии есть свобода духа: ведь вот я, не коммунист, печатаюсь, выступаю... Партия предоставит мне сносное жильё в квартире какого-нибудь изгнанного буржуа. И за всё это от меня не потребуется совсем-совсем ничего; ну, разве что иногда, по заказу, по команде, пинать приговорённых к смерти людей, причём не только "контрреволюционеров", но и коммунистов, которые уже не нужны, которых пора убрать с дороги, как, например, убран был Райк. (И находились писатели, которые пинали.) Или призывать венгерских рабочих, чтобы они, когда уж совсем невтерпёж от социалистического соревнования, шли к бронзовому монументу Сталина: там, подняв глаза на Учителя Народов, они сразу поймут, в чём цель и смысл каторжного труда. (И ведь были, кто призывал.) Или выражать одобрение, когда венгерских интеллигентов вместе с семьями выгоняют из дому, выселяют в деревню, в сараи, - ещё доказывать, что “с идеологической точки зрения” именно так и следует поступать?.. (Многие и одобряли, и доказывали.) Или, под номером тридцать четыре, фигурировать в юбилейном издании, где тридцать три венгерских прозаика и поэта возносят осанну Ракоши Миклошу в связи с его шестидесятилетием? (Издание появилось спустя четыре года, в 1952-м.) Эти уэльские барды наизнанку, посвятившие книгу “любимому вождю венгерского народа”, семь лет наблюдали в непосредственной близости его деятельность. Когда вышла эта книга, уже был казнён Райк, крестьян после раздела земли уже загнали кнутом в колхозы, уже добрались домой из Советского Союза свидетели, рассказавшие, что стало с Куном Белой и его товарищами, что стало с миллионами людей, ещё до Второй Мировой войны сгинувших в братских могилах после сталинских чисток. Когда вышла эта книга, в Венгрии уже не было свободной прессы, книгоиздательства, театра". "Какой дом обрету я такой ценой? Есть ли в мире что-либо - “родина”, “народ”, “нация”, - ради чего стоило бы отказаться от свободы? И что такое свобода?.. Для меня это был момент, когда я утвердился в мысли, что должен покинуть Венгрию. Покинуть без всяких условий и компромиссов, без надежды на возвращение". [Кун Бела (1886-1938) – один из руководителей советской Венгрии в 1919 году, организатор массового красного террора в Крыму в 1920-1921 годах.] 24 августа 1948 г. "Экспресс “Арльберг” отправился из Будапешта вскоре после полудня, а к полуночи достиг границы. В купе вошёл русский солдат, попросил паспорта. Посмотрев на печати, вернул документы и равнодушно закрыл дверь. Мы поехали, всё дальше углубляясь в мир, где никто нас не ждал. В эти минуты — впервые в жизни — мне действительно стало страшно. Я понял, что свободен. И — оробел..." Нью-Йорк, 26 апреля 1952 г. "Новый дом, где мы сняли трёхкомнатную, с холлом, квартиру, стоит на берегу Гудзона. Дом набит современными американскими штучками, которых хватило бы ещё на одну серию сказок “Тысячи и одной ночи”. Чудеса эти отапливают и охлаждают дом; механические и электрические големы, невидимые и надёжные, днём и ночью обслуживают жильцов. У нас есть электроутюг, электробритва, электромиксер, электрические часы, электрический вентилятор, несколько радиоприёмников и телевизоров. Если найду по сходной цене, куплю себе заодно уж и электрический стул". 25 февраля 1956 г. "В России что-то началось. Может быть, пролог революции, а может быть, её эпилог. Разоблачают Сталина — банда рвёт на куски главного бандита. Большевики взялись доказывать миру, что неверны были методы коммунизма: террор, империалистические амбиции, милитаризм, бюрократия". 23 октября 1956 г. "Божьи мельницы мелют быстро". [В этот день в Венгрии началось восстание.] 7 ноября 1956 г. "Восемь часов полёта, и вот над океаном, над облаками — взрыв света. Самолёт перенёс нас из западного в восточное полушарие. Мир сияет ослепительно. Садимся в Шотландии, через полчаса — дальше. Шестнадцать часов полёта, и мы приземляемся в Мюнхене. На улицах приспущенные красно-бело-зелёные флаги, траур по Венгрии, демонстранты". 10 ноября 1856 г. "Разговариваю с беженцами. Один всего несколько дней назад видел в Будапеште моего брата. [Имеется в виду известный венгерский кинорежиссёр Радвани Гёза (1907-1986).] Другой говорит:"Знаете, теперь уже поздно. Но было несколько дней... во главе страны стояло такое правительство, которое признавал и поддерживал весь венгерский народ..." Люди говорят, говорят, перебивая друг друга. Они словно приходят в себя после ночного кошмара. Среди них кто-то всего двадцать четыре часа тому назад ещё находился на венгерской земле. Кое-кто собирается возвратиться. "Русские по ночам боятся вылезать из танков. Так что ночью перейти границу — пара пустяков". – И снова без паузы: "Было десять дней, когда нас с Западом не разделяла граница, исчез железный занавес... Любой мог, если хотел, идти и туда, и обратно..." Кто-то, долговязый, приехавший три дня назад, говорит спокойно: "Если бы между двадцать третьим октября и вторым ноября в Будапешт приехал генеральный секретарь ООН с комиссией, русские не посмели бы четвёртого ноября устроить бойню... Когда там находились наблюдатели всемирной организации..." С ним многие соглашаются. "Теперь, если и захотят, уже поздно", - говорит какой-то старик. – "Да их теперь и не пустят". Неаполь, 15 ноября 1956 г. "Сирокко. На улицах — автомашины с громкоговорителями, толпы людей. Все кричат: “Унгерия! Унгерия!” Этот крик отдаётся эхом у подножия Везувия, в гавани. В соборе на виа Бриджида — масса народу. Священник, воздев к небесам руки, восклицает: “Унгерия!” И: “...мортификационе...” [“Унижена”.] Все опускают головы, многие прячут лицо в ладонях". Мюнхен, 22 ноября 1956 г. "Прилетаем в снегопад, при посадке колёса скользят по мокрому снегу. Один из беженцев — он врач, еврей, был в трудовом лагере, прибыл сюда три дня назад — рассказывает:"В те дни, после двадцать третьего октября, в Венгрии не было антисемитизма. Не было классов, религий. Все были едины. Ради этого стоит жить. Я еврей, мне много скверного пришлось пережить. Но в эти дни я впервые почувствовал гордость за то, что я венгр". Другой беженец: "Неправда, что западные радиостанции подстрекали к восстанию. Неправда, что обещали оружие или вооружённую помощь". Помолчав, он продолжает: "Но это правда, что все западные радиостанции, газеты, государственные деятели — все нас много лет уверяли, что существует западная солидарность". Он опять умолкает. Потом тихо, спокойно говорит: "Знаете... мы, венгры, хотим теперь жить в душевном нейтралитете". Снова 12 сентября 1969 г. "Та встреча произошла в Луксоре, в 1925 году, в восемь вечера. Был последний день рамадана. Я шёл по сумеречной улице, мимо садов, откуда лился экзотический, тревожный аромат африканских цветов, наполняя собой эту улицу, вовсе не ароматную и не романтическую. Я шагал не спеша; вокруг быстро темнело. Передо мной шёл, опираясь на палку, араб в белой одежде; вдруг он остановился, дождался, пока я с ним поравняюсь, и тихо, медленно проговорил:"Дай вам Бог добрый вечер, господин хороший!" Произнёс он это неторопливо и с таким чистым, сочным трансильванским выговором, как и я бы произнести не смог. Лицо у него было арабское, и одет он был по-арабски: в длинный белый балахон и большой тюрбан. Я остановился, решив поначалу, что просто ослышался: "Вы — венгр?" И снова неторопливая, округлая венгерская речь: "Нет, барин, арабы мы". Сказал он это “арабы мы” так неповторимо по-венгерски – здесь, в тысячах и тысячах миль от Венгрии, на берегу Нила, напротив Долины Смерти и гробницы Тутанхамона, в сердце Африки, в непостижимой дали от всего, что есть Венгрия и венгерский язык, - и в то же время так просто, словно в мире нет ничего естественней, что он, араб, обращается ко мне в Луксоре, на тёмной улице, по-венгерски. Сначала я поражён был лишь тем, что слышу венгерскую речь. И лишь в следующий момент сообразил: куда невероятнее то, что обратился он именно ко мне. В Луксоре я был впервые, приехал лишь в это утро, в отеле ещё не записал своё имя, ни с кем не беседовал... Словом, не было ни единого признака или следа, по которому этот араб узнал бы о моей венгерской национальности. "Откуда вы знаете, что я венгр?" И я услышал ответ, который, пока живу, не забуду: "По цвету кожи, барин. И по форме лба. По коже да по лбу я венгров узнаю сразу". Вот так меня разоблачили в двух шагах от Нила и от усыпальниц фараонов XVIII династии, близ границы с Суданом. Пускай я покупал костюм в Париже, шляпу — в Лондоне, обувь — в Вене; по мне и слепой видит, что я венгр. "По цвету кожи?" "Точно, барин. Бывали здесь англичане, французы, немцы, но венгра я сразу могу узнать, потому как цвет кожи другой". Тихо, темно. Мы едва видим друг друга. "Какой же именно? Темнее? Или светлее?" Я чувствую, что волнуюсь; мне кажется, разговор наш имеет какой-то смысл. "Не темнее и не светлее. Просто — другой". Лоб у меня вспотел. Я вытираю его платком. "Как вас зовут?" "Ахмед Руми". "Откуда вы знаете венгерский?" "Жил я в Венгрии, барин. Ещё до войны. Пять лет служил у графа Телеки Шаму". [Имеется в виду известный венгерский путешественник граф Телеки Шамуэль (1845-1916).] Он вздыхает: "Так охота опять в Венгрию, барин!" "Почему?" "Потому что", - задумывается он, - "хорошо там жить. Также как в Африке". "Аминь", - говорю я. Май 1975 г. "В Канаде вышла на венгерском языке моя новая книжка, “Земля, земля”. Шесть экземпляров её я отправил по почте в Будапешт знакомым: отправил заказными бандеролями, в незапечатанных конвертах. Все шесть вернулись обратной почтой: штамп “Retour” [“Возврат”], рядом надпись: “Non admis. Conv. de Tokyo. 21.1.9.” [“Не принято (адресатом). Токийская конвенция.”] Спустя двадцать шесть лет после захвата власти коммунистами страна, охраняемая вооружёнными до зубов воинскими формированиями, всё ещё боится книг". Сан-Диего, 31 января 1987 г. "Уважаемый господин! Что касается Вашего любезного предложения относительно переиздания в Будапеште некоторых моих книг, с сожалением вынужден сообщить: на переиздание или иное использование моих давних и новых книг, пьес и т. д. я соглашусь лишь в том случае, когда оккупационные советские войска будут выведены с территории Венгрии, и венгерский народ путём свободных демократических выборов, в присутствии беспристрастных наблюдателей примет решение, как ему жить дальше, каким путём идти. До тех пор я не дам согласия, чтобы мои произведения издавались в Венгрии".

Царь Митридат. Первое консульство Дело было не в том, что у Суллы было много противников – они есть у каждого претендента на высшую магистратуру. На 88 года замаячила перспектива войны на богатом Востоке, которую все римские нобили оценивали как не слишком уж трудную, тем более, по сравнению с Союзнической войной, которая в 88 году должна была закончиться. Дело было в том, что ещё в 91 году римляне спровоцировали войну между вифинским царём Никомедом IV Филопатором (?-74) и понтийским царём Митридатом VI Евпатором (134-63). Да, да, тем самым знаменитым царём Митридатом! Митридат не хотел широкомасштабной войны в Малой Азии, да и осложнения с Римом ему были ни к чему, но римские представители отвергли мирные предложения Митридата и заявили, что Никомеда они в обиду не дадут. В 90 году к Митридату обращались за помощью италики, но царь Понта не стал посылать войска в Италию, сосредоточившись на своих проблемах. Он был занят войной с Никомедом, который, подстрекаемый римлянами, вторгся во владения Митридата. Хотя Никомед собрал более значительные силы, чем Митридат, понтийский владыка в 89 году разбил вифинцев. Римские магистраты в провинции Азия (это были проконсул Гай Кассий и легат Маний Аквилий) собрали армию для помощи Никомеду, но римлян или италиков в ней было очень мало, так как у названных магистратов не было полномочий для ведения войны с Митридатом, так что основу войска составляли местные жители. Осенью 89 года Митридат разбил армию, собранную Кассием и Аквилием, и вторгся в римскую провинцию Азия. Так началась первая война Митридата с Римом. Гай Кассий бежал на Родос, который не признал власти Митридата, Манлий Аквилий был захвачен в Митилене, что на Лесбосе, а полководца Квинта Оппия осадили в Лаодокии. Митридат передал жителям города, что против них не будет никаких репрессий, если они выдадут римского полководца. Лаодикийцы выдали Квинта Оппия Митридату, а его солдат распустили по домам, чему царь Понта не препятствовал. Квинта Оппия в качестве пленённого римского магистрата Митридат всюду возил с собой, но никакого особого вреда ему не причинил. Более жестоко Митридат обошёлся с Манием Аквилием, главным подстрекателем и виновником этой войны. Аквилия посадили на осла и возили по различным малоазийским городам, и он должен был постоянно кричать: "Я, Маний Аквилий, магистрат римского народа!" Позднее в Пергаме Аквилия казнили, влив ему в глотку расплавленное золото, намекая тем самым на жадность и взяточничество римлян. За очень короткий срок Митридату удалось захватить не только всю римскую провинцию Азия, но и всю Малую Азию. С греками и эллинизированным населением захваченных областей Митридат обходился очень милостиво, а вот с римлянами он повёл войну на уничтожение. По приказу царя в течение нескольких дней 88 года в бывшей провинции Азия происходило истребление не только римлян, но и италиков. Убивали всех: мужчин, женщин, детей; убивали даже местных женщин, вышедших замуж за римлян или италиков, убивали и рабов этих людей, так как все они уже заразились римским духом. Эти события часто называют эфесской вечерней, и считается, что по приказу Митридата тогда погибло около 80 тысяч человек. Особую озабоченность в Риме вызывало и то обстоятельство, что Митридату удалось захватить в Мраморном море большой флот, состоявший из римских и вифинских кораблей. Да и многие города в Греции начали проявлять симпатии к Митридату. Однако римлянам не удалось сразу же направить армию для войны с правителем Понта. Сулла после избрания консулом по жребию получил провинцию Азия, был назначен командующим римской армией и был бы рад немедленно отправиться со своими солдатами, которые зимовали в Кампании, на войну в Малую Азию, тем более, что эта операция представлялась в Риме не слишком сложной, но весьма выгодной. Однако, во-первых, ещё не была закончена Союзническая война, и в различных регионах Италии продолжались боевые действия. Во-вторых, Союзническая война истощила римскую казну, и для финансирования операций против Митридата у Сената просто не было денег. Для прояснения ситуации в Риме вернёмся немного назад, к консульским выборам 89 года. Кандидатуру Цезаря Страбона заблокировали плебейские трибуны Публий Сульпиций и Публий Антистий на основании того, что этот претендент ещё не был претором. Сопротивление трибунов было ожесточённым, дело доходило даже до схваток между сторонниками Цезаря Страбона и окружением Сульпиция, однако трибуны своё дело сделали, и Цезарь Страбон не прошёл. А ведь ещё совсем недавно Сульпиций и Страбон были союзниками и входили в ближайшее окружение покойного Друза. Помпея Страбона, который тоже был бы не прочь покомандовать консульской армией, к выборам просто не допустили. Во-первых, два консульства подряд – это было бы слишком, всё-таки не Марий; во-вторых, ему пообещали триумф за победу над италиками, который и провели 25 декабря 89 года; кстати, это был единственный триумф за всю Союзническую войну. Ситуация в Риме, тем временем, всё накалялась, и очень остро встал финансовый вопрос. После известия о том, что Митридат вторгся в провинцию Азия, значительно увеличились проценты по долгам; кроме того, кредиторы начали требовать немедленной выплаты долгов. Должники, а среди них было много знатных и влиятельных лиц, вдруг вспомнили о древнем законе Генуция от 341 года, по которому в Риме и римлянам запрещалось давать деньги в рост. Однако про этот закон никто давно не вспоминал, и его никто не соблюдал. На основании закона Генуция наиболее ретивым ростовщикам пригрозили судебным преследованием. И ростовщики, и должники обратились за правосудием к претору Авлу Семпронию Азеллиону, который предложил уладить все подобные дела в судебном порядке, что давало значительную отсрочку должникам. Это предложение озлобило ростовщиков, и когда Азеллион совершал жертвоприношения у храма Диоскуров, в него полетели камни. Испуганный Азеллион попытался укрыться в ближайшем храме или таверне, но был убит на глазах многочисленных свидетелей. Однако все попытки властей обнаружить убийц претора так ничего и не дали. Аппиан однозначно возлагает вину за убийство Азеллиона на ростовщиков: "Азеллион совершал жертвоприношение Диоскурам на форуме, и его окружала толпа, присутствовавшая при жертвоприношении. Кто-то сначала бросил в Азеллиона камень. Тогда он бросил чашу и бегом устремился в храм Весты. Но толпа захватила храм раньше, не допустила в него Азеллиона и заколола его в то время, когда он забежал в какую-то гостиницу... Сенат издал объявление: кто изобличит убийцу Азеллиона, тот, свободнорожденный, получит денежную награду, раб - свободу, соучастник в преступлении – прощение. Тем не менее, никто не нашёлся, кто сделал бы донос: так старательно заимодавцы скрыли это преступление". Свою лепту в обострение ситуации в Республике внёс и Марий, который страстно хотел заполучить командование армией в войне с Митридатом. Понимая, что шансов быть избранным на 88 год у него нет, Марий оставался в тени и заключил тайный союз с уже упоминавшимся трибуном Сульпицием. Предполагается, что согласно этой договорённости, Марий поддерживает законопроекты Сульпиция о распределении италиков и других новых граждан по всем 35 трибам, о возвращении изгнанников и об исключении из Сената людей, чьи долги превышают сумму в 2000 денариев. Сульпиций со своей стороны обязался провести закон об отстранении Суллы от командования армией в войне с Митридатом и о назначении на эту должность самого Мария. Но этот пункт их соглашения должен был держаться в строгом секрете. Предложения Сульпиция вызвали раздражение в Риме: многие сенаторы имели большие долги, а простые граждане были недовольны ущемлением своих прав, так как теперь италики могли бы решать судьбы всего Рима; оба консула также выступили против инициатив Сульпиция. В ответ Сульпиций сформировал вооружённые отряды своих сторонников, которые начали запугивать противников новых законов. Чтобы отложить обсуждение законопроектов Сульпиция в народном собрании, консулы с согласия Сената объявили iustitium для проведения чрезвычайных жертвоприношений, что приостанавливало в государстве судебную деятельность и все иные общественные мероприятия, в том числе и торговые. Консулы надеялись провести обсуждение законов в более спокойной обстановке, однако Сульпиций объявил iustitium незаконным и привёл на Форум несколько сот вооружённых сторонников, когда консулы объявляли народу о своих решениях. Вскоре вооружённые люди окружили консулов, и Сульпиций потребовал немедленной отмены iustitium’а и назначения определённого дня для обсуждения его законопроектов. В начавшейся суматохе консул Квинт Помпей Руф куда-то скрылся, а Сулла попросил разрешения удалиться для обдумывания сложившейся ситуации. Многие авторы заявляют даже о том, что Сулла будто бы укрылся в доме Мария, но Аппиан просто говорит лишь об уходе Суллы с Форума. Сын консула, тоже Квинт Помпей Руф, продолжал на Форуме выступать в защиту консульских инициатив, и тогда разъярённые сторонники Сульпиция закололи его. Узнав о первой жертве, Сулла сразу же вернулся на Форум и, чтобы не допустить нового кровопролития, отменил iustitium. Потом Сулла договорился с Марием и Сульпицием о том, что те наведут порядок в городе, а сам отправился в Кампанию к своей армии, чтобы начать, наконец, поход против Митридата. Не успел Сулла доехать до своей армии, как его в дороге настигли известия о событиях в Риме. Оказывается, Сульпиций созвал комиции и провёл через них несколько законопроектов помимо тех, которые обсуждались до этого (о распределении новых граждан по трибам, о должниках и о возвращении изгнанников). Сульпиций провёл законы о лишении Квинта Помпея Руфа консульской магистратуры и о снятии Суллы с командования армией в войне против Митридата. Никого уже не волновало, что ни комиции, ни плебейский трибун не имели никаких полномочий для принятия подобных решений.

Сельджуки. Начало шестилетней войны с печенегами Боевые контакты русских с торками оказались очень непродолжительными. В 1060 году князья Изяслав, Святослав, Всеволод и Всеслав объединёнными силами изгнали торков от границ Руси. Последнее упоминание в летописях о войне русских с торками относится к 1080 году, когда князь Всеволод послал сына Владимира против кочевников, и тот легко справился с заданием. Пока Византийская империя боролась с печенегами и торками-узами, на востоке зрела новая опасность – это были турки-сельджуки, которые ещё в 1050 году захватили Багдад. В армии сельджуков были большие контингенты, состоявшие из туркмен и узов, выведенные из Средней Азии. Это были другие ветви торков-узов, которые не ушли в причерноморские степи, и которые по имени одного из своих выдающихся вождей стали называться сельджуками. С 1057 года сельджуки начали набеги на Армению и Сирию, а в 1064 году сельджукский полководец Алп-Арслан (1029-1072) совершил набег на Кавказ, разграбил Грузию и захватил Нахичевань, Карс и Ани. В 1069 году Алп Арслан (1029-1072) стал султаном сельджукского государства и сразу же начал завоевание Армении. В битве при Манцикерте (19 августа 1071 года) сельджуки наголову разбили византийскую армию, а император Роман IV Диоген (1030-1072, император с 1067) попал в плен. Известие об этом вскоре привело к междоусобицам в Империи. Алп Арслан не был кровожадным правителем, он был очень обходителен и вежлив с пленённым императором. Сельджуки заключили с императором мирный договор, согласно которому Империя уступала сельджукам Антиохию, территорию Армении и Грузии, а также выплачивала выкуп в 1,5 миллиона золотых за свободу императора Романа IV. В свою очередь Арп Арслан обязался не беспокоить границы Империи и заключил союз с императором Романом IV для борьбы с общими врагами. Однако с практической реализацией мирного договора возникли определённые трудности, так как в Константинополе, после получения известия о пленении императора Романа IV, уже 24 октября был провозглашён императором Михаил VII Дука (1050-1090, император 1071-1078), который и не думал выполнять условия этого мирного договора. В Империи началась небольшая такая гражданская война между двумя императорами, от которой больше всего выиграл Арп Арслан. Он не оказал существенной помощи Роману, но, воспользовавшись позицией императора Михаила VII, начал захват территории Малой Азии, завоевание которой к 1081 году завершил его сын Мелик-шах I (1055-1092, султан с 1072). Византийский хронист Иоанн Скилица такими словами описывает произошедшие события: "Так как заключенное с Диогеном соглашение осталось неисполненным, то турки, чрезвычайно взволнованные тем, что между тем как ими он был удостоен всякого почёта и снова восстановлен в своем прежнем достоинстве, а своими был принят самым недружелюбным и враждебным образом, так что испытал от близких и родственников то, что могли бы нанести ему только враги, предав его самой жалкой и мучительной смерти (ибо и чужестранцы выражали сочувствие его безмерным бедствиям и неумолимой судьбе), поднявшись из Персии во всеоружии и не встречая никакого сопротивления, напали на ромейские фемы и опустошили их, не ограничиваясь лишь временным наездом, как то было прежде, и быстрым отступлением, но завладевая страной с целью обладания ею на правах постоянного господства... С тех пор агаряне, имея полную свободу, ежегодно делали наезды на восточные области, грабили их и опустошали". Постепенно сельджуки так плотно обосновались в Малой Азии, что, образовав в 1077 году Конийский султанат, они дошли до Босфора, создавая угрозу самому Константинополю. Анна Комнина вынуждена была признать: "Безбожные турки жили уже близ Пропонтиды, и Сулейман [Сулейман ибн-Кутулмуш], властитель всей восточной страны, раскинул стан в Никее, где был и его дворец, откуда постоянно высылал разъезды, и грабил область Вифинию, и, делая опустошительные набеги до самого Босфора и до местности, называемой Дамали, собирал большую добычу. Между тем византийцы, смотря, как они беззаботно проживают в прибрежных селениях и в церковных зданиях, откуда никто их не изгоняет, недоумевали, как быть". Однако вернёмся к нашим кочевникам. После столкновений с императором Исааком I Комнином (1005-1061, император 1057-1059) печенеги до 1085 года особенно империю не беспокоили, так, мелкие разбойничьи набеги с целью грабежа. Однако в 1085 году в придунайских провинциях и Болгарии начались волнения, начатые богомилами, которые подняли и печенегов. Полуоседлые кочевники заключили союз с Татушем, овладевшем Доростолом, что позволило печенегам из задунайских степей беспрепятственно переправиться через Дунай. Так началась знаменитая шестилетняя война Империи с печенегами. Боевые действия между печенегами и императорскими войсками долгое время проходили с переменным успехом. Весной 1086 года к печенегам присоединилось отряды венгров, составленные из бродячих рыцарей, под командованием бывшего короля Шаламона (1052-1087, король Венгрии 1063-1074). В 1087 году соединённое воинство под командованием хана Челгу двинулось вглубь Империи и даже вышло к берегам Мраморного моря. Путь этому воинству в марте месяце преградил полководец Николай Маврокатакалон, который близ старой крепости Хариополь разбил венгерско-печенежское войско. Хан Челгу погиб в бою, а Шаламон со своими тяжелыми кавалеристами укрылся в старой крепости, которую сразу же блокировали византийцы. На следующий день Шаламон со своими рыцарями попытался вырваться из окружения, но погиб в бою, а его всадников щадить и брать в плен не стали. Какой от них прок? Какой выкуп можно получить с бродячих рыцарей? Поход Императора Алексея I Комнина (1056-1118, император с 1081) против печенегов некоторые историки относят к тому же 1087 году, а другие – к 1088 году. Ведь основным источником по истории этой войны является Анна Комнина, а у неё такая путаница с хронологией... Собрав внушительное войско, император разбил встретившийся отряд печенегов и, преследуя отступавшего противника вышел к Дунаю недалеко от Доростола. Устроив лагерь на расстоянии 24 стадий от Доростола, Алексей I собирался начать осаду города, которым владел печенежский хан Татуш. Осада Доростола началась с неудачи, так как печенеги в первый же день атаковали императорский лагерь, нанеся византийцам большой урон: много легковооружённых воинов было буквально истреблено печенегами, многие попали в плен. В лагере началась такая паника, что метавшиеся солдаты обрушили палатку самого императора. С большим трудом Алексею удалось отогнать печенегов и навести порядок хотя бы в собственном войске и лагере. Не сумев быстро захватить Доростол, император Алексей I решил разбить печенегов в открытом бою, хотя его военачальники и возражали против такого решения. Император настоял на своём, но в сражении, которое продолжалось целый день, перевес оказался на стороне печенегов: кочевникам удалось сломить сопротивление императорской армии и рассеять её. Византийцы обратились в бегство, и даже император несколько раз оказывался в большой опасности быть убитым или захваченным в плен. Алексей I несколько дней скитался по лесам и болотам, укрывался в доме одного из своих воинов, и через несколько дней добрался до Голои и Боруя – это недалеко от современной Варны. По поводу славного бегства императора в Константинополе сочинили такой стишок: "От Дристры [Доростола] до Голои хорошая станция, Комнин!" Печенеги после этой победы захватили богатую добычу в императорском лагере и множество пленных, среди которых оказалось множество очень знатных лиц. Военачальники печенегов хотели перебить всех пленников, но рядовые воины взбунтовались и потребовали продать их за деньги. Алексей I в Боруе узнал о требованиях печенегов, не стал скупиться, затребовал из столицы нужное количество серебра и золота и выкупил всех пленных. В это время к Доростолу подошёл Татуш с призванными им половцами. Половцы потребовали свою часть добычи, так как не по своей вине они не успели к сражению. Они покинули свои дома, проделали долгий путь и спешили на помощь печенегам, поэтому будет справедливо, если они вернутся домой не с пустыми руками. Печенеги грубо отказали половцам, те оскорбились и в кровавом бою наголову разбили печенегов, разогнав остатки противника в разные стороны. С богатой добычей половцы вернулись на родину, пообещав вскоре вернуться для окончательного расчёта, а большая часть бежавших печенегов укрылась на территории Добруджи и Валахии. Ещё находясь в Боруе, император Алексей I начал собирать воинов и вооружать их, и продолжал делать это на всём пути к Константинополю. В столице императора посетил граф Роберт I Фризский (1035-1093), возвращавшийся из паломничества в Святую Землю. Граф пообещал прислать императору 500 всадников для борьбы с кочевниками и с почётом отбыл на родину. Обещанная помощь порадовала императора, но ему надо было немедленно бороться на Балканах с двумя опасностями. Печенеги довольно быстро сумели собрать большое войско и уже оказались в районе южнее современного Ямболя. С другой стороны император очень опасался появления новой силы, половцев. Алексей I решил использовать печенегов для защиты от половцев, и послал Синесия с деликатной миссией к печенегам. Синесий очень почтительно обращался с печенежскими ханами, поднёс им богатые дары и заключил с ними мирный договор, убедив кочевников не углубляться дальше на территорию Империи. Вскоре к границам Империи подошло новое половецкое войско, чтобы разобраться печенегами. Узнав, что печенежское войско находится на юге Болгарии, половцы отправили послов к императору, за разрешением на проход через территорию Империи для уничтожения печенегов. Алексей I не стал нарушать только что заключённый договор с печенегами, щедро наградил половецких послов, заплатил половцам за беспокойство и отказался от их помощи в борьбе с печенегами. Печенеги узнали об этом благородном поступке императора, обрадовались уходу половцев и начали грабить близлежащие земли и города, разорвав очередной мирный договор с Империей. Весть о таком вероломстве печенегов императору доставил тот же Синесий. А печенеги тем временем захватили Филлипополь (ныне Пловдив), так что возникала угроза Константинополю, тем более что большую армию Алексей I собрать ещё не успел, а наёмники всё не прибывали. Император попытался бороться с печенегами, сражаясь с их отдельными отрядами, но большого успеха не добился. Императору удалось лишь приостановить напор печенегов, и пришлось ему заключать с ними новый мирный договор.

Не так давно многие люди у нас словно помешались на пророчествах индейцев майя о скором конце света. Причем ссылались они почему-то на рисунки, изображенные на… календарном диске ацтеков, хотя они «совсем из другой оперы». При этом мало кто задумывается о том, что «конец света» у этих индейцев представлял собой совсем не то, что, например, у христиан! Более того, для них он мог наступить в любой день, достаточно было жертвенной человеческой крови не пролиться на алтари богов. То есть, если вы вовремя богов не ублажили, то вот вам и «конец света», а при всех других обстоятельствах боги никогда бы не позволили людям погибнуть, ведь они же их кормили!!! Но где же было набраться столько жертвенной крови, ведь не резали же те же ацтеки буквально всех подряд?! Роспись из Бонампака. Обратите внимание на фигуру правителя справа, в руке которого типичное «копье вождя», обтянутое шкурой ягуара. У побежденных на пальцах вырваны ногти, чтобы они не могли оказать сопротивление. Религия и ритуалы ацтеков – источник непрекращающихся войн! Здесь надо отметить следующее: вера ацтеков и майя тем и отличалась от всех других религий, что цель ее заключалась не в спасении души, а в спасении всего мира, при этом человеческие жертвоприношения играли в этом главную роль. Кровь проливали для того, чтобы отсрочить гибель солнца, потому, что если оно умрет, то и весь мир погибнет! Причем, для них это были вовсе не человеческие жертвоприношения как таковые, а нештлауалли – уплата долга богам. Когда-то боги дали свою кровь, чтобы создать солнце – считали они, и без новых порций крови оно умрет. Кровь богов должна быть восполнена, иначе они тоже умрут, а раз так, то и людям следовало умирать ради жизни этого мира, и никакой надежды на спасении у них при этом не было и быть не могло! Пирамида Кукулькана – «Пернатого Змея» в Чичен-Ице на полуострове Юкатан. Богам жертвовали и юношей, и красивых девушек, но, прежде, захваченных на войне пленников, потому, что свой собственный народ жрецы ацтеков и майя сберегали для самых уж крайних случаев. Поэтому смыслом существования обоих народов была война, целью которой был не столько грабеж, хотя и он также имел место, а захват возможно большего количества пленных, предназначавшихся в жертву богам! Взял пленника – получи награду! У всех этих народов война была уделом касты избранных – касты воинов, а простому земледельцу стать воином было совсем нелегко. Но можно! Жрецы наблюдали за играми мальчиков, специально их подзадоривали и самых бойких отбирали для обучения и воинской службы. Понятно, что для родителей-крестьян это был дар судьбы и лучшее средство выбиться из бедности. Интересно, что главная суть «идеологии», которой учили будущих воинов, заключалась в том, что мертвый враг никакой пользы не приносит и ценности не имеет. А вот живой, да к тому же еще и знатный пленник – это самое то, что крайне необходимо. Больше пленных – больше жертв, и больше милость богов. Поэтому статус воина был напрямую связан с тем, сколько врагов было им взято в плен. Причем и ацтеки, и майя очень рано начали обозначать это соответствующей одеждой и украшениями. Ну очень реалистично показаны и одежда и украшения в кинофильме Мэла Гибсона «Апокалипсис» (2006)! Так сказать, вне строя, это тоже практиковалось, поэтому и рядовые воины, и командиры в качестве знака профессии должны были носить плащ-тильматли, закреплявшийся заколкой на правом плече и свободно спадавший вдоль тела. Тот, кто сумел взять одного пленника, имел право украсить его цветами. Взявший двух, красовался в оранжевом тильматли с полосатой каймой. Ну и так дальше – чем больше пленных, тем сложнее вышивка на тильматли, тем больше украшений, которые простолюдинам вообще запрещалось носить! Наградой за пленников были украшения из золота и нефрита, так что получившие их воины сразу делались людьми состоятельными, и в общине их все уважали. Ну, а перед боем каждый воин надевал положенный ему «мундир» – одежду своего цвета, украшения из перьев, брал щит с положенным ему узором. Так что всякий, кто его видел, сразу понимал, какого он «качества» и, скорее всего, это играло еще и роль психологического давления на противника. Ведь одно дело сражаться с тем, кто взял одного, и совсем другое, когда на тебя нападает пышно разукрашенный воин, уже захвативший пятерых! Тильматли соответствующие количеству взятых в плен воинов. «Кодекс Мендоса». Лист 65, лицевая сторона. Бодлеанская библиотека, Оксфорд. Оружие целям под стать… Что же касается оружия, то судя по дошедшим до нас изображениям, воины майя, в первую очередь, пользовались копьями, которых наш отечественный историк А. Шехватов насчитал целых девять типов. Первый тип – обычное копье (нааб те)* с кремневым наконечником на конце, ниже которого находилась розетка из перьев. Длина в рост человека, так что, скорее всего, это было оружие для рукопашного боя. Второй тип – копье, на котором висит что-то вроде вымпела или сети. Третий тип отличался тем, что розетка из перьев была смещена вниз, а у четвертого между этой розеткой и наконечником что-то вроде оплетки с торчащими зубцами. То есть это уж явно оружие для рукопашного боя, а зубцы эти могли служить, ну, скажем, чтобы противник не мог схватиться за копье или чтобы наносить им еще и рубящие удары. Пятый тип - это, скорее всего, «копье вождей», потому что вся его поверхность позади наконечника (до места хвата) была либо инкрустирована, либо обтянута шкурой ягуара. Шестой тип – богато украшенное церемониальное копье, а вот седьмой имел наконечник длиной что-то около 30 см с мелкими зубчиками. Посредине древка что-то вроде гарды и очень может быть, что эти «зубчики» на само деле были зубами крыс или акул, которые вставлялись в деревянную основу. Известны наконечники из дерева, усаженные по бокам пластинками обсидиана – вулканического стекла. Такое оружие должно было наносить широкие резаные раны, приводящие к быстрой потери крови. Девятый тип напоминал японские крючковатые приспособления, чтобы цепляться ими за одежду противника. На конце у них был наконечник, а за ним отростки с крючками и зубцами. Знатные воины-ацтеки в боевых уборах, обозначающих их ранг и с копьями в руках, наконечники которых усажены обсидианом. Кодекс Мендосы, лист 67R. Бодлеанская библиотека, Оксфорд. Дротики (х’ул, ч’иик) имели длину более полутора метров и предназначались для метания. Их носили в связках или возможно, как-то крепили в чем-то похожем на обойму на обратной стороне щита. И не просто метали, а с помощью атлатля (ацтекское название) – палки-копьеметалки (х’улче), существенно увеличивающей дальность броска. Атлатль имел вид палки с желобом, шедшим по всей ее длине и с упором на конце, для пальцев на нем крепили две U-образные детали. Дротик укладывался в этот желоб, потом атлатль резко дергали в направлении цели движением, похожим на удар кнута. В результате он и летел в цель с силой, раз в двадцать превышающую силу обычного броска и бил намного сильнее! Очень часто его изображали в руках у богов, что говорит о том, что индейцам это приспособление казалось очень эффективным. Известно много изображений этого приспособления, причем, иногда они богато украшались и, видимо, играли роль своеобразных жезлов. Роспись в Бонампаке. Сцена битвы. Лук индейцам майя был известен, хотя на знаменитых фресках в Бонампаке он не встречается. А вот ацтеки считали лук «низким оружием» диких охотничьих племен, недостойным настоящего воина. Луки были меньше человеческого роста, но достаточно велики. Стрелы – тростниковые, в той части, где находился кремневый либо костяной наконечник, они усиливались деревянной вставкой. Оперение делалось из перьев орла и попугая, и приклеивалось к древку смолой. Праща (йун-тун) использовалась наряду с другими метательными приспособлениями, хотя испанский священник Диего де Ланда, которому мы обязаны многими сведениями по истории этого народа, писал, что майя пращи не знали. Плели ее из растительных волокон, а камень можно было с ее помощью забросить аж на 180 м. Но и лучники, и пращники никогда в качестве основных сил в бою не использовались, поскольку их легко рассеивали воины в тяжелом вооружении. Воины ацтеки с мечами макуавитль в руках. Из книги IX «Флорентийского кодекса». Библиотека Медичи Лауренциана, Флоренция. К «тяжело вооружению» помимо копья, относился «меч» – макуавитль, имевший вид… нашего российского крестьянского валка для отбивки белья во время стирки, но только со вставленными в ее узкие кромки пластинками обсидиана. Ударить противника можно было как плоской стороной и оглушить, так и острой и серьезно ранить, а то и убить. Ланда опять-таки утверждал, что в 16 веке у майя их не было. Однако их можно увидеть на рельефах и даже на росписи в Бонампаке. Ацтеки имели даже двуручные образцы этого оружия, обладавшие поистине страшной убойной силой! Топоры (ч’ак) могли иметь даже металлическое навершие из кованой меди, сплава золота с медью или даже классической бронзы. Их обильно украшали перьями и часто использовали и в церемониальных целях. Ацтекский жертвенный нож из обсидиана с инкрустированной рукояткой. Антропологический музей в Мехико. Нож был, прежде всего, оружием жрецов, которым они совершали свои варварские жертвоприношения. Но, разумеется, простые ножи из кремневых и обсидиановых пластин использовались во всех общественных слоях мезоамериканских индейцев. Оригинальному оружию индейцев Месоамерики соответствовали и такие же оригинальные доспехи. Главным средством защиты были плетеные щиты-чималли, иной раз настолько прочные, что выдерживали попадания стрел из европейских арбалетов. Щиты обильно украшались перьями, мехом, а внизу имели своеобразную завесу для защиты ног из полос ткани или кожи. Причем их узоры служили не просто для украшения, а опять-таки отображали ранг владельца того или иного щита. Простейшими головными уборами были обычные налобные повязки, из белой хлопчатобумажной ткани, украшенные перьями. Шлемы были деревянными, но нередко были похожи на весьма странные уборы типа колпака. Что они собой представляли и из чего делались, сказать сложно. Страница 65 «Кодекса Мендоса», показывающая различия в одежде воинов в зависимости от количества взятых пленных. Бодлеанская библиотека, Оксфорд. Очень популярными были зооморфные шлемы, то есть в виде голов различных животных, например орлов, койотов, ягуаров и аллигаторов. Причем они также помогали в распознавании тех или других воинов и служили своеобразной униформой. Так, шлемы, сделанные в форме головы орла, носили воины-орлы, а головы ягуара – воины-ягуары. Причем устроены они всегда были таким образом, чтобы лицо воина находилось в пасти у животного, а его голова, как бы облекалась со всех сторон его головой. По верованиям ацтеков, в нем он составлял с ним одно целое, ну и, конечно, на человека в таком шлеме было просто страшно смотреть. А еще известны были шлемы в виде голов демонов и человеческих черепов (ацт. тситсимитль), что опять-таки служило для устрашения. Одеждой этим воинам служил своеобразный комбинезон с завязками на спине. У воинов-ягуаров он был из шкуры этого животного, зачастую с хвостом. Воины-цапли имели чучело цапли за спиной, а весь их «комбинезон» был обшит ее перьями. Воин-ягуар, фрагмент настенной росписи, культура ольмеков-шикаланка. Антропологический музей в Мехико. Головные уборы воинов Мезоамерики довольно трудно отделить от ритуальных и танцевальных, поскольку магическая составляющая их очевидна. Они декорировались и мозаикой из полудрагоценных камней, и золотыми украшениями, колокольчиками и бубенцами. Перья тропических птиц присутствовали в обязательном порядке. Могли использоваться перья уток, гусей, птицы кетсаль, попугаев, цапель. Плюмажи из перьев кетсаля (ацт. кетсапатсактли), имевшие форму гребня, были особенно популярны. Например, известно, что ацтекский правитель Ауитсотль предпочитал такой убор всем остальным. Были и более функциональные защитные головные уборы. Например, индейцы утверждали, что шлем бога Уитсилопочтли очень похож на испанскую железную каску с назатыльником. Вот только от испанских морионов их отличали нередко просто огромные плюмажи из перьев. Вместо панцирей из металла ацтеки и майя надевали толстые простеганные куртки без рукавов – ичкауипилли. Выглядели они как современные бронежилеты «мягкого типа», но внутри стеганых «квадратиков» в них была просоленная хлопковая вата. Зачем такой странный наполнитель? А вот зачем: тупить обсидиановые лезвия! Ведь основным режущим материалом у майя и ацтеков был именно обсидиан. Кристаллы соли, видимо, разрушали режущую кромку, а плотная, подобно войлоку, слежавшаяся вата, задерживала само оружие и смягчала удар. Во всяком случае, испанские солдаты Кортеса очень скоро заметили, что эти куртки легче их стальных кирас, а защищают ничуть не хуже! То есть против индейского оружия эта одежды была вполне действенным средством защиты. Использовались также браслеты и деревянные наголенники, причем их иногда даже усиливали металлом. И опять-таки каждый воин носил боевую одежду, которая соответствовала количеству врагов, которых он взял в плен. Права и обязанности Интересно, что все ацтекское общество вращалось вокруг войны, воинского могущества и отваги, которым придавали огромное значение. Для воинов, отличившихся в боях, были разработаны особые ритуалы, и заслуги воина оценивались прямо пропорционально количеству приведенных им пленников. Правда, тут тоже были свои тонкости, учитывавшиеся в обязательном порядке. Например, имело значение, взят ли был пленник самостоятельно или при помощи товарищей? Если молодой ацтек действовал не один, а ему помогали, то он был обязан привести сразу шестерых пленников. Только после этого юноша мог войти в группу воинов и получить все права взрослого мужчины. Но если юноша тянул с захватом пленного, то есть проявлял малодушие, тогда его уделом был всеобщий позор: его считали «переростком» и заставляли носить детскую прическу. Образцы дани, которую ацтекам выплачивали покоренные племена. Оригинал «Кодекса Мендоса». Бодлеанская библиотека, Оксфорд. Ну, а если пленник был взят молодым человеком без посторонней помощи, его отводили во дворец Монтесумы, где он удостаивался чести беседовать с самим правителем, и получал от него ценные подарки. Тот, на счету которого было четверо или пятеро пленных, получал звание «предводителя» и «право на циновку» (то есть имел право сидеть) в «Орлином доме» – на собраниях «воинов-орлов». Впрочем, быть предводителем или командиром в армии майя или ацтеков было совсем не просто. Помимо воинского мастерства полководец- након, например, все то время, пока он им был (потом выбирали другого!) должен был ограничивать себя в еде, не знать женщин и соблюдать еще массу всяких табу, чтобы обеспечить победу своим воинам. Эуатль – туника обшитая перьями. Антропологический музей в Мехико. Обычно юноша, когда его брали в армию, имел одну только набедренную повязку, плетеные сандалии на ногах и домотканый плащ, лишенный всякой раскраски. Взяв одного пленного, он получал право на военный плащ тильматли, вначале простой, а затем (взяв двух пленных) уже расшитый разноцветными перьями и к нему также украшенный колпак. Пленившему четыре человека давали наряд из шкуры ягуара и шлем в форме его головы, а за большее количество пленников он получал убор из перьев птицы кетсаль. Одежда «воина-орла» также состояла из «орлиного шлема», украшавшегося пучком длинных перьев, и разными другими украшениями. В рукописях ацтеков мы постоянно встречаем изображения таких одежд, которые побежденные племена подносили ацтекам в качестве дани. Среди всех прочих даяний в них есть упоминания и «золотого шлема» с клювом орла, покрытого различным золотым шитьем, с султаном из синих и длинных зеленых перьев». Такие богатые шлемы надевали только по особо торжественным случаям – на праздниках или в бою. В обычные дни этот шлем заменяли повязкой с кистями из орлиных перьев. Командиры также имели одеяния, обозначающие их ранг, поэтому в бою индейцы легко отличали, кто есть кто, как и солдаты в современной армии, у которых для этого есть погоны. Сцена битвы из росписи в Бонампаке. Мастера войн местного значения Ацтеки и майя вели войны не похожие на войны европейцев. Они, например, устраивали «химические атаки» на неприятеля, сжигая для этого на жаровнях стручки красного перца и ядовитые растения, так, что дым шел по ветру в его сторону. Сигнализировали тоже с помощью дыма, барабанным боем или даже чем-то вроде гелиографа – солнечного телеграфа, с зеркалами из отполированного пирита. Сражения начинали с того, что выкрикивали угрозы и оскорбления в адрес друг друга, показывали врагам зад и гениталии – только бы заставить его потерять строй! Потом в него метали стрелы и камни, после чего воины с легким вооружением уступали место воинам с палицами, топорами и мечами, которые бегом бросались на врага, закрываясь щитами. Командиры в это время находились позади и давали команды свистками. Применялись ложные отступления и фланговые охваты. Но в любом случае врагов при этом всеми силами старались не убивать, а брать в плен: оглушать, сдавливать горло, наносить болезненные, но не смертельные ранения. Позже это оказалось испанским конкистадорам даже на руку, которые напротив, старались своих противников убивать. Индейцы других племен ничего не могли противопоставить этой тактике, она их буквально перелиновывала. А вот испанцы, зная, что их ожидает языческий жертвенник, сражались с мужеством отчаяния и убивали каждого, кто только к ним приближался. Теперь уже сами ацтеки оказались морально не готовы к такой форме ведения войны, и в итоге ее проиграли лучше вооруженным, и, главное, психологически по-другому настроенным европейцам. Ну, а когда в итоге не стало крови жертв, то… для индейцев как раз и настал «конец света», а белый христианский бог победил во всем и навсегда. Но ведь он-то нам обещает нечто совершенно другое, не так ли?! Бубенчик «Воин-орел». Эрмитаж, С. Петербург. Золотой воин-орел Пожалуй, наиболее красивое и ценное в историческом плане изображение воина-орла находится у нас в Эрмитаже. Это украшение из золота представляет собой большой бубенчик (5,5 x 4,1 сантиметра) с широким щелевидным разрезом внизу. Внутри него есть шарик из красной меди, поэтому при потряхивании раздается мелодичный звон. Верхняя часть бубенца изготовлена в виде головы воина в шлеме воина-орла. Рот у него открыт, так что видны даже зубы, нос длинный и прямой, а глаза широко открыты. Лоб имеет четко очерченные надбровные дуги, над которыми видны волосы в виде рельефного жгута с насечками; в ушах – серьги в форме дисков. На груди воина-орла находится какое-то украшение, покрытое извилистыми линиями. Шлем, как уже отмечалось, сделан с раскрытым кривым клювом, а лицо воина смотрит наружу между его челюстями. Над клювом показаны глаза и даже перья орла, и здесь же есть два кольца для шнурка (или цепи) для ношения его на груди. Вокруг шлема сделана плоская, прямоугольной формы рамка с прорезями, изображающая пышный султан из перьев, какими такие шлемы обычно украшались. Пучки перьев идут вниз до половины туловища, а слева вниз отходит небольшое украшение тоже из перьев в форме крыла. Правая рука воина показана согнутой в локте и поднятой вверх. В руке небольшой жезл с пучком перьев. В левой руке у воина три дротика, а на кисти руки виден небольшой щит, по краям украшенный перьями. Это украшение было отлито по технологии «потерянной восковой формы» из высококачественного золота желтого цвета. После отливки его зачистили, в некоторых местах доработали резцом и отшлифовали. Интересно, что древний мастер явно использовал обычные нитки, которые он обмакивал в горячий воск и сгибал, пока он еще не застыл, что создает полное впечатление филигранной техники исполнения. Автор Вячеслав Шпаковский http://topwar.ru

В Японии есть музей «Отряд 731», печальная известность которого служит причиной массового паломничества сюда туристов со всего мира, но, прежде всего, самих японцев. Однако если посещение мемориала концлагеря Бухенвальд в Германии вызывает у немцев чувство содрогания, ненависти к нацизму и жалости к замученным, то японцы, особенно молодые, чаще всего выходят из музея с таким выражением лица, словно они посетили национальную святыню. Еще бы, ведь, посещая музей, они узнают, что многие сотрудники отряда 731 после Второй мировой войны продолжали преспокойно жить и работать в их родной Стране восходящего солнца, и даже занимать ответственные посты. Включая тех, кто производил чудовищные биологические опыты на людях, которые по жестокости своей превосходили эсэсовского доктора Йозефа Менгеля. Фабрика смерти В 1936 году на сопках Маньчжурии заработал страшный завод. Его «сырьем» стали тысячи живых людей, а его «продукция» была способна уничтожить все человечество за считанные месяцы… Китайские крестьяне боялись даже приближаться к ужасному местечку Пинфаню близ Харбина. Что творится за высокой непроницаемой оградой, никто толком не знал. Но между собой шептались: японцы завлекают туда людей обманом или похищают, затем проводят над ними страшные опыты. Начало этой фабрике смерти было положено еще в 1926 году, когда трон Японии занял император Хирохито. Как известно он выбрал для эпохи своего правления девиз «Сёва» («Просвещенный мир»). Но если большинство человечества отводит науке роль служения благим целям, то Хирохито, не скрывая, прямо говорил о ее предназначении: «Наука всегда была лучшим другом убийц. Наука может убить тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы людей за весьма короткий промежуток времени». Император мог судить о таких страшных вещах со знанием дела: по образованию он был биологом. Он искренне полагал, что биологическое оружие поможет Японии завоевать мир, а ему, потомку богини Аматерасу, — исполнить свое божественное предназначение и править Вселенной. Идеи императора о «научном оружии» воодушевляли агрессивно настроенных японских военных. Они полностью отдавали себе отчет в том, что на одном самурайском духе и обычных вооружениях затяжную войну против западных держав, превосходящих в количественном и качественном отношении, не выиграешь. Поэтому по поручению японского генерального штаба в начале 30-х годов японский полковник и биолог Сиро Исии совершил длительный вояж по бактериологическим лабораториям Италии, Германии, СССР и Франции, в ходе которого детально выведывал все возможные подробности научных разработок. В докладе по итогам этого вояжа, представленном на рассмотрение высшего эшелона власти Японии, он утверждал, что биологическое оружие обеспечит превосходство армии Страны восходящего солнца. «В отличие от артиллерийских снарядов, бактериологическое оружие не способно мгновенно убивать живую силу, зато оно без шума поражает человеческий организм, принося медленную, но мучительную смерть. – утверждал Исии. – Производить снаряды не обязательно, можно заражать вполне мирные вещи — одежду, косметику, пищевые продукты и напитки, можно распылять бактерии с воздуха. Пусть первая атака не будет массированной — все равно бактерии будут размножаться и поражать цели»… Неудивительно, что сей оптимистичный доклад впечатлил высшее военно-политическое руководство Японии, и оно выделило большие средства для создания полномасштабного секретного комплекса по разработке биологического оружия. На протяжении всего своего существования это подразделение имело ряд названий, но в историю вошло под наиболее известным из них — отряд 731. «Бревна» не люди, они ниже скотов» Отряд был дислоцирован с 1932 года возле деревни Пинфань около Харбина (на тот момент территория марионеточного прояпонского государства Маньчжоу-го). Он включал почти 150 строений и блоков. В отряд отбирались самые талантливые выпускники лучших японских университетов, цвет и надежда японской науки. Отряд разместили в Китае, а не в Японии, по целому ряду причин. Прежде всего, при дислокации его непосредственно в метрополии, а не в колонии очень сложно было соблюсти режим полной секретности. Во-вторых, в случае утечки смертоносных материалов опасности подвергалось исключительно китайское население. Наконец, в Китае без особого труда можно было найти и изолировать «бревна» -- так высокомерные японские ученые-бактериологи окрестили тех несчастных, на ком испытывались смертельные штаммы и проводились другие бесчеловечные опыты. «Мы считали, что “бревна” — не люди, что они даже ниже скотов. Впрочем, среди работавших в отряде ученых и исследователей не было никого, кто хоть сколько-нибудь сочувствовал “бревнам”. Все считали, что истребление “бревен” — дело совершенно естественное», — заявил на Хабаровском судебном процессе один из служивших в «отряде 731». Важнейшими экспериментами, которые ставились над подопытными, были всевозможные испытания эффективности различных штаммов самых опасных эпидемических болезней. «Коньком» Сиро Исии стала чума, эпидемии которой в средние века подчистую выкашивали население самых густонаселенных городов мира. Надо признать, что на этом пути он добился выдающихся успехов: к концу Второй мировой войны в отряде 731 был выведен штамм такой крайне опасной чумной бактерии, которая в 60 раз превосходила по вирулентности (способности заражать организм) обычную заразную палочку. Эксперименты обставлялись, чаще всего, следующим образом. В специальных бараках устраивались особые герметичные клетки, куда запирали обреченных на смерть людей. Эти помещения были настолько малы, что подопытные не могли в них даже пошевелиться. Людям с помощью шприца вводили смертоносную вакцину, а затем целыми днями наблюдали над различными изменениями состояния организма. Потом зараженных заживо препарировали, вытаскивая органы и наблюдая, как болезнь распространяется по всем органам. Подопытным как можно дольше не давали умереть и не зашивали вскрытые органы целыми днями, дабы эти, с позволения сказать, «доктора» могли спокойно наблюдать за болезнетворным процессом, не утруждая себя новым вскрытием. Анестезии никакой не применялось, дабы она не нарушала «естественный» ход эксперимента. Больше всего «повезло» тем из жертв новоявленных «экспериментаторов», на ком испытывались не бактерии, а газы: эти люди умирали быстрее. «У всех подопытных, погибших от цианистого водорода, лица были багрово-красного цвета, — поведал на суде один из служащих «отряда 731». — У тех, кто умирал от иприта, все тело было обожжено так, что на труп невозможно было смотреть. Наши опыты показали, что выносливость человека приблизительно равна выносливости голубя. В условиях, в которых погибал голубь, погибал и подопытный человек». Когда японские военные убедились в эффективности работы спецотряда Исии, они стали разрабатывать детальные планы применения бактериологического оружия против армий и населения США и СССР. С количеством смертоносных боеприпасов проблем уже не было. По рассказам сотрудников, к концу войны в хранилищах отряда 731 была накоплена такая критичная масса эпидемических бактерий, что если бы они при идеальных условиях были рассеяны по всему земному шару, их оказалось бы вполне достаточно, чтобы спокойно уничтожить все человечество… В июле 1944 года лишь принципиальная позиция премьер-министра Тодзио – противника тотальной войны – спасла Соединенные Штаты от жуткой катастрофы. Японский генштаб планировал на воздушных шарах переправить на американскую территорию штаммы самых опасных вирусов — от смертельных для человека до тех, которые должны были губить скот и урожай. Но Тодзио прекрасно понимал, что Япония уже явно проигрывает войну, и на преступную атаку биологическим оружием Америка может дать адекватный ответ. Вполне вероятно, японская разведка поставила руководство страны в известность и о том, что в США полным ходом идут работы над атомным проектом. И осуществи Япония «заветную мечту» императора Хирохито, она получила бы не только Хиросиму и Нагасаки, но еще десятки других испепеленных радиоактивным атомом городов… Но отряд 731 занимался не одним только биологическим оружием. Японские ученые по примеру эсэсовских изуверов в белых халатах также дотошно выясняли пределы выносливости человеческого организма, для чего проводили самые страшные медицинские эксперименты. Например, доктора из спецотряда опытным путем пришли к выводу, что лучшим способом купировать обморожение является не растирание пострадавших конечностей, а погружение их в воду с температурой 122 градуса по Фаренгейту. «При температуре ниже минус 20 подопытных людей выводили ночью во двор, заставляли опускать оголенные руки или ноги в бочку с холодной водой, а потом ставили под искусственный ветер до тех пор, пока они не получали обморожение, — делился страшными воспоминаниями на суде в Хабаровске бывший сотрудник отряда. — Потом небольшой палочкой стучали по рукам, пока они не издавали звук, как при ударе о деревяшку». Затем обмороженные конечности опускали в воду определенной температуры и, изменяя градус, с живейшим интересом наблюдали за отмиранием мышечной ткани на руках. Среди подопытных, согласно показаниям подсудимых, оказался даже трехдневный ребенок: чтобы он не сжимал руку в кулачок и не нарушил «чистоту» эксперимента, ему загнали в средний палец иголку. Иных жертв спецотряда заживо превращали в мумии. Для этого людей помещали в жарко натопленную комнату с самой минимальной влажностью. Человек обильно потел, все время просил пить, но ему не давали воды, пока он полностью не высыхал. Затем тело тщательно взвешивали… В ходе этих бесчеловечных экспериментов выяснилось, что весит человеческий организм, полностью лишенный влаги, всего лишь около 22% от первоначальной массы. Именно так медики отряда 731 опытным путем подтвердили, что человеческое тело на 78% состоит из воды. А в интересах императорских военно-воздушных сил проводились чудовищные эксперименты в барокамерах. «В вакуумную барокамеру поместили подопытного и стали постепенно откачивать воздух, — вспоминал на суде один из стажеров отряда Исии. — По мере того как разница между наружным давлением и давлением во внутренних органах увеличивалась, у него сначала вылезли глаза, потом лицо распухло до размеров большого мяча, кровеносные сосуды вздулись, как змеи, а кишечник, как живой, стал выползать наружу. Наконец, человек просто заживо взорвался». Таким варварским способом японские врачи определяли допустимый высотный потолок для своих летчиков. Проводились и довольно бессмысленные эксперименты на людях, так сказать, из чистого «любопытства», продиктованного, очевидно, патологическим садизмом. У подопытных наживую вырезали целые органы. Или отрезали руки и ноги и пришивали обратно, меняя местами правую и левую конечности. Или делали человеку переливание крови лошадей, обезьян, других животных. А то живого человека подвергали запредельному рентгеновскому излучению. Кого-то ошпаривали кипящей водой или же тестировали на чувствительность к электротоку. Любопытные «ученые» иногда заполняли легкие человека большим количеством дыма или газа, а, бывало, вводили в желудок живого подопытного гниющие куски разложившейся плоти... Согласно показаниям на Хабаровском процессе сотрудников отряда 731, всего за время его существования в стенах лабораторий было уничтожено в ходе преступных человеконенавистнических экспериментов не менее трех тысяч человек. Однако некоторые исследователи полагают, что эта цифра сильно занижена; реальных жертв палачей-экспериментаторов оказалось намного больше. В несколько меньших масштабах, но столь же целенаправленно, выведением штаммов смертоносных болезней, предназначенных для поражения скота, птицы и урожая занимались в другом подразделении японской армии – отряде № 100, также входившем в состав Квантунской армии, и расположенном неподалеку от отряда 731. Конец варварского конвейера Предел существованию японской фабрики смерти положил Советский Союз. 9 августа 1945 года, в день атомной бомбардировки Нагасаки американскими ВВС, советские войска начали наступление против японской армии, и отряду было приказано эвакуироваться на Японские острова, что и началось в ночь с 10 на 11 августа. Спеша замести срочно следы преступных экспериментов, некоторые материалы палачи отряда 731 сжигали в специально вырытых ямах. Они уничтожили и всех остававшихся еще в живых подопытных людей. Часть несчастных «бревен» отравили газом, а иным было «благородно» позволено покончить жизнь самоубийством. В реку наспех выбросили экспонаты пресловутой «выставочной комнаты» — огромного зала, где в колбах в спирту хранились отрезанные человеческие органы, конечности, разрубленные головы. Эта «выставочная комната» могла бы послужить самым наглядным свидетельством преступной сущности отряда 731. Но самые важные материалы, возможно, все-таки ожидая их дальнейшего использования, японские бактериологи сохранили. Их вывезли Сиро Исии и некоторые другие руководители отряда, передав все это американцам — надо думать, как своеобразный откуп за то, что в будущем их не будут преследовать и позволят вести безбедное существование... Недаром Пентагон вскоре заявил, что «в связи с чрезвычайной важностью информации о бактериологическом оружии японской армии, правительство США решает не обвинять в военных преступлениях ни одного сотрудника отряда по подготовке бактериологической войны». И не случайно в ответ на запрос советской стороны о выдаче и судебном преследовании членов отряда 731 Москве было заявлено Вашингтоном, что «местопребывание руководства “отряда 731”, в том числе Сиро Исии, неизвестно, и обвинять отряд в военных преступлениях нет оснований». Суд справедливый и… гуманный Тем не менее, суд над захваченными в плен преступниками все-таки состоялся, только в Советском Союзе. С 25 по 30 декабря 1949 г. в г. Хабаровске Военный трибунал Приморского военного округа рассматривал судебные дела в отношении 12 бывших военнослужащих японской армии, которым было предъявлено обвинение в разработке и применении бактериологического оружия в годы Второй мировой войны. Процесс был открыт оглашением неизвестных ранее фактов совершения японскими военными в период с 1938 по 1945 г. преступлений, связанных с широкомасштабной подготовкой бактериологической войны, а также ее эпизодическим ведением на территории Китая. Подсудимым было предъявлено также обвинение в проведении многочисленных бесчеловечных медицинских опытов над людьми, в ходе которых «подопытные» неминуемо и крайне мучительно погибали. Перед судом в Хабаровске предстали двенадцать бывших военнослужащих японской армии. Состав подсудимых был весьма неоднородным: от генерала, командующего армией, до ефрейтора и санитара-лаборанта. Это объяснимо, ведь личный состав отряда № 731 почти в полном составе был эвакуирован в Японию, и советские войска пленили лишь некоторых из него, имевших непосредственное отношение к подготовке и ведению бактериологической войны. Дело рассматривалось на открытом судебном заседании Военным трибуналом Приморского военного округа в составе председательствующего — генерал-майора юстиции Д.Д. Черткова и членов трибунала полковника юстиции М.Л. Ильиницкого и подполковника юстиции И.Г. Воробьева. Государственное обвинение поддерживал советник юстиции 3-го класса Л.Н. Смирнов. Всем обвиняемым были предоставлены квалифицированные адвокаты. 11 подсудимых признали себя виновными полностью в предъявленном обвинении, а начальник санитарного управления Квантунской армии генерал-лейтенант Кадзицука Рюдзи признал себя виновным частично. Большинство подсудимых в последнем слове раскаивались в содеянных преступлениях, и только командующий Квантунской армией генерал Ямада Отозоо в последнем слове обратился к аргументу, который был главным у защиты и подсудимых на Нюрнбергском и Токийском военных процессах: ссылке на то, что преступления совершались исключительно по приказу вышестоящего руководства. Подсудимые Хиразакура Дзенсаку и Кикучи Норимицу в последнем слове на процессе выразили надежду, что к суду будут привлечены главные организаторы и вдохновители бактериологической войны: японский император Хирохито, генералы Исии и Вакамацу. Надо заметить, что советское правосудие, вопреки распространившемуся с начала горбачевской перестройки мнению о якобы беспредельной его суровости, вынесло весьма мягкие приговоры: ни одному из подсудимых Военный трибунал Приморского военного округа не вынес в качестве наказания смертную казнь через повешение, как это было предусмотрено в Указе Президиума Верховного Совета СССР о наказании военных преступников, поскольку на момент вынесения приговора смертная казнь в СССР была временно отменена. Все генералы были приговорены к двадцати пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Остальные восемь подсудимых получили от двух до двадцати лет заключения в лагерях. Все заключенные по приговору Военного трибунала, не отбывшие срок наказания полностью, были амнистированы в 1956 году и получили возможность вернуться на родину… Смерть, поставленная на поток Определяя производственную мощность отряда 731, обвиняемый Кавасима на допросе сообщил: «Производственный отдел мог ежемесячно изготавливать до 300 кг бактерий чумы». Таким количеством смертоносной заразы можно было истребить все население США… Командующий Квантунской армией генерал Ямада Отозоо на допросе весьма откровенно признал: «При осмотре 731 отряда я был крайне поражен размахом исследовательской и производственной деятельности отряда по изготовлению бактериологических средств ведения войны». Функции отряда 100 были аналогичны функциям отряда 731 с тем отличием, что в нем производились бактерии, предназначенные для заражения скота и посевов (бактерии чумы рогатого скота, овечьей оспы, мозаики, сапа, сибирской язвы). Как было убедительно доказано на процессе, вместе с производством средств бактериологической войны параллельно велась широкомасштабная работа по поискам методов применения бактериологического оружия. В качестве распространителей смертоносных эпидемий использовались блохи, подвергавшиеся заражению. Для разведения и заражения блох применялись крысы, мыши и другие грызуны, которые отлавливались специальными командами и содержались в большом количестве в специальных загонах. Для максимально эффективного применения бактериологического оружия Исии Сиро изобрел специальную бомбу, которая получила название «бомба системы Исии». Главная особенность этой бомбы заключалась в том, что у нее был фарфоровый корпус, куда помещались зараженные бактериями блохи. Бомба взрывалась на высоте 50—100 м над поверхностью земли, что обеспечивало максимально широкое заражение местности. Как показал на допросе Ямада Отозоо, основными и наиболее эффективными методами применения бактериологического оружия являлись сбрасывание бактерий с самолетов и наземный способ применения бактерий. Во время процесса было убедительно доказано, что отряды 731 и 100 японской армии вышли далеко за рамки лабораторных и полигонных испытаний бактериологического оружия и встали на путь практического применения созданного ими оружия в боевых условиях. Известный российский специалист по международному праву И. Лукашук в одной из работ пишет: «Бактериологическое оружие было применено Японией в ходе войны против Китая. Военные трибуналы в Токио и Хабаровске квалифицировали эти действия как военные преступления». К сожалению, утверждение это верно лишь отчасти, поскольку на Токийском процессе вопрос о применении бактериологического оружия не рассматривался и о проведении экспериментов над людьми говорилось лишь в одном документе, который по вине американского обвинителя не был озвучен на процессе. В ходе процесса в Хабаровске были приведены веские доказательства применения японскими специальными формированиями бактериологического оружия непосредственно в ходе боевых действий. В обвинительном заключении были подробно описаны три эпизода применения бактериологического оружия в войне против Китая. Летом 1940 года специальная экспедиция под командованием Исии была направлена в район боевых действий в Центральный Китай, имея большой запас блох, зараженных чумой. В районе Нинбо с самолета было произведено заражение обширной территории, в результате чего в этом районе вспыхнула сильная эпидемия чумы, о которой писали китайские газеты. Сколько тысяч людей погибли в результате этого преступления – как говорится, одному Богу известно… Вторая экспедиция во главе с начальником одного из отделов отряда 731 подполковником Оота, применив зараженных чумой блох, распыленных с самолетов, спровоцировала эпидемию в районе города Чандэ в 1941 году. Третья экспедиция под командованием генерала Исии была направлена в 1942 году также в Центральный Китай, где японская армия в тот период несла поражения и отступала. Зловещие планы японских милитаристов по широкомасштабному применению бактериологического оружия были нарушены в результате стремительного наступления Советской Армии в августе 1945 года. Как советские солдаты спасли население Евразии, а может, и все человечество от заражения болезнетворными штаммами, красочно показано в художественном фильме 1981 года (СССР, МНР, ГДР) «Через Гоби и Хинган», снятом кинорежиссёром Василием Ордынским. …Чтобы скрыть доказательства подготовки ведения бактериологической войны, японское командование отдало приказы о ликвидации отрядов 731 и 100 и уничтожении следов их деятельности. При этом, как огласили на суде, было совершено еще одно преступление, когда с целью ликвидации живых свидетелей с помощью цианистого калия, добавленного в пищу, умертвили большую часть заключенных тюрьмы в отряде 731. Тех, кто не принял отравленную пищу, расстреляли через смотровые окошки в камерах. Здание тюрьмы, где содержались будущие подопытные, взорвали динамитом и авиабомбами. Главное здание и лаборатории подорвали саперы... Хабаровский судебный процесс имел своеобразное продолжение: 1 февраля 1950 года полномочные послы СССР в Вашингтоне, Лондоне и Пекине по поручению советского правительства вручили специальную ноту правительствам США, Великобритании и Китая. 3 февраля 1950 года нота была опубликована в советской печати. В этом документе приводились важнейшие факты, установленные в ходе судебного процесса Военным трибуналом Приморского военного округа. В ноте, в частности, подчеркивалось: «Советский суд осудил 12 японских военных преступников, виновных в подготовке и применении бактериологического оружия. Было бы, однако, несправедливым оставить безнаказанными других главных организаторов и вдохновителей этих чудовищных преступлений». В ноте к числу таких военных преступников были причислены высшие руководители Японии, в том числе Хирохито — император Японии, которому вменялось издание секретных указов по созданию на территории Маньчжурии специального центра японской армии по подготовке бактериологической войны, известного как отряд 731, и его филиалов. В связи с изложенным в ноте правительство Союза ССР настаивало на том, чтобы назначить в ближайшее время специальный Международный военный суд и передать ему как военных преступников, изобличенных в совершении тягчайших военных преступлений. Однако дипломатический демарш Советского правительства был обречен на печальный провал. Ведь «холодная война» уже была в полном разгаре и о былом единстве союзников перед лицом общего врага, - германского нацизма и японского милитаризма, - теперь приходилось только вспоминать… Главных организаторов подготовки бактериологической войны Сиро Исии и заменившего его на посту руководителя отряда 731 с марта 1942 г. Китано Масадзо, которые также указывались в ноте советского правительства, американцы не пожелали привлечь к суду. В обмен на гарантированную безопасность Исии и Китано передали ценные секретные данные, касающихся бактериологического оружия, американским специалистам в этой области. По утверждению японского исследователя С. Моримуры, Исии американцы выделили в Токио специальное помещение, где он занялся приведением в порядок материалов отряда 731, вывезенных из Пинфаня. А советской стороне, потребовавшей выдачи организаторов и виновников совершавшихся военных преступлений, был дан проникнутый беспредельным и наглым лицемерием ответ, что «местопребывание руководства отряда 731, в том числе Исии, неизвестно и обвинять отряд в военных преступлениях нет оснований». Предложение СССР о создании нового Международного военного суда оказалось неприемлемым для США еще и потому, что они в это время уже начали вовсю освобождать японских военных преступников, осужденных американскими оккупационными военными судами в Японии. Только в конце 1949 года, - как раз когда шел в Хабаровске судебный процесс над создателями бактериологического оружия, - Комиссия по делам досрочного освобождения, созданная при штабе союзного главнокомандующего, генерала армии США Дугласа Макартура, освободила 45 таких преступников. Своеобразным ответом на ноту СССР со стороны США было издание 7 марта 1950 года генералом Д. Макартуром циркуляра № 5, где прямо указывалось, что все японские военные преступники, отбывавшие наказание по приговорам судов, могут быть освобождены. Это послужило причиной заявления правительством СССР очередной ноты правительству США от 11 мая 1950 года, где подобные намерения оценивались как попытка изменить или вовсе отменить решение Международного суда в Токио, что представляло собой, по мнению советской стороны, грубейшее нарушение элементарных норм и принципов международного права. Официального ответа на предложение правительства СССР относительно создания Международного военного суда над организаторами бактериологической войны от правительств США и Великобритании так и не последовало... Таким образом, все ученые «отряда смерти» (а это почти три тысячи человек), кроме тех, кто попал в руки СССР, избежали ответственности за свои преступные эксперименты. Многие из тех, кто заражал болезнетворными бактериями и препарировал живых людей, стали в послевоенной Японии благообразными деканами университетов, медучилищ, маститыми академиками, оборотистыми бизнесменами. А приснопамятный принц Такеда, инспектировавший спецотряд и восторгавшийся накопленными запасами смертоносных штаммов и вирусов, не только не понес никакого наказания, а даже возглавил японский Олимпийский комитет в преддверии всемирных Игр 1964 года. Сам же злой дух Пинфаня Сиро Исии безбедно жил в Японии и умер в своей постели лишь в 1959 году. Есть свидетельства, что именно он приложил руку к сбору и хранению «правдивых» материалов о рыцарях-самураях из отряда 731, впоследствии прославивших их «подвиги» в экспозиции музея в Японии, открытого в 1978 году… Автор Александр Пронин http://topwar.ru/81216-otryad-731-fabrika-smerti.html

Не инвалид! Однажды в царствование Екатерины Суворова по какой-то причине (интриги?) не внесли в список действующих генералов. Расстроенный Суворов прибыл в Царское Село и пал ниц у ног императрицы. Та милостиво протянула к нему руку, как бы поднимая его. Суворов резво вскочил, поцеловал руку императрицы и радостно прокричал: "Сама монархиня меня восстановляет! Кто теперь против меня?" В тот же день Екатерина каталась на лодке, и одним из гребцов был Суворов. Когда лодка приближалась к берегу, Суворов большим прыжком выскочил из нее, так что императрица даже испугалась. Суворов же стал извиняться, что, считаясь инвалидом, плохо катал ее. Екатерина рассмеялась и сказала: "Нет, кто делает такие прыжки, тот не инвалид!" В тот же день Суворов был внесен в список действующих генералов и получил назначение на должность. Отзыв сардинца Граф Сент-Андре, сардинский генерал, однажды сказал Суворову: "Ваше сиятельство имеете врагов, но не соперников". Суворов о Румянцеве В качестве примера Суворов часто приводил фельдмаршала Румянцева: "Румянцев знал не только число своего войска, но и имена солдат. Через десять лет после Катульского сражения узнал он в городе Орле сторожа, служившего на той славной битве рядовым; остановил его, назвал по имени и поцеловал". Знай свое войско! Во время Итальянского похода армию Суворова пополнили 3500 сардинских солдат. Суворов знал это точно, но решил побеседовать с высшими сардинскими офицерами. Во время разговора он как бы невзначай спрашивал их о величине пополнения. Один офицер назвал 5000 солдат, другой – 2000, а один даже заявил, что прибыло 20000 солдат. На это заявление Суворов в испуге даже отпрыгнул: "Ах, помилуй Бог, как ты щедр!" Но один офицер назвал точное количество прибывших солдат. Суворов велел пригласить этого офицера к своему столу и за обедом говорил о том, что каждый офицер должен точно знать количество своего войска, а также собственноручно угощал его редькой. Кузен Кейм Получив известие о взятии австрийцами Турина, Суворов за обедом очень хвалил австрийских генералов, пил за их здоровье, и особенно выделял генерала Кейма. Это очень не понравилось одному из высокопоставленных австрийских аристократов: "Знаете ли Вы, граф, что Кейм из самого низкого состояния, и из простых солдат дослужился до генерала?" На что Суворов ответил: "Да, его не осеняет огромное родословное древо, но после его подвигов я бы хотел иметь его хотя бы кузеном". Пот и слезы Однажды адъютант подал Суворову закапанное потом донесение и стал оправдываться. Суворов его остановил: "Ничего, ничего, В Петербурге скажут или что ты до поту лица работаешь, или что я окропил сию бумагу слезою. Ты потлив, а я слезлив". Всегда близ огня Однажды Суворов работал в жарко натопленной избе с австрийским фельдцехмейстером Антоном фон Цахом. Суворов, как всегда в подобных ситуациях, был одет не по форме, а в неглиже. Цах крепился некоторое время, а потом тоже снял свой галстух и мундир. Суворов бросился его обнимать: "Люблю, кто со мною обходится без фасонов!" Цах ответил: "Помилуйте, здесь можно сгореть". На что А.В. заметил: "Что делать? Ремесло наше такое, чтоб быть всегда близ огня, а потому я и здесь от него не отвыкаю". Хозяину - молчать! Когда русские войска должны были вступить в Варшаву, из Петербурга пришел приказ: "У генерала Н.Н. ... взять позлащенную его карету, в которой въедет Суворов в город. Хозяину сидеть насупротив, смотреть вправо и молчать, ибо Суворов будет в размышлении". Дело было в том, что этот генерал был изрядным болтуном.

8 января 1945 г. "Вечером к нам пришёл русский майор с большой свитой: все в дублёных тулупах, хороших сапогах, меховых рукавицах. Майор прилично говорит по-немецки. Они были в соседней усадьбе, там их угощали обедом; они узнали, что здесь живёт писатель, вот и заехали посмотреть на редкого зверя. Визит был хотя и недолгим, но весьма содержательным. Майор стоял в середине комнаты, в кругу своих офицеров, со стеком в руке, с биноклем на груди, похожий на полководца, как их изображают в школьных учебниках. "Это вы – писатель?" - спросил он, разглядывая меня. И сделал знак одному из офицеров, чтобы тот меня сфотографировал. На столе стояла пишущая машинка с листом рукописи. Твёрдо, но вежливо, он спросил, над чем я сейчас работаю. Я ответил, что в такой момент не могу заниматься чистой литературой, что пишу в основном дневник, как писал и прежде, в мирное время и в годы войны. Он кивнул, выражая полное согласие с этим, и поинтересовался, всё ли я записываю в дневник, что вижу вокруг. Нет, не всё, ответил я, только то, что считаю важным. "Тогда запишите", - сказал он серьёзно и строго, - "что сегодня у вас был русский офицер, и он вас не тронул. Ещё запишите, что офицер этот видел в Ясной поляне дом Льва Толстого, который солдаты вашей страны полностью разрушили. Запишете?" – спросил он сурово. Я обещал, что, разумеется, всё запишу. (Момент, чтобы вступать в спор с русским офицером, был явно неподходящим. Поэтому я не сказал ему, что предыдущей ночью русские солдаты вломились в дом Морица Жигмонда (1879-1942), разграбили его, грязными сапогами ходили по рукописям, рассыпанным по полу... Такова война.)" Интересный человек, этот Мараи Шандор! Сравнивает УНИЧТОЖЕНИЕ Ясной Поляны, музея-усадьбы Льва Толстого, писателя, имя которого было известно всему миру, с грабежом квартиры покойного Морица Жигмонда. Оккупанты ЗНАЛИ, над чьей памятью они глумятся, а советские солдаты и не подозревали о существовании писателя Морица Жигмонда. Да и кто за пределами Венгрии знал о существовании такого писателя, кроме венгров-эмигрантов? Вернёмся, однако, к дневникам Мараи. "Немного погодя прибежала из соседней усадьбы горничная и рассказала, что те же русские офицеры у них пообедали, после обеда поцеловали хозяйке руку, вежливо попрощались и ушли, а с дороги прислали обратно шофёра, вооружённого автоматом, и тот потребовал, чтобы хозяин немедленно отдал ему золотые часы с браслетом. Потерпевший, который во время обеда, ни о чём не подозревая, посматривал на свои часы, позже, испуганно озираясь, подтвердил эту новость."Но тогда зачем они жене руку целовали?" - обескураженно повторял он". "Мы стали подозревать, что в русских есть что-то странное. Они ребячливы, иногда – сумасбродны, иногда – раздражены и печальны; но всегда – непредсказуемы. Есть в русских что-то “другое”, непонятное человеку, выросшему на Западе. Что же это за “другое”? Может быть, “советское”, свойственное новому, искусственно выведенному существу, которое видит мир под другим углом? Или просто “русское”, что живёт в душе у этих людей, которые отнюдь не впервые в своей истории, но впервые, пожалуй, так мощно и в таком количестве вышли из своего евразийского дома и отправились, слегка неуверенно, с опаской, но в то же время с огромным любопытством открывать для себя мир?.. Не знаю... Размышляя об этих людях, о режиме, который их воспитал, я не раз спрашивал себя: что же всё-таки означает их появление? Всего лишь конец некоего периода в истории культуры, периода господства христианско-гуманистического мировосприятия, - или начало чего-то нового? Чуваши киргизы, русские, вся восточная рать двинулась из Советского Союза в Европу, чтобы защитить свою родину. Кроме того, у Красной Армии есть и иные задачи: обеспечить Советскому Союзу безопасность в дальнейшем и, насколько возможно, насаждать в мире советский строй. Такова политическая сущность того, что в течение тех нескольких недель превращалось в реальность у нас на глазах. Но есть ли, сверх того, некий высший смысл у Советов?" "Будапештские острословы в те дни говорили:"Сталин промахнулся, показав русских Европе, и ещё раз промахнулся, показав русским Европу". Честное слово, в этом что-то есть". 13 февраля 1945 года "Пала Буда. В пять утра, в мягком свете полной луны, в серебристом призрачном полумраке отправляемся в путь. Уже ходит, пока, правда, лишь до окраины города, старенький, едва живой пригородный поезд. По городу ты идёшь, словно через раскопки. Многие улицы узнаёшь не сразу: вот эта груда обломков несколько дней назад была шестиэтажным жилым домом. Сейчас – развалины, мусор, прах... И вот я стою на углу своей улицы, ищу взглядом свой дом. И вижу руины. Во время осады в дом угодило три бомбы и более тридцати гранат. На месте лестничной клетки – путаница разбитых ступеней, искорёженных перил, в которых застряли обломки мебели. Кое-как взбираюсь на второй этаж и там, среди пыльного мусора, на месте бывшей моей квартиры, нахожу свой цилиндр и французский фарфоровый подсвечник. Тут же валяются фотографии, среди них – та, что висела над моим письменным столом: Горький у Льва Толстого в Ясной Поляне. Снимок этот я уношу с собой. Большую часть моих книг, словно в бумагодробилке, превращена взрывной волной в кашу. И всё же среди обломков я вижу книгу с неповреждённой обложкой. Поднимаю, читаю название: “Уход за домашней собакой”. Сунув её в карман, выбираюсь на улицу, чувствуя отчего-то странное облегчение". В Ноябре 1946 года Мараи с группой венгерских деятелей искусства выехал в Швейцарию, где их группа начала стремительно рассеиваться. Мараи из Швейцарии переехал в Италию, а затем добрался и до Парижа. Париж, 10 февраля 1947 года "Под вечер зашёл в кафе “Дом”, сел за столик на террасе, заказал бокал вина и купил у мальчишки вечернюю газету. И стал читать новости на первой странице. А читать было что. Вечерний выпуск парижской бульварной газетки под огромными заголовками сообщал: в этот день, 10 февраля 1947 года, в одном из помпезных залов Министерства иностранных дел Франции подписаны документы, которые называются мирными договорами, но для Венгрии, Финляндии, Болгарии, Румынии и Италии носят директивный характер. Меня, естественно, особенно интересовал договор, касающийся Венгрии, его я начал читать в первую очередь. Мой родной город, прекрасная, благородная Кашша [Кошице], снова перешёл к чехам. Фельвидек, не спросив венгерского населения, вопреки воле этого населения, отдали на растерзание чешскому и словацкому мини-империализму. Эрдей, венгерский Фельвидек и Дельвидек снова оторваны от тысячелетнего государства. Сумму контрибуции определили для Венгрии в 300 миллионов долларов: 200 – Советскому Союзу и по 50 – Чехословакии и Югославии. В этот вечер я должен был решать, возвращаться ли в Будапешт? Что ждёт меня дома, в Венгрии? Урезанная, истекающая кровью страна. Русская военная оккупация. А что ждёт меня здесь, если я не вернусь? Ведь Европа для западного человека – совсем не то, что для нас. Моя личная судьба, возможно, сложится хорошо, но это нисколько не меняет того факта, что здесь я всегда буду чужаком, которого терпят, пускай, и не подают виду..." Фельвидек – венгерское название Словакии, входившей в состав Венгерского королевства до 1918 года и с 1938 по 1945 годы; буквально – Верхний (Северный) край. Эрдей – венгерское название Трансильвании. Дельвидек – южные части Венгрии, отошедшие после 1945 года к Югославии и Румынии; буквально – Южный Край. "Где моё настоящее место? На выжженном изолгавшемся Западе? Или долг мой – вернуться домой? В то, что Родина меня ждёт, я не очень-то верю. Но бывают в жизни моменты, когда мы слышим некий немой зов. Это был один из таких моментов: я чувствую, что должен вернуться туда, где мне трудно найти “роль”, “призвание” для себя, но где есть нечто, что составляет единственный смысл моей жизни: венгерский язык. Ибо меня, и молодого, и поседевшего, пережившего две мировые войны, больше ничто по-настоящему не волнует. Только он – венгерский язык, и его высшая ипостась – венгерская литература. Язык, который среди миллиардов жителей Земли понимают всего-навсего десять миллионов, и кроме них – никто. И замкнутая в этом языке литература, которая, несмотря на героические усилия поколений, так и не смогла предстать перед миром в подлинной своей сути. Мой хлеб, моё лакомство, мой рабочий инструмент, моя печаль, моё счастье – венгерский язык. Пользуясь им, я могу сказать:"Чёрт, куда делся опять мой рожок для ботинок?" И могу, пользуясь ста двадцатью тысячами венгерских слов, выразить то, чем я живу. И лишь на этом языке я могу умолчать о том, о чём не хочу говорить. Я оглядел террасу кафе и постучал рюмкой по столику, подзывая официанта: мне нужно было немедленно расплатиться и отправляться в путь. Когда уходит поезд на Восток?" "Чуть не бегом я вернулся к себе, но очень скоро мне представилась возможность с изумлением обнаружить, как мало всё-таки мы, современники, готовы встретить то, что на нас надвигается. В конце концов, если ты собираешься ехать на остров Суматру и поселиться там, то раздобудешь сначала историю острова. Внимательно прочитаешь её, возьмёшь карту, изучишь географию, климат Суматры. Если ты вынужден жить при режиме. Который грозится создать коммунизм, то разумней всего познакомиться с главными принципами коммунистической тактики. Есть книжка “История ВКП(б)” (Москва, Издательство иностранной литературы), которая с подозрительной откровенностью объясняет, чего хотят коммунисты. Удивительно, как мало людей в Будапеште прочли эту книгу; а ведь продавали её совсем недорого: помнится, всего за 3 форинта. Написана она для простых людей, ясно, доходчиво. Вроде учебника агрономии для крестьян. Книга эта точно указывает, когда следует покончить с крупным капиталом и вообще с частной собственностью, затем – со школами, с кулаками и с теми, кто прячет своё несогласие под религиозными убеждениями. Потом – как и когда избавиться от так называемых “попутчиков”. Коммунистическая тактика учит, что тех, кто не является коммунистом, но с какой-нибудь стороны полезен режиму, нужно скомпрометировать, то есть, пользуясь соблазном и посулами, швырнуть им хорошую должность, парочку наград, а потом использовать, пока в них есть необходимость. Или их нужно запугать, покорить, присоединить к стаду послушных, услужливых мамелюков, беспрекословно подчиняющихся властям. (“Мамелюк” – слово турецкое, его значение: купленный слуга.) Если же человек заартачится, он будет обречён на общественную смерть, на жалкое существование. Или вынужден будет стать добровольным изгнанником. А если его не удалось ни купить, ни припугнуть, ни поставить вне общества, ни вытолкнуть в эмиграцию – что ж, его остаётся уничтожить физически. Такова инструкция".

Окончание Союзнической войны. Консул В начале 89 года плебейские трибуны Марк Плавтий Сильван и Гай Папирий Карбон провели закон, по которому права римского гражданства получали те общины италиков, которые в течение двух месяцев сложат оружие. Эти два закона внесли раскол в ряды союзников и значительно ослабили их силы. Правда римляне не собирались распределять новых граждан по 35 уже существующим трибам, а создали восемь новых триб, по которым и разместили новых граждан. Италики, обрадованные таким поворотом дела, вначале не обратили внимания на то, что голоса восьми триб при голосовании никак не могли перевесить голоса старых 35 триб. Недовольство возникнет позже, уже после окончания Союзнической войны. Я не буду в дальнейшем подробно описывать ход Союзнической войны, а ограничусь только действиями Суллы. Для Суллы 89 год начался с довольно неприятного инцидента. Он со своими легионерами осаждал город со стороны суши, а с моря ему помогал флот, которым командовал легат Авл Постумий Альбин (возможно, консул 99 года). Возмущённые высокомерием и жестокостью этого Альбина, моряки закидали его камнями. [По другой версии, моряки заподозрили Альбина в измене и в сотрудничестве с италиками.] Бунтовщиков ожидало строгое наказание: казнь убийц и децимация всего состава флота. По идее, наказать бунтовщиков должен был Сулла, как старший по званию, но он уклонился от выполнения этой обязанности, сославшись на то, что бунтовщики не являются его солдатами. Возмущённым же офицерам Сулла заявил, что лучшим искуплением за кровь гражданина будет кровь врагов Рима. Плутрах трактовал эту историю немного иначе и написал, что "Сулла оставил столь тяжкий проступок безнаказанным и даже гордился этим, не без хвастовства говоря, что благодаря этому его люди, дескать, станут ещё воинственнее, искупая храбростью свою вину". Продолжая осаду Помпей, Сулла захватил близлежащие Стабии и готовился к штурму города, но тут на помощь осаждённым подошла большая армия самнитов под командованием Луция Клуенция. Клуенций заносчиво расположил свой лагерь всего в трёх стадиях от лагеря Суллы и даже разгромил один из его отрядов. Сулла собрал своих легионеров, которые в то время занимались сборами продовольствия и фуража, и изрядно потрепал армию Клуенция, обратив её в бегство. Клунеций отступил к Нолам, возле которого установил свой лагерь, дождался подхода армии союзных галлов и выдвинул объединённое войско в направлении лагеря Суллы, который уже был готов к встрече с неприятелем. Когда войска противников уже выстроились друг напротив друга, произошёл один из эпических боевых моментов, который Аппиан описал следующим образом: "Когда войска сошлись, один галл огромного роста выступил вперёд и стал вызывать кого-либо из римлян на бой. Выступил один мавретанец маленького роста и убил галла. Галлы в страхе немедленно обратились в бегство". Обратились самниты в бегство, или не обратились, но армия Суллы сразу же атаковала слегка деморализованного противника и гнала его до города Нолы. Жители города согласились впустить бежавших союзников, но открыли для них только одни городские ворота, чтобы вместе с союзниками в город не проникли и римляне. Сулла воспользовался возникшей заминкой и большим скоплением италиков у стен города, так что его солдаты истребили большое количество союзников. В этом бою погиб и Клуенций, а Аппиан пишет, что в ходе этого сражения и бегства италики потеряли около 50 000 человек убитыми; но это явное преувеличение. Некоторые историки утверждают, что именно за эту победу армия наградила Суллу травяным венком. Со времени победы под Нолами широкое распространение получила и история о Сулле Счастливом (Sulla Felix). Перед сражением полководец по обычаю совершал жертвоприношение и увидел, что из-под нижней части алтаря выползла змея. Находившийся рядом гаруспик Гай Постумий сделал пространное и довольно туманное толкование увиденного, но Сулла заявил, что это предвещает победу его войска, и смело пошёл на противника. В результате, Сулла не только разбил противника, но и захватил два вражеских лагеря. После этой победы все заговорили о том, что Сулла не только любимец богов, но и умеет читать их волю. Плутарх тоже написал о счастье Суллы: "Сулла же, напротив, не только испытывал удовольствие, когда завистники называли его счастливцем, но даже сам раздувал эти толки, все свои успехи приписывая богам и объясняя всё своим счастьем – то ли из хвастовства, то ли действительно следуя своим представлениям о божестве. Ведь и в “Воспоминаниях” Суллы написано, что дела, на которые он отваживался по внезапному побуждению, удавались ему лучше тех, которые он считал хорошо обдуманными. Там же он говорит, что больше одарен счастьем, чем военными способностями, а стало быть, отдает предпочтение счастью перед доблестью. Вообще он считал себя любимцем божества... Кроме того, в “Воспоминаниях” Сулла убеждает Лукулла (которому это сочинение посвящено) ни на что не полагаться с такой уверенностью, как на то, что укажет ему ночью божество". Победив самнитов Клуенция, Сулла со своей армией переместился в область гирпинов, племени родственному самнитам, и осадил их город Эклан. Сулла потребовал немедленной капитуляции города, но гирпины попросили некоторое время на размышления и обсуждение данного требования, так как они ожидали подхода армии луканов. Сулла разгадал хитрость гирпинов, и сказал, что даёт им целый час для принятия решения, а сам приказал солдатам обложить палисад, окружавший Эклан, сухим хворостом. Ровно через час Сулла приказал поджечь хворост, вскоре занялись стены Эклана, жители города перепугались и сдались на милость победителя. Однако Сулла милости к ним не проявил и отдал город на разграбление своим солдатам, сказав просителям, что они сдались не по доброй воле, а из-за сложившихся обстоятельств. После падения Эклана большинство городов гирпинов сдалось Сулле, и они избежали участи Эклана. Только город Компса попытался сопротивляться нашему счастливчику, но и его Сулла захватил быстрым штурмом. Так все земли гирпинов и значительная часть Самния оказались под властью римлян, что явилось большой потерей для союзников. Но Сулла не ограничился этими победами и переместился обратно в Самний. Разведка донесла полководцу, что отряды одного из вождей самнитов, Мотия, контролируют основные проходы в Самний, и он повёл свою армию обходным путём, так что появление римлян в их области стало для самнитов полной неожиданностью. Сулла приказал атаковать позиции Мотия прямо из походного порядка и добился полного успеха, разгромив армию противника. Раненый Мотий с уцелевшими солдатами укрылся в Эзернии, а Сулла выдвинул свою армию к Бовиану, куда в это время уже переместился Сенат союзников из-за опасности, угрожавшей Корфинию со стороны римлян. О взятии Бовиана нам известно только со слов Аппиана, поэтому я приведу его описание событий: "В городе было три цитадели. В то время как жители Бовиана обратились против Суллы, последний послал в обход отряд с приказанием захватить, если возможно, одну из цитаделей и подать знак об этом дымом. Лишь только дым показался, Сулла напал с фронта и после трёхчасовой жестокой битвы овладел городом". С падением Бовиана прекратил своё существование италийский Сенат, а уцелевшие сенаторы-италики укрылись в Эзернии, куда стали собираться и отдельные отряды самнитов. Оставались ещё невзятые Нолы, но, в целом, исход Союзнической войны был предрешён, так как римляне к концу 89 года разрезали территорию союзников на две части, отделив самнитов от луканов. В общем, 89-й год для Суллы оказался очень удачным, и даже Плутарх вынужден признать: "Сулла же замечательными подвигами стяжал у сограждан славу великого полководца, у друзей – величайшего, и даже у врагов – самого счастливого и удачливого". Военные действия в текущем году сошли на нет из-за наступивших холодов, и Сулла оставил свою армию в Кампании, а сам отправился в Рим, чтобы добиваться консульской магистратуры. Сулла надеялся, что его воинская слава поможет ему достигнуть высшей магистратуры в Республике, о чём большинство его предков и не мечтали – ведь только один из его прапрадедов, Публий Корнелий Руфин, был консулом в 290 и 277 годах и диктатором, а остальные выше преторства не добирались. Тит Ливий одобрительно пишет: "Редко притязал в Риме на консульскую должность кто-то другой, ещё до консулата совершив столько подвигов". Поэтому у нас нет никаких оснований верить Плутарху, утверждавшему, что Сулла ставил консульство невысоко по сравнению с тем, что он готовил для себя в будущем. В октябре 89 года Сулла выдвинул свою кандидатуру на консульских выборах, но ему противостояли три серьёзных конкурента. Во-первых, был бы не прочь продлить свои консульские полномочия ещё на один год консул 89 года Гней Помпей Страбон (133-87), который тоже одержал несколько важных побед в Союзнической войне, а осенью 89 года после годичной осады, наконец, взял Аускул, захватив там большую добычу. Вторым противником Суллы был Квинт Помпей Руф, родственник Гнея Помпея Страбона, тоже прославившийся на войне. Опасным противником на выборах был Гай Юлий Цезарь Страбон Вописк (126-87), один из членов могущественного клана Юлиев, блестящий и остроумный оратор. У него был только один серьёзный недостаток – он ещё не был претором, и мог бы добиваться консульской магистратуры только по особому распоряжению Сената или комиций. Имея поддержку очень влиятельных родственников, один только его брат Луций Юлий Цезарь – консул 90-го года и цензор 89-го – чего стоил, Цезарь Страбон смог ввязаться в борьбу за высшую магистратуру. Сулла понимал, что одной только народной поддержки для победы на выборах будет мало, так как значительная часть нобилитета была против его кандидатуры, и несколькими решительными шагами укрепил свои позиции. Сначала он развёлся со своей третьей женой Клелией по причине её бесплодия и породнился с влиятельнейшим семейством Метеллов, женившись на Цецилии Метелле (118?-81), которая была двоюродной сестрой Квинта Цецилия Метелла Пия (125-63), претора 89 года, и вдовой Марка Эмилия Скавра (162-88), принцепса Сената. Этим шагом Сулла сразу же приобрёл множество сильных союзников на выборах. Сулла сделал ещё один хитроумный шаг, заключив союз с одним из претендентов, Квинтом Помпеем Руфом, выдав замуж свою дочь от первого брака Корнелию за сына этого Помпея Руфа. Эти тактические шаги и жадность Помпея Страбона, зажавшего военную добычу, принесли свои плоды, и после ожесточённой борьбы Сулла и Помпей Руф были избраны консулами на 88 год. Невольно возникает вопрос: чем же была вызвана такая ожесточённость предвыборной борьбы?

Для борьбы с печенегами императору Константину IX Мономаху (1000-1055, император с 1042) пришлось собирать все возможные силы. Так как в Малой Азии временно ослаб напор турок-сельджуков, император отозвал оттуда регулярную конницу, а также ополчение из близлежащих округов, и переправил эти силы под командованием Никифора Вриенния в район Адрианополя. Вриенний успешно действовал к северу от Адрианополя, истребляя мелкие отряды печенегов, но не вступая в решительное сражение. В западной части империи Михаил Аколуф объединил отряды франков и варягов, служивших императору, и двинулся с ними к порту Родосто, что на берегу Мраморного моря, так как там тоже бесчинствовали печенеги. Когда Михаил Аколуф расположился для отдыха на расстоянии суточного перехода от Родосто, недалеко от византийцев раскинул свои палатки крупный отряд печенегов. Печенеги уже настолько презирали византийцев, что даже не стали выставлять наружную охрану своего лагеря и начали пировать под звуки музыкальных инструментов. Ночью воины Михаила без труда перерезали упившихся печенегов, так что это поражение отрезвило другие отряды кочевников, которые привыкли безнаказанно грабить имперские земли. Вскоре части Вриенния и Михаила Аколуфа соединились возле Адрианополя и начали планомерно вытеснять печенегов на север. После нескольких мелких стычек и двух крупных сражений печенеги были вытеснены за Балканы на север и северо-запад от Адрианополя. Так прошли 1051 и 1052 годы: печенежская опасность для Империи ослабла, но не исчезла совсем, так как отдельные отряды печенегов продолжали совершать набеги на различные районы, но уже с переменным успехом. В 1053 году Константин IX приказал окончательно решить печенежский вопрос и восстановить контроль над побережьем Дуная. Никифор Вриенний и Михаил Аколуф со своим войском через горные проходы выдвинулись на территорию современной Болгарии и остановились лагерем возле города Велики Преслав, что в 20 км от современного Шумена. Там к ним присоединился со своей армией игемон (правитель или губернатор) Болгарии Василий Монах. Лагерь византийцы окружили глубоким рвом и укрепили палисадом, так что получилась надёжная позиция. Чего нельзя было сказать о командирах и солдатах. Вскоре византийский лагерь окружили отряды печенегов, которые начали правильную осаду. Командиры византийцев не были готовы к такому повороту дела – они же готовились наступать! (Как наши в 41-м году.) Вскоре в лагере начался голод, и было принято решение совершить тайный отход ближайшей ночью. Совершить отступление в тайне от печенегов византийцы не сумели. Печенеги преградили византийцам дорогу к отступлению и напали на них с флангов. Командиры византийцев не смогли перестроить своё войско из походного порядка в боевой, и началась паника. В такой обстановке печенеги почти без потерь смогли уничтожить большую часть византийской армии, и только незначительная её часть сумела после преследования укрыться в Адрианополе. Василий Монах погиб в этом бою, а Никифор Вриенний и Михаил Аколуф спаслись, но впали в немилость у императора; военная карьера Михаила Аколуфа на этом и закончилась, а Никифор Вриенний сумел проявить себя при следующих императорах. Константин IX хотел было собрать новую армию для борьбы с печенегами, но царедворцы уговорили императора откупиться от непокорных кочевников – так будет дешевле и спокойнее. Ублаженные дорогими подарками и золотом, предводители печенегов согласились заключить с Империей мир на тридцать лет, спокойно жить в занятых ими областях и без призыва императора не переходить через Балканы. Эта тактика на время сработала, и до 1059 года печенеги империи особенно не досаждали. В этом году венгерский король Андраш I (1010-1060, король с 1046) разорвал мирный договор с Империей и начал военные действия против византийцев. Венгры понимали, что в одиночку им с Империей не совладать, так что Андраш I начал искать себе союзников. Он обратился за помощью к великому князю киевскому Изяславу Ярославичу (1024-1078, в/к с 1054), на родной сестре которого Анастасии (1023-1074?) он был женат, но Киев в это время был озабочен половецкой угрозой, так что Изяслав не смог поддержать венгров. Вот тогда Андраш I сумел подговорить печенегов выступить против Империи, и кочевники, засидевшиеся без дела, легко согласились на это мероприятие. Вскоре, однако, печенеги оказались в одиночестве, так как император Исаак I Комнин (1005-1061, император с 1057) быстро собрал внушительную армию и выступил против венгров. Андраш I понял, что погорячился, и отправил к императору посольство с мирными предложениями. После недолгого торга мир между империей и Венгрией был заключён, а Исаак I, раз уж армия была собрана, отправился усмирять разбушевавшихся печенегов. Однако на этот раз печенеги оказались на удивление покладистыми, и их князья один за другим признавали верховную власть императора и обязались сохранять ему верность, а также поддерживать мир и спокойствие в Империи. Только один из печенежских князей отказался признавать над собой власть императора и выступил против византийцев с оружием в руках. Его войско было разбито в первом же сражении, однако самому князю удалось скрыться в лесах. Хотя на обратном пути византийское войско сильно пострадало от непогоды и разлившихся рек, однако Исаак I Комнин торжественно вернулся в Константинополь. Главные задачи похода были успешно выполнены: заключён мир с венграми, умирены половцы и восстановлен контроль над границей по Дунаю. Для охраны пограничных придунайских областей были оставлены Никифор Вотаниат (1002-1081), будущий император, и Василий Апокап (?-1083). Появление торков (узов) Печенеги теперь вели себя почти прилично, лишь изредка совершая набеги за пределы отведённых им земель, но к границам империи с востока приближались орды новых кочевников. Это были торки (они же гузы, узы и т.п.), которые в ряде ожесточённых сражений окончательно вытеснили печенегов из причерноморских степей. Большая часть печенегов оказалась в Империи, но некоторая часть печенежских отрядов нашла убежище на территории Венгрии. Но и сами торки-узы не добровольно двигались на запад – их теснили и преследовали куманы-половцы, считавшие торков своими данниками и рабами. В соприкосновение с русскими торки впервые вошли в 1054 году. Князь Всеволод Ярославич (1030-1093), тогда князь Переславский, легко одолел передовые отряды торков. Кстати, в том же году русские вошли в контакт с передовым отрядом половцев. Князь Всеволод и хан Болуш обсудили вопрос о торках, и так как русские не пустили торков в свои земли, успокоенные половцы вернулись в степи. Торки оказались очень беспокойными соседями для русских, но и их надо понять: ведь они оказались во вражеском окружении – половцы на востоке, русские на севере и печенеги на западе. В 1060 году объединённые силы русских направились вниз по Днепру для войны с торками. Мы не знаем, была ли согласована эта экспедиция с половцами, но известно, что торки, не вступая в войну с русскими, снялись со своих мест и двинулись на запад. Русским князьям удалось всё-таки захватить довольно большое количество пленников, которых они увели на Русь и расселили по своим владениям. Следствием этого поступка явился новый приход половецких отрядов в 1061 году. Половцы считали торков своими рабами и были очень недовольны тем, что русские поселили на своих землях этих пленников. После пограничного сражения, в котором князь Всеволод потерпел поражение, русским князьям и на этот раз удалось как-то отмазаться от притязаний половцев, которые снова вернулись в степи. На Дунае торки-узы в огромном количестве появились в сентябре 1064 года и сразу же начали переправляться через реку. Это было переселение целого народа, и воспрепятствовать переправе торков через Дунай имперские войска, составленные, в основном, из болгар и греков, не смогли. В двух сражениях торки одержали победу и, больше не встречая сопротивления, двинулись в направлении на Болгарию, Фракию и Македонию. Так как Болгария ещё не оправилась от недавних потрясений, то торки нашли там слишком мало добычи. Поэтому они продолжили своё движение на юг и дошли до окрестностей Фессалоник. Император Константин X Дука (1006-1067, император с 1059) попытался усмирить торков дорогими подарками и щедрыми посулами, лишь бы они вернулись обратно за Дунай. Несколько предводителей токов были обласканы императором в Константинополе, но политика уступок ничего не дала, и торки продолжали грабить территорию Империи, доходя даже до стен столицы. Константин X совсем потерял голову от страха и, опасаясь народного восстания, бежал из Константинополя в свою резиденцию Хировакхи, куда вскоре начали поступать радостные вести. Оказалось, что торки очень сильно страдали от болезней и голода, и среди них начался мор. Затем выяснилось, что Никифор Вотаниат и Василий Акопап собрали отряды печенегов и болгар и начали по частям уничтожать ослабленных голодом и болезнями кочевников. Часть торков предпочла не воевать с имперскими войсками и ушла обратно за Дунай, а оставшиеся кочевники, понеся огромные потери, взмолились о пощаде и мире. Торки-узы были полностью разгромлены, и Константин X с триумфом вернулся в свою столицу. К уцелевшим торкам император отнёсся вполне гуманно, принял их на службу и определил места для поселения на территории Македонии. Вскоре в императорской армии появились отряды, состоявшие из торков. Торки, вернувшиеся в причерноморские степи, опасались преследований со стороны половцев. Русские князья к этому времени тоже стали осознавать половецкую опасность. Сначала волынские князья, а потом черниговские, переславские и даже киевские, решили брать пришедших торков на службу и селить их на южных рубежах своих владений. Торки должны были нести сторожевую службу на южных границах русских земель, а русские обещали им свою защиту и помощь в борьбе с половцами. На южнорусских землях возник целый ряд укреплённых поселений, в которых торки могли укрываться при появлении врагов. Так возник и знаменитый город Торческ, дата основания которого нам, к сожалению, неизвестна, а первое упоминание в летописях относится к 1084 году.

Вооружение самураев Новые шлемы для Тосэй Гусоку О, беспощадный рок! Под этим славным шлемом Теперь сверчок звенит. Мацуо Басё (1644 -1694). Перевод А.Долиной Всегда было и будет так, что новые виды оружия сразу же провоцируют и создание новых видов защиты. А уж если этот процесс еще и происходит в рамках взаимодействия двух культур, то, как правило, менее развитая культура заимствует что-то у более развитой обязательно. Так произошло и с японцами, которые в 1547 году познакомились с огнестрельным оружием европейцев, увидели их необычную одежду и доспехи. И едва только огнестрельное оружие вошло в Японии в обиход, как тут же появились и «современные доспехи» тосэй гусоку, а к ним и новые шлемы, существенно отличавшиеся от тех, что были до этого. Прежде всего, японцы стали делать цельнометаллические шлемы по образцу европейских шлемов кабассет, которые им как диковинки продавали европейские купцы. Пикинерские каски «пот» также пришлись японцам по вкусу, но самое главное изменилась технология. Хоси-кабуто XIV век Вес 3120 г. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Теперь обычными стали шлемы из трех курсов металла – центральной пластины и двух боковых, которые скреплялись друг с другом на заклепках, и прикреплялись к ободу вокруг головы, а то даже и одного. Прежнего роскошного вида такие шлемы уже не имели и поэтому для того, чтобы выделяться своим внешним видом в пороховом дыму, самураи стали надевать поверх этих шлемов сделанные из лакированной бумаги и бамбука навершия, что позволяло каждому из них быть легко узнаваемым. Эти шлемы стали называть кавари-кабуто или «фигурные шлемы». Отвороты фукигаэси на них теперь либо совсем не делали, либо они стали очень маленькими, превратившись из элемента защиты в дань традиции. Офицеры, впрочем, по-прежнему заказывали себе роскошные шлемы из 32, 64 и даже 120 пластин, на которые требовалось до 2000 заклепок. Но и в этом случае на нем укреплялись навершия самого фантастического вида, которые могли не столько напугать врага, сколько рассмешить. Шлем судзи-кабуто из 62 пластин. Эпоха Муромати. Токийский Национальный музей. Например, появились шлемы фудзисан с высокими навершиями в форме священной для каждого японца горы Фудзи. Шлемы хаккаку-каса напоминали своей формой восьмиугольный зонтик; у кабуто-камасу навершие было из циновки; шлем бооси напоминал европейский цилиндр с полями (!), но имел спереди зеркало, чтобы отпугивать злых духов. Доспехи тосей гусоку с кирасой нё-до – «торс Будды». Шлем – яро-кабуто. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Шлем яро-кабуто весь целиком оклеивали мехом медведя или конским хвостом, а вот на шлеме тонкин-кабуто мех использовался только в нашлемных украшениях. Заметим, что по бокам яро-кабуто ради пущего эффекта крепилась ещё и пара розовых ушей, совершенно натурального вида! Доспехи тосей гусоку с кирасой катануги-до – «торс монаха». Шлем – яро-кабуто. Метрополитен музей, Нью-Йорк. На некоторых шлемах украшения располагались не спереди, а сзади, а были и такие самураи, что украшали шлемы одновременно с обеих сторон! Фантазия мастеров поистине не знала границ, так что для кого-то шлем делали в форме «свернувшегося слизняка», «морской раковины» и даже в форме… «снежной бури» (ну кто, кроме японцев мог до этого додуматься?!)!). По сути дела данная технология от практики украшения средневековых европейских рыцарских шлемов ничем не отличалась. Ведь на них тоже крепились самые различные фигуры и эмблемы, сделанные из «вареной кожи», раскрашенного гипса и папье-маше! Впрочем, благодаря этому многих полководцев было легко узнать на поле боя. Так, Като Киёмаса (1562 – 1611) носил шлем с навершием в форме высокого придворного головного убора серебряного цвета и красным солнечным диском по обеим сторонам. Понятно, что так он выделялся среди массы самураев и был виден издали. Похожие шлемы – один целиком золотого цвета, другой тоже «серебряный» (соответственно их рангу!) носили Маэда Тосииэ (1538 – 1599) и его сын Тосинага, кроме того, назатыльники у них были отделы бахромой из конского волоса. Часто такие шлемы водружали на древко и выносили на поле сражения, где они играли роль геральдических знаков, символизирующих особу полководца. Ещё хорошо заметным знаком прославленного полководца были рога водяного буйвола (обычно позолоченные!) – суигури-но-вакидатэ. А вот Курода Нагамаса (1568 – 1623) – одного из полководцев Иэясу Токугава имел шлем формы… «отвесной скалы». По идее это должно было напоминать о сражении 1184 года, в котором один из его предков покрыл себя славой, обрушившись на противника со своей конницей с такого крутого обрыва, что все этим были поражены, как делом совершенно невозможным! Шлем другого сподвижника Иэясу – Хонда Тадакацу (154 – 1610) украшали огромные оленьи рога. Шлемы самурая Датэ Масамунэ (1567 – 1635) и всех его солдат отличал асимметричный золотой полумесяц! Пехота, набранная из крестьян, имела самые простые шлемы, какие себе только можно себе представить. Это были, главным образом, железные шляпы, склепанные в виде конуса – то есть простой соломенной крестьянской шляпы из одного металлического листа. Впрочем, их точно также покрывали лаком для защиты от ржавчины, а спереди наносили эмблему того правителя, которому служил пехотинец. Полководец Иэясу Токугава советовал своим солдатам использовать такие шлемы, называвшиеся дзингаса, в качестве посуды для варки риса. Так что вряд ли после этого какое-либо изображение на них можно было бы рассмотреть и, скорее всего, каждый раз перед битвой или праздником эти знаки раскрашивали заново. Впрочем, вариантом дзингаса, напоминающим шляпу-котелок с волнистыми полями не считали для себя зазорным носить даже самураи, что делалось, видимо, и под влиянием моды и, может быть, показать «близость к народу». Подобные примеры в истории хорошо известны не только в Японии. Шлем «Крадущийся кролик» XVII век. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Весьма оригинальным типом шлема, который носили и самураи, и рядовые пехотинцы асигару был «складной шлем» или тётин-кабуто. Делали их из металлических обручей, связанных шнурами, так что их конструкция представляла собой… современный складной туристический стаканчик. Поэтому такой шлем можно было легко сложить и делать совсем плоским, и, соответственно, удобно перевозить и хранить. Татами-кабуто («складные шлемы») состояли из трапециевидных металлических пластин, соединенных кольчужным плетением и нашитых на прочную ткань. Их носили с такими же складными доспехами татами-до. Шлем-раковина. Токийский национальный музей Еще один шлем в форме раковины. Живущим у моря японцам эта форма нравилась... Метрополитен музей, Нью-Йорк Кабассет среди японцев стал довольно популярен, а назывались такие шлемы намбан-кабуто – то есть «шлемы южных варваров». Самураи надевали их вместе с европейской кирасой – намбан-до («кирасой южных варваров»), хотя среди них часто встречались изделия местных оружейников, чем собственно импортные доспехи, которые были очень дороги. Ну, а местные мастера научились очень хорошо их подделывать. Шлем кавари-кабуто в форме морской раковины. Эпоха Эдо. Музей Анны и Габриэль Барбье-Мюллер, Даллас, Техас. Разновидностью этого шлема стал мононари-кабуто («шлем-персик»), поверхность которого нередко золотили или окрашивали. Кстати, легендарный Иэясу Токугава в битве при Сэкигахаре носил именно шлем намбан-кабуто, а также кирасу европейского образца и ничуточки своей непатриотичной приверженности к западным доспехам не стеснялся. Японцы не были бы японцами, если бы и здесь не внесли в это что-нибудь своё. В данном случае это выразилось в том, что западные шлемы они надевали задом наперед, видимо носить их именно так по какой-то причине им нравилось больше! Полководец Такэда Сингэн в «мохнатом шлеме» яро-кабуто. Впрочем, помимо цельнокованых шлемов в массовом количестве изготовлялись и шлемы, состоявшие из 8 пластинок, предназначавшиеся для экипировки целых армий, хотя большинство знатных воинов и уж тем более военачальники их презирали. Зато около 1550 года в Японии появился дзунари-кабуто («по форме головы») – очень простое и функциональное изделие, верхушка которого собиралась всего из трех деталей. Кавари-кабуто XVII – XIX вв. Хорошо видно, что это пышное и нелепое навершие закреплено на простом и функциональном шлеме дзунари-кабуто. По сути дела это была самая настоящая каска, очень похожая на современные образцы, с небольшим козырьком и назатыльником, сделанная из металла такой толщины, что пули аркебуз её не пробивали! Прочность этого шлема особенно привлекла даймё и богатых самураев, высоко оценивших его защитные качества, несмотря на столь нелюбимую ими простоту конструкции. Чтобы скрыть этот недостаток, именно на эти шлемы они и начали взгромождать различные нелепые украшения, хотя под ними у них у всех был именно дзунари-кабуто! Экзотический шлем с маской Тэнгу и воронами, XIX век. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Насколько японские шлемы были дорогими? Об этом можно судить из следующего примера. Только реставрация шлема мастера Миочина Нобуи, сделанного в 1534 году, в 1865-ом была оценена в 19 рё, что равнялось бы стоимости 57 граммов золота. И при этом нельзя, конечно, забывать, что цена на золото с того времени сильно выросла! Пожарный шлем кадзи-кабуто XVIII век. Метрополитен музей, Нью-Йорк Автор выражает признательность компании «Антиквариат Японии» (http://antikvariat-japan.ru/) за предоставленные фотографии и информацию. Автор Вячеслав Шпаковский http://topwar.ru

Вооружение самураев Шлем Кабуто и маски Мэн-гу «В тот день Ёсицуне из Кисо облачился в красный парчовый кафтан… а шлем он снял и повесил через плечо на шнурах». «Повесть о доме Тайра». Автор - монах Юкинага. Перевод И.Львовой Итак, японские шлемы… Прежде всего отметим, что шлем у всех народов и во все времена считался важнейшей принадлежностью снаряжения воина и почему это так неудивительно, ведь он закрывал человеку голову. Каких только их видов и разновидностей не придумали люди за свою тысячелетнюю боевую историю, причем самых разных и оригинальных. Это и простейший шлем – полусфера с козырьком, как у римлян, и богато украшенный шлем вождя с маской из Англии, захоронения в Саттон-Ху, простые по форме сфероконические шлемы и очень сложные из нескольких пластин на заклепках шлемы топхельм западноевропейских рыцарей. Их и окрашивали в разные цвета (для защиты от коррозии и чтобы его обладателя спутать с кем-то другим было бы невозможно!), и украшали конскими хвостами и павлиньими перьями, а также фигурками людей и животных из «вареной кожи», папье-маше и раскрашенного гипса. Тем не менее, можно вполне доказательно утверждать, что именно японский шлем к доспехам о-ёрой – кабуто превзошел все прочие образцы, если не по своим защитным качествам, то… в оригинальности и это – несомненно! Типичный японский кабуто с синодарэ и кувагата. Впрочем, судите сами. Уже самые первые шлемы кабуто, которые самураи носили с доспехами о-ёрой, харамаки-до и до-мару, были совсем не похожи на те, что применялись в Европе. Прежде всего, они практически всегда выделывались из пластин, а во-вторых, полностью лицо воина они обычно никогда не закрывали. Пластинчатыми были уже шлемы V – VI вв. а дальше это стало уже традицией. Чаще всего на шлем шло 6 – 12 выгнутых пластин, сделанных в форме клина. Друг с другом они их соединяли с помощью выпуклых полусферических заклепок, размеры которых уменьшались от тульи к верхушке шлема. Но на самом деле это были никакие не заклепки, а… футляры, похожие на котелки, их прикрывавшие. Сами заклепки на японских шлемах были не видны! Кабуто вид сбоку. Хорошо видны выпуклые «котелки», закрывающие заклепки. На самой маковке японского шлема красовалось… отверстие, называвшееся тэхэн или хатиман-дза, а вокруг него шел декоративный ободок – розетка из бронзы тэхэн-канамоно. Отметим, что особенностью японских шлемов была большая декоративность, и вот уже в этих деталях она проявила себя в полной мере. Спереди ранние шлемы украшали полосы в виде накладных стрел синодарэ, которые обычно золотили, так, чтобы они были хорошо видны на фоне металлических полос, традиционно покрытых японским черным лаком. Под стрелами находился козырек, называвшийся мабидзаси, который к шлему крепился заклепками санко-но бё. Деталировка шлемов хоси-кабуто и судзи-кабуто. Шею воина сзади и по бокам была закрыта назатыльником сикоро, который состоял из пяти рядов пластин кодзанэ, которые соединялись между собой при помощи шелковых шнуров того же цвета, что и доспехи. Сикоро прикреплялся к косимаки – металлической пластине – венцу шлема. Самый нижний ряд пластинок в сикоро называли хисинуи-но ита и переплетали шнуровкой крест-накрест. Четыре верхних ряда, считая с первого, назывались хати-цукэ-но ита. Они шли на уровне козырька и затем выгибались наружу почти под прямым углом слева и справа, в результате чего получались фукигаэси – отвороты «U» образной формы, предназначенные защищать лицо и шею от боковых ударов мечом. Опять-таки кроме защитных функций они использовались для опознавания. На них изображали фамильных герб – мон. Три верхних ряда фукигаэси, обращенные наружу, покрывали той же кожей, что и кирасу. Благодаря чему достигалось стилевое однообразие в оформлении доспеха. К тому же и медный позолоченный орнамент на них был повсюду одинаковым. На голове шлем закрепляли при помощи двух шнуров, называвшихся кабуто-но-о. Внутреннюю поверхность шлема обычно красили в красный цвет, который считался самым воинственным. В XII веке количество пластинок стало расти, а сами они сделались значительно уже. А еще на них появились продольные ребра, что увеличило прочность шлема, хотя вес его и не увеличился. Тогда же кабуто получил и подкладку с ремнями, вроде той, что применяют сейчас на касках монтажников или шахтеров. До этого удары по шлему смягчались только повязкой хатимаки, завязывавшейся перед тем, как был надет шлем, шапочкой эбоси, конец которой выправляли наружу, через отверстие тэхэн, и волосами самого самурая. Судзи-кабуто XV – XVI вв. Метрополитен музей, Нью-Йорк. А всего до появления в Японии европейцев, шлемов у самураев было всего лишь два вида: хоси-кабуто – шлем, на котором заклепки выступали наружу, и судзи-кабуто, у которого они крепились впотай. Как правило, судзи-кабуто имели большее число пластинок, чем хоси-кабуто. Конец XIV – начало XV в. ознаменовалось ростом числа пластин в кабуто, которое стало достигать 36 (на каждую пластину при этом приходилось по 15 заклепок). В результате этого шлемы приобрели такие размеры, что уже весили более 3 кг – примерно столько же, сколько и знаменитые европейские рыцарские шлемы топхельм, имевшие форму ведра или горшка с прорезями для глаз! Носить столь большую тяжесть на голове было просто неудобно, и некоторые самураи нередко держали свой шлем в руках, используя… в качестве щита, и отражали им летящие в них стрелы противника! Кувагата и диск с изображением цветка павлонии между ними. На шлеме часто укреплялись различные нашлемные украшения, причем чаще всего это были рога кувагата из тонкого позолоченного металла. Считается, что появились они еще в конце эпохи Хэйан (конец XII в.), причем тогда они имели форму буквы «V» и были довольно тонкими. В эпоху Камакура рога по форме стали походить на подкову или букву «U». В эпоху Намбокутё рога на концах стали расширяться. Наконец в эпоху Муромати они стали просто непомерно огромными, а между ними добавили еще и вертикально стоящий клинок священного меча. Вставляли их в специальный паз, находившийся на козырьке у шлема. О-ерой XVIII века с кувагата в стиле эпохи Намбокутё. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Считалось, что они служат не только для украшения доспеха и устрашения врагов, но могут оказать самураю в бою и реальную помощь: поскольку делались они из тонкого металла, то отчасти смягчали удары, наносимые по шлему, и выступали в качестве своего рода амортизаторов. Между ними мог также крепиться герб владельца доспехов, устрашающие лица демонов и разные символические изображения. Нередко на козырьке между «рогами» (а часто и вместо них) укреплялась и круглая позолоченная и отполированная пластинка – «зеркало», которой следовало отпугивать злых духов. Считалось, что, увидев в ней свое отражение, подступающие к самураю демоны испугаются и убегут. В задней части тульи шлема находилось специальное кольцо (каса-дзируси-но кан), к которому привязывали вымпел каса-дзируси, позволявший отличать своих воинов от чужих сзади. То есть, очевидно, что шлем кабуто был очень декоративной, и к тому же прочной конструкцией, вот только при всем своем совершенстве и наличии сикоро и фукигаёси лица воина он не защищал совершенно. В странах Востока и в Западной Европе существовали шлемы с лицевыми масками, выполнявшими функцию забрала, но они крепились непосредственно к шлему. У более поздних европейских шлемов бундхугель («собачий шлем») и армэ, имевших открывающееся забрало, оно могло подниматься на петлях или открываться наподобие окна. То есть оно так или иначе, но соединялось со шлемом, даже в тех случаях, когда его делали подвижным. А вот как обстояло дело с кабуто? Что ж – для этого у японцев существовали свои собственные защитные приспособления, а именно защитные маски хаппури и полумаски хоатэ, получившие общее название мэн-гу. Маску хаппури, которая под шлемом, воины начали использовать с периода Хэйан (конец VIII в. – XII в.), и она прикрывала им лоб, виски и щеки. Для слуг эта маска и вовсе часто заменяла шлем. Затем в эпоху Камакура (конец XII в. – XIV в.) знатные воины стали носить полумаски хоатэ, которые закрывали не верхнюю, а напротив – нижнюю часть лица – подбородок, а также щеки до уровня глаз. В доспехах о-ёрой, харамаки-до и до-мару горло ничем не защищалось, поэтому для его прикрытия придумали латное ожерелье нодова, которое обычно надевали без маски, так как те имели своё собственное прикрытие для защиты горла, называвшееся ёдарэ-какэ. Типичная маска мэмпо с ёдарэ-какэ. К XV веку маски и полумаски мэн-гу стали очень популярны и подразделялись на ряд типов. Маска хаппури не изменилась и по-прежнему закрывала лишь верхнюю часть лица и не имела прикрытия для горла. Полумаска мэмпо, напротив, закрывала нижнюю часть лица, но лоб и глаза оставляла открытыми. Особая пластина, которая защищала нос, имела шарниры или крючки и могла сниматься или устанавливаться по желанию. Маска мэмпо XVII века. Полумаска хоатэ в отличие от мэмпо нос не закрывала. Самой открытой была хамбо – полумаска на подбородок и нижнюю челюсть. Но была и маска, закрывающая все лицо целиком – сомэн: в ней были отверстия для глаз и рта, а лоб, виски, нос, щеки, и подбородок полностью закрывались. Впрочем, защищая лицо, маски мэн-гу ограничивали обзор, поэтому чаще всего их носили полководцы и богатые самураи, которые сами уже почти не сражались. Маска сомен работы мастера Миочина Мунеакира 1673 – 1745 гг. Музей Анны и Габриэль Барбье- Мюллер, Даллас, Техас. Интересно, что на той же маске сомэн предусматривалось крепление на петлях её центральной части, позволявшее отсоединить от неё «нос и лоб» и таким образом превратить её в более открытую маску хоате или в просторечии – сару-бо – «морду обезьяны». У многих масок, закрывающих подбородок в его нижней части, предусматривалась одна или даже целых три трубочки для пота и все они имели на своей внешней поверхности крючки, позволявшие закрепить их на лице при помощи шнуров. На подбородке отверстие для пота. Внутренняя поверхность лицевых масок так же, как и шлем красилась в красный цвет, а вот отделка внешней поверхности могла быть удивительно разнообразной. Обычно маски, изготовленные из железа и кожи, делали в виде человеческого лица, и мастера нередко стремились воспроизвести в них характерные черты идеального воина, хотя очень многие мэн-гу были похожи на маски японского театра Но. Хотя они часто делались из железа, на них воспроизводились морщины, прикрепляли к ним бороду и усы, сделанные из пеньки, и даже вставляли в рот зубы, которые вдобавок еще и покрывали золотом или серебром. Очень редкое украшение – между рогами кувагата укреплена маска с лицом женщины. А вот ниже была эта маска! В тоже время портретное сходство маски и ее обладателя всегда было очень условным: молодые воины обычно выбирали маски стариков (окина-мэн), а вот пожилые напротив – маски юношей (варавадзура), и даже женщин (онна-мэн). Маскам нужно было еще и устрашать врагов, поэтому очень популярными были маски леших тэнгу, злых духов акурё, демониц кидзё, а с XVI века еще и маски экзотические намбанбо (лица «южных варваров»), или европейцев, приходивших в Японию именно с юга.