Yorik

Лот «Каменный топор(наконечник)»

По стилистике период КР

Нужна музыка, но денег нет! Первая духовая музыка в русской армии появилась, когда Петр I стал передавать в воинские части маленькие органчики из ливонских церквей. По примеру европейских армий Петр решил, что духовая музыка может укреплять боевой дух войск, но денег ни на инструменты, ни на капельмейстеров тогда в казне не было. Необычная шапка Однажды в Сенате Петр ожидал для назначенной аудиенции польского посланника. Было очень холодно, царь был без головного убора, а когда прибыл посланник, из дверей еще и пахнуло холодом. Тогда Петр снял с вице-канцлера Головкина его огромный парик и в таком странном головном уборе выслушал поляка. А рядом блистал своей лысиной вице-канцлер. Невозмутимый бургомистр Похожий случай произошел с Петром и в Ревеле, где он любил ходить на проповеди лютеранского пастора. На одной из таких проповедей царь сидел за Ревельским бургомистром. Было холодно, он был без головного убора и через некоторое время стал ощущать некоторое неудобство. Тогда Петр молча снял с сидящего перед ним бургомистра шапку и надел на себя. После окончания проповеди царь также молча надел шапку на невозмутимо сидевшего бургомистра и покинул кирху. Своих - знаю! В только что захваченном Ревеле местное дворянство старалось всячески угодить царю, давая в его честь балы и устраивая праздничные обеды. Во время обеда в доме Бстромов хозяйка велела подать царю особым способом приготовленных раков, которых Петр очень любил. Петр с большим удовольствием стал есть раков, когда к нему подошел его денщик Меншиков и громко сказал царю на ухо: "Можно ли есть по стольку в стране, только что завоеванной и у таких людей, которым, может быть, и небезопасно доверяться вполне?" Вознегодовавший Петр вскочил, схватил Меншикова за шиворот и выбросил его вон. Перепуганная Бистромша пала царю в ноги и стала что-то лепетать в свое оправдание, но Петр ее перебил: "Не бойся, я так искренно убежден в расположении ко мне ревельцев, что останусь ночевать у любого из них. Этот, - прибавил он, указывая на Менщикова, - и другие мои придворные не внушают мне такого доверия. С любым из ваших сограждан я буду чувствовать себя безопаснее, нежели с ними. Успокойтесь: я знаю, с кем имею дело". Лекарство от припадков Известно, что Петр с детства страдал припадками. Когда такие припадки случались на людях, то придворные старались не смотреть на царя. Так как он очень не любил, чтобы его видели в таком виде. У царского повара всегда наготове был порошок, приготовленный из зажаренной сороки в перьях и со всеми внутренностями. Такое вот лекарство и давали царю для того, чтобы приступ скорее прошел. Разоблачение ювелира Однажды Петр дал ювелиру Рокентину для ремонта несколько очень ценных вещей, в том числе и императорскую корону. Это был уже не первый заказ, который набожный ювелир выполнял для царя. Но на этот раз ценность полученных вещей была очень высока, и ювелир не устоял перед искушением. Ювелир жил на Васильевском острове, который в то время еще был покрыт лесами, но отказался от охраны, предложенной царем. Рокентин закопал полученные сокровища под порогом своего дома, потом наставил себе синяков, пошел в лес и привязал себя к дереву. На следующий день освобожденный ювелир явился к царю и заявил, что его ограбили. Петр ни на секунду не поверил ювелиру и вначале пытался просто уговорить Рокентина вернуть сокровища, но тот стоял на своем. Затем ювелира подвергли пыткам, которые тот стойко переносил. Пастор на исповеди тоже не смог ничего выведать у Рокентина. Тогда Петр велел вызвать из Риги суперинтенданта лютеранской церкви Брюнинга, которого царь очень ценил за образованность и красноречие. Брюнинг с согласия Петра обещал Рокентину прощение, но упрямый ювелир все отрицал. Брюнинг все же продолжал свои попытки, и во время одной из своих речей он сказал, что Рокентин прячет сокровище под порогом собственного дома. Он сказал это в образном смысле, но ювелир решил, что его разоблачили, и во всем признался. Петр щедро одарил Брюнинга, а Рокентина навечно отправили в Сибирь. Ссылка невиновного генерала Польский генерал Хейне выиграл в Петербурге у Меншикова 4000 червонцев. Раздраженный Меншиков оскорбил поляка, на что тот ему с достоинством ответил: "Заметьте, князь, что я такой же дворянин, как и вы, даже может быть почище вас; поэтому я вправе требовать удовлетворения". Этого Меншиков не мог вынести. Он донес Петру о якобы преступных намерениях Хейне, и тот, нимало не смущаясь, сослал польского генерала, который даже не состоял в российской службе, в Сибирь. Пусть строит! Когда Карлу XII говорили, что Петр строит в завоеванной у него стране города и крепости, Карл обычно отвечал: "Пусть строит – я успею разрушить".

Давно я хотел написать какой-нибудь интересный очерк про Парижскую Коммуну 1871 года, но всё никак не мог набрать соответствующий материал. Нет, в Советском Союзе и России издано множество трудов, посвящённых событиям 1871 года в Париже, но все они прославляют деяния коммунаров, как предвестников октября 1917 года, или, как минимум, сочувственно относятся к ним. Сочинения противников Коммуны в нашей стране никогда не издавались и до сих пор не издаются. Осуждение коммунаров считается у нас плохим тоном и не приветствуется. Я уж совсем бросил эту идею, как вдруг мне повезло, и я считаю, что крупно повезло. Рылся я как-то в старых номерах “Исторического вестника” и в номере 9-м за 1880 год в оглавлении нашёл любопытный заголовок: "”История Парижской Коммуны 1871 г.”. Ст. I. Вл. З-ва". Я немного удивился, что в библиографических указателях раньше не встречал такой статьи, подумал, что это очередной либеральный панегирик коммунарам, но всё же решил взглянуть на незнакомую публикацию. И не пожалел. Во-первых, в тексте журнала заголовок звучал немного иначе: "Закулисная история парижской Коммуны 1871 г.", (часть, глава?) I, - и подпись “Вл. З-овъ”. Во-вторых, читая эту статью, я с удивлением понял, что автор пытается дать, по возможности, объективную картину описываемых событий. "Интересно", - подумал я, и нашёл в трёх следующих номерах “Исторического вестника” окончание данного труда с заглавием: "”Закулисная история Парижской Коммуны 1871 г.” Гл. II-IV. (Окончание). В.Р. Зотова. Хм, уже главы, а не статьи. С большим интересом я проглотил всё это сочинение совершенно неизвестного мне автора, а потом стал искать ссылки на этот труд в сочинениях по истории Парижской Коммуны. И не нашёл. Ни одной. Даже ругательных отзывов об этом труде нет. Нет и напечатанного текста этого сочинения. Какой-то заговор молчания. На другие сочинения В.Р. Зотова ссылки есть. Не на все конечно, так как опубликованных текстов Владимира Рафаиловича Зотова (имя автора я установил очень быстро) в Сети крайне мало, а в печатном виде их нет и вовсе за весь XX век и поныне. Вы можете, уважаемые читатели, ознакомиться с этим (и некоторыми другими трудами) сочинением Зотова в оригинале, скачав комплект “Исторического вестника”, но он пока существует только в формате .pdf, а координаты для поиска я вам уже указал. Спасибо коллегам из США за публикацию в Сети этого и многих других дореволюционных российских изданий. К сожалению, ещё не всех. Мне стало интересно, кем был Владимир Рафаилович Зотов, и чем он провинился перед российскими читателями (и писателями), что его имя упоминается очень редко, а его “Закулисная история” и вообще как бы не существует. Тогда я решил ознакомить своих читателей с этим сочинением господина В.Р. Зотова, а вначале хочу представить вам автора “Закулисной истории”. Владимир Рафаилович Зотов (1821-1896) был сыном известного в XIX веке писателя Рафаила Михайловича Зотова (1796-1871). Проведя некоторое время в 1-й Петербургской гимназии, В.Р. Зотов был переведён в Царскосельский Лицей, из стен которого вышел в 1841 году с чином X класса. Зотов вспоминал, что в 1836 году "в царско-сельский лицейский сад приходил в рекреационные часы к воспитанникам старших курсов некрасивый, небольшого роста, гусар". Это был М.Ю. Лермонтов, который "расспрашивал о Пушкине и о его лицейской жизни, садился на место, любимое поэтом, и где была воздвигнута небольшая колонна с надписью “Genio loci” (“Гению этих мест”)". В дальнейшем Зотов стал одним из первых биографов и исследователей творчества Лермонтова: этой теме он посвятил, как минимум, 12 работ. Во время обучения в Лицее у В.Р. Зотова обнаружился изрядный литературный талант. Именно тогда он начал писать стихи и даже опубликовал некоторые из них в петербургском журнале “Маяк”, который выходил в 1840-1845 гг. В Лицее всегда очень трепетно относились к любому литературному дарованию, поэтому неудивительно, что к моменту окончания этого учебного заведения Зотову прочили славу нового Пушкина. Новым Пушкиным В.Р. Зотов не стал, но своим неустанным трудом обрёл славу одного из самых плодовитых русских писателей XIX века. После Лицея Зотов служил некоторое время в Военном министерстве, потом в департаменте податей и сборов, но служба (хотя он скорее числился на службе) мешала его литературным занятиям, так что в 1861 году он окончательно вышел в отставку. Как я написал выше, Зотов ещё в 1840 году опубликовал свои первые стихотворения, а после окончания Лицея он опубликовал уже две большие поэмы: “Две колонны” (1841) и “Последний хеак” (1842). Больше крупных поэм В.Р. Зотов не публиковал, а переключился на прозу и журналистику. Вышли в свет его романы “Чёрный таракан”, “Старый дом”, “Человек с характером”, ряд повестей и рассказов, которые были разбросаны по различным журналам. Так как полной библиографии произведений В.Р. Зотова не существует, то очень трудно писать о творчестве такого плодовитого автора. Да я и не ставил своей целью описать всё многообразие его творчества. С поэзией В.Р. Зотов не порвал окончательно, а продолжал писать стихи и время от времени публиковать их. Кроме того, Владимир Рафаилович одно время потоком выдавал в свет произведения для театра (драмы и комедии) в стихах и прозе, которые создавал сам или переводил. Известно около 40 драматических произведений Зотова, и 27 из них были поставлены в различных театрах. И это не считая множества водевилей, которые за драматические произведения тогда не считали. Кто их помнит, кроме знатоков? Ещё Зотов переводил либретто итальянских опер, а вместе с графом Владимиром Александровичем Сологубом (1814-1882) написал либретто для оперы Антона Григорьевича Рубинштейна (1829-1894) “Куликовская битва” (“Дмитрий Донской”). Но главным делом всей жизни В.Р. Зотова стала журналистика. Он издавал и редактировал множество различных изданий, названия которых я не буду переводить из-за их обилия, а в последние годы своей жизни В.Р. Зотов активно сотрудничал с “Историческим вестником” и “Наблюдателем”. Во всех изданиях, в которых трудился Зотов, он публиковал множество мелких заметок без подписи; это также относится к рубрикам “Смесь” и т.п. Интересно отметить, что в середине сороковых годов Зотов опубликовал в журнале “Репертуар и Пантеон” более десяти фельетонов, и в двух из них действующим лицом является чёрт: “Заметки петербургского зеваки. О том, как у нас слушают итальянскую оперу” и “Фантастическое путешествие по петербургским дачам (Из записок чертовидца)”. В этих фельетонах речь не идёт о продаже души, а чёрт выступает лишь в роли умного и забавного собеседника. Интерес же вызывает то обстоятельство, что Ф.М. Достоевский в романе “Братья Карамазовы” вывел чёрта (в кошмаре Ивана Фёдоровича) очень похожим, вплоть до мелочей, на зотовского чёрта. Владимир Рафаилович Зотов не был ультраконсерватором, скорее наоборот. В конце сороковых годов он сблизился с Михаилом Васильевичем Петрушевским (1821-1866), с которым вместе учился в Лицее, и его даже допрашивали по делу о петрашевцах. Зотов ещё в 1846 году познакомился с Герценом, неоднократно встречался с ним, переписывался и даже сотрудничал с его “Колоколом”. Во второй половине 70-х годов Зотов через популярного адвоката левого толка Александра Александровича Ольхина (1839-1897) познакомился с известным революционером-народником Николаем Александровичем Морозовым (1854-1946), который вскоре передал на хранение Зотову архив “Земли и воли”, а потом и “Народной воли”. После отъезда Морозова за границу и ареста Александра Дмитриевича Михайлова (1885-1884) в 1880 году связи Зотова с народовольцами прервались, и незадолго до смерти он передал архив Алексею Сергеевичу Суворину (1834-1912). Уже одних этих фактов было бы достаточно для того, чтобы имя В.Р. Зотова уважительно упоминали российские либералы и коммунисты. Однако этого не произошло, и имя Зотова надолго исчезло из оборота. В Литературной энциклопедии 1929-1938 гг. имена обоих Зотовых даже не упоминаются, и о них вспоминают только около 1960 г. Будучи энциклопедически образованным человеком и владея основными европейскими языками, В.Р. Зотов с 1876 года по 1882 год выпустил четырёхтомный труд “История всемирной литературы в общих очерках, биографиях, характеристиках, образцах”. Вначале современники с восторгом встретили выход в свет первых томов этого труда, но после 1880 года стали говорить о нём как о “полезном” или “небесполезном”. Дело в том, что общественное отношение к Владимиру Рафаиловичу Зотову и его трудам резко изменилось после выхода в свет его “Закулисной истории Парижской Коммуны 1871 г.” Зотов попытался объективно взглянуть на события 1871 года в Париже, освещая при этом положительные и отрицательные стороны деятельности коммунаров. И в результате всё российское общество ополчилось на Зотова: правые не могли простить ему указаний на положительные стороны в деятельности Коммуны и описания жестокостей версальцев; левые же (а левых взглядов традиционно придерживалась большая часть российской интеллигенции) возмутились тем, что автор посмел описать негативные стороны деятельности коммунаров. С тех пор оценки творчества В.Р. Зотова резко изменились с положительных на пренебрежительно-снисходительные. Да, В.Р. Зотов продолжал много публиковаться в “Наблюдателе”, “Историческом вестнике” и других изданиях, но даже его воспоминания так и не удостоились серьёзного внимания российских литературных критиков. Что уж говорить о других работах нашего героя! Правда, к пятидесятилетию литературной деятельности В.Р. Зотова были опубликованы несколько статей в различных периодических изданиях. В 1896 году смерть Владимира Рафаиловича была отмечена сочувственными некрологами. В этих заметках публиковались списки произведений В.Р. Зотова, но о “Закулисной истории” никто не вспоминал. А потом – тишина. Только в 1915 году Н.А. Морозов с благодарностью упомянул имя В.Р. Зотова, и то за сохранение архивов народовольцев. Мне захотелось попробовать устранить эту несправедливость, и я решил опубликовать на своём сайте этот труд Владимира Рафаиловича Зотова, игнорируя слабые стороны этого сочинения, так как посчитал, что такой взгляд на события 1871 года заслуживает внимания и должен быть доступен современному читателю. Представить вашему вниманию, уважаемые читатели, сочинение В.Р. Зотова в старой орфографии, да ещё и в формате .pdf, я счёл невозможным. Поэтому мне пришлось проделать немалую редакторскую работу: перевести язык писателя на современную орфографию, сохраняя, по возможности, стиль и обороты автора. Имена и географические названия я тоже старался привести к современному написанию, и вернул в текст букву “ё”. Вероятно, в моей работе вы обнаружите многочисленные недостатки и ошибки. Приношу свои извинения, но этой мой первый опыт редактирования чужого текста. В течение ближайшего времени я выложу на страницах сайта полный текст “Закулисной истории Парижской Коммуны 1871 г.” в нескольких выпусках. В случае если текст так и не появится, или вскоре исчезнет, - значит, опять взялись за дело закулисные редакторы. Пока же предлагаю вашему вниманию Указатель личных имён к сочинению Владимира Рафаиловича Зотова “Закулисная история парижской Коммуны 1871 г.”, но отдельным выпуском.

Человек Книги о приключениях барона Мюнхгаузена являются одними из самых популярных произведений литературы для детей в Англии, Германии и России; про другие страны ничего сказать не могу. Однако мало кто из читателей, особенно юных, знает, что у этого литературного героя был реальный прототип. Герой невероятных приключений и этого очерка, Карл Фридрих Иероним барон фон Мюнхгаузен (Munchhausen), которого в дальнейшем мы будем называть просто бароном Мюнхгаузеном, родился 11 мая 1720 года в Боденвердере, Ганновер, имении своего отца Георга Отто фон Мюнхгаузена (1682-1724). Дом, в котором родился барон Мюнхгаузен, сохранился до наших дней, и часть дома занимает музей нашего героя. Барон Мюнхгаузен был младшим сыном в семье, рано остался без отца, а его матери, Сибилле Вильгельмине фон Реден (1689-1741) было трудно воспитывать восьмерых детей, так что он в 1735 году поступил на службу к герцогу Карлу I Брауншвейг-Вольфенбюттельскому (1713-1780). Герцог Антон Ульрих Брауншвейгский (1714-1774), младший брат герцога Карла I, был с 1733 года женихом принцессы Анны Мекленбург-Шверинской (1718-1746), племянницы императрицы Анны Иоанновны; нам принцесса Анна более известна как Анна Леопольдовна. В 1737 году во время русско-турецкой войны герцог Антон Ульрих потерял двух пажей и обратился к брату, герцогу Карлу I, с просьбой прислать новых пажей. Барон Мюнхгаузен прибыл в Россию в 1738 году в качестве одного из новых пажей Антона Ульриха, но на следующий год попросился на военную службу, и был зачислен в Брауншвейгский кирасирский полк корнетом, состоящем сверх комплекта. Шефом Брауншвейгского кирасирского полка был сам Антон Ульрих, и годовое жалованье корнета в этом полку составляло 180 рублей. В 1739 году барон Мюнхгаузен вместе с Антоном Ульрихом и своим полком поучаствовал в военной кампании под командованием генерал-фельдмаршала Артура Христофоровича Миниха (1683-1767). Барон Мюнхгаузен вряд ли принимал какое-либо участие в боевых действиях, но привёз из похода дорогую турецкую саблю, которая играла важную роль в его дальнейшей жизни на родине. После заключения Белградского мирного договора с турками Брауншвейгский кирасирский полк вернулся на свои квартиры в Риге и её окрестностях. В 1740 году после смерти Анны Иоанновны и отстранения от регентства над малолетним Иоанном Антоновичем Бирона, Антон Ульрих стал генералиссимусом российской армии, а барон Мюнхгаузен получил звание поручика с годовым содержанием в 240 рублей. Барон Мюнхгаузен был назначен командиром 1-й роты своего полка, но его служба не была слишком уж обременительной. В русско-шведской войне 1741-1743 годов барон Мюнхгаузен точно не участвовал, так как в особой ведомости Военной коллегии сохранилась следующая запись: "Того ж полку [Брауншвейгского кирасирского?] Минихгаузен находился в Риге при отставшей от того полку команде и в компании не был". Вопросительный знак я поставил по той причине, что в 1742 году этот полк получил новое название – Кирасирский Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Петра Фёдоровича полк, - которое он и сохранял до конца 1761 года. Служба в Риге имела как свои достоинства, так и недостатки. К недостаткам стоит отнести удалённость от столицы и покровителей, что сказывалось на скорости продвижения по карьерной лестнице. К достоинствам относились служба в привилегированном кирасирском полку, а также уважительное и очень любезное отношение остзейских немцев к офицеру-почти-соотечественнику. Кстати, о покровителях. После свержения Брауншвейгской ветви Романовых, Антон Ульрих с семьёй некоторое время содержался в Рижском замке, но к охране этих узников кирасирский полк не привлекался. Через некоторое время узников перевели от греха подальше в Дюнамюнде, а потом они оказались в Холмогорах Архангельской губернии. Свободное от службы время барон Мюнхгаузен посвящал охоте, естественно, выпивке, балам и прекрасным дамам. В тесных связях со свергнутой династией барон Мюнхгаузен замечен не был, а потому и не пострадал после восшествия на престол Елизаветы Петровны; но и большой карьеры не сделал. Барон Мюнхгаузен наверняка был принят в местном обществе, обзавёлся многочисленными знакомствами и 2 февраля 1744 года обвенчался с Якобиной фон Дунтен (1726-1790) из Пернигеля (ныне Лиелупе). Молодожёны жили то в Риге, то в поместье отца Рутерн (Ruthern, ныне Дунте), где в 2005 году официально открылся музей Мюнхгаузена. Вскоре, в феврале 1744 года, барон Мюнхгаузен командовал почётным караулом при встрече проезжавших через Ригу в Петербург принцессы Софьи Фредерики Ангальт-Цербтской, будущей императрицы Екатерины II, и её матери. Позднейшая легенда утверждает, что барон Мюнхгаузен был допущен к руке принцессы и чуть ли не стал её первым фаворитом. В том же 1744 году поручик Мюнхгаузен получил отпуск для поездки на родину, но никакими подробностями об этом отпуске мы не располагаем. Не располагаем мы и сведениями о дальнейшей службе барона Мюнхгаузена. Известно только, что он неоднократно подавал на Высочайшее имя прошения о производстве в следующее звание, но его просьбы были удовлетворены только в 1750 году. В музее города Боденвердера хранится следующий документ, подписанный императрицей Елизаветой Петровной: "Божиею милостию Мы, Елисавет Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская... Известно и ведомо да будет каждому, что Мы Иеронимуса Мюнхгаузена, который нам почтением служил, для ево оказанной к службе Нашей ревности и прилежности, в Наши ротмистры 1750 года февраля 20 дня всемилостивейши пожаловали и учредили, яко же Мы сим жалуем и учреждаем, повелевая всем Нашим помянутого Иеронимуса Мюнхгаузена за Нашего ротмистра надлежащим образом признавать и почитать. Напротив чего и Мы надеемся, что он в сем ему от Нас пожалованном новом чине так верно и прилежно поступать будет, как верному и доброму офицеру надлежит". В документах, сопровождавших это пожалование, о грамотности барона Мюнхгаузена говорится, что он "умеет по немецки, а по русски только говорит". Где ему было в кругу остзейских немцев выучить русский язык, да и ни к чему. В конце 1750 года барон Мюнхгаузен испросил отпуск для улаживания вопросов с наследством, так как к тому времени все его старшие братья уже умерли. Так в декабре 1750 года барон Мюнхгаузен покинул Россию и, как оказалось, навсегда. Из родового поместья Боденвердера, где он поселился с женой, барон Мюнхгаузен дважды продлевал свой отпуск, а потом подал прошение об отставке [разумеется, с пенсией], но ему в этом было отказано. По законам Российской Империи прошение об отставке надо было подавать лично, и так как он не прибыл в расположение своего полка, то в 1754 году был окончательно отчислен с российской воинской службы. В Боденвердере барон Мюнхгаузен вступил-таки в права наследства и зажил, как типичный помещик и отставной военный. Он занимался приведением в порядок доставшегося ему хозяйства, часто и азартно охотился, наносил многочисленные визиты соседям-помещикам и любил сам принимать гостей. Принимая гостей, барон Мюнхгаузен потчевал их не только горячительными напитками, но и рассказами о своей жизни в далёкой и дикой России. Так как действительно интересных событий в его жизни было не слишком много, то чтобы не повторяться, барон Мюнхгаузен начал сначала приукрашивать свои рассказы экзотическими подробностями. Под влиянием винных паров рассказы о приключениях барона становились всё более увлекательными, барон начал присваивать себе приключения других лиц, использовать легендарные и вымышленные истории, а потом в меру возможностей стал и сам присочинять. Всё эти рассказы находились в разумных пределах между правдой и вымыслом, но среди соседей Мюнхгаузен со временем приобрёл репутацию остроумного, но хвастливого собеседника. Это позднее, после публикации книг Бюргера и Распе, за ним закрепилась репутация барона-лжеца, а пока к нему продолжали съезжаться любители экзотических рассказов даже из довольно отдалённых уголков Германии, куда докатилась слава о знаменитом рассказчике. В 1790 году умерла любимая жена Якобина, барон остался один, а детей у них не было, и вскоре Мюнхгаузен начал тяготиться своим одиночеством. Тут на глаза ему попалась 17-летняя Бернардина Брунзиг фон Брунн, дочь отставного майора фон Брунна из Полле. Разница в возрасте меду ними была слишком велика, чтобы старый барон мог чем-нибудь привлечь молодую девицу, но её папаша понял, что бездетный майор может оставить своей будущей жене достаточно приличное наследство. Барон Мюнхгаузен, полный тщеславия, начал ухаживать за юной Бернардиной, а майор фон Брунн, со своей стороны, обрисовывал дочери перспективы стать хозяйкой приличного поместья; да и барон недолго протянет рядом со здоровой девицей. Обработка Бернардины длилась три года, и в начале 1794 года состоялась свадьба, последствия которой не принесли барону никаких радостей. Традиционно считается, что Бернардина была ветреной, вздорной, расточительной и безнравственной особой. Ну, а о чём думал 73-летний барон, беря в жёны 20-летнюю девицу? Оказалось, что удовлетворить аппетиты молодой жены, финансовые и сексуальные, барон не в состоянии, начались скандалы. Вскоре родился ребёнок, которого барон отказался признавать своим. Начался бракоразводный процесс, который не только выставил пожилого барона на посмешище, но и окончательно подорвал его финансовое благополучие, т.е. разорил его. Одинокий и нищий барон умер 22 февраля 1797 года от апоплексического удара и был похоронен в фамильном склепе Мюнхгаузенов. Прямых потомков он не оставил, и если бы не мировая слава о его чудесных приключениях, то мы сегодня вряд ли бы вспоминали имя барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена.

Будапешт, 29-30 октября К вечеру 29 октября состоялась встреча между Надем Имре и Дудашем Йожефом, но согласие между ними достигнуто не было, так как у Дудаша было слишком много претензий к программе нового правительства. Ходили слухи, что Малетер Пал собственноручно расстрелял 12 повстанцев в районе переулка Кишфалуди, которые отказались выполнять дальнейшие приказы своего командира, считая, что победа уже достигнута. [Варианты события: Малетер приказал расстрелять; расстрел произошёл 30 октября.] Так как в провинции силы повстанцев тоже повсеместно захватывали власть в свои руки, то не стоит удивляться тому, что к вечеру 29 октября в Будапешт стали прибывать из разных городов (Дьёр, Мошонмадьяровар) первые отряды революционеров. Слушая вопли и призывы западных голосов, у многих венгров сложилось представление, что их страна находится в самом центре мировой политики, и что главной задачей стран свободного мира является всевозможная поддержка требований революционеров, вплоть до вооружённого вмешательства Запада. Однако 29 октября центр мировой политики резко переместился на Ближний Восток. В этот день вооружённые силы Израиля атаковали Египет из-за упорного нежелания последнего пропускать израильские суда через Суэцкий канал. 31 октября в этот вооружённый конфликт вмешались войска Великобритании и Франции. Западные страны и Израиль решили, что СССР, связанный венгерскими событиями, не сможет оказать существенной помощи Египту. Запад по привычке ещё продолжал кричать про Венгрию и восстание угнетённого венгерского народа, но никакой реальной помощи теперь уже и не мог оказать, так как канал и нефть были важнее угнетённых венгров. В этот же день начались секретные переговоры о возможном отделении Дунантула (Задунайский край) от остальной Венгрии и создании там второго (прозападного) венгерского государства с центром в Дьёре. Обеспечивать независимость этого государства должны были международные силы под эгидой ООН. 30 октября В течение всего дня 30 октября продолжался вывод советских войск из Будапешта, который закончился к вечеру этого дня. Советские войска отошли примерно на 20 км от города, а штаб Особого корпуса разместился на аэродроме города Тёкёль. Советским войскам в этот день был отдан строгий приказ огня не открывать и даже не отвечать на огонь повстанцев. Этот приказ привёл к многочисленным жертвам среди советских военнослужащих. В этот же день стало известно о многочисленных жертвах среди семей советских военнослужащих, так как военные городки оставались практически без прикрытия, чем и воспользовались отряды повстанцев. Об этой странице венгерских событий 1956 года не любят вспоминать сами венгры, но и руководители СССР (а теперь и России) делали вид, что такого не было. Жертв этого кровавого беспредела никто не считал, и даже приблизительное их количество невозможно установить. Возросшая активность партийного актива (ВПТ) была замечена повстанцами, руководители которых ещё накануне приняли решение о захвате здания горкома ВПТ после ухода советских танков. С самого утра 30 октября к зданию Будапештского горкома ВПТ стали стекаться отряды повстанцев, появились несколько БТР и танков. Самый крупный отряд возглавлял Дудаш, в подчинении у которого всего было около 2000 бойцов, но он привёл на площадь около 500 человек. Прибыли также отряды с площади Барош под командованием Никельсбурга Ласло, и из переулка Кишфалуди. По разным оценкам, у здания горкома всего собралось около 5000 повстанцев, но активное участие в штурме здания принимала едва ли десятая часть их. Точную картину событий возле здания горкома восстановить очень трудно, так как были свидетели этих событий, но их показания довольно сильно различаются. События развивались примерно так... <1-я версия> Провокаторы возбуждали толпу криками о том, что в подземной тюрьме этого здания томятся сотни узников службы безопасности и коммунистического режима. Они, якобы, даже слышат крики заключённых о помощи. Толпа тоже услышала эти крики, хотя после захвата здания горкома никаких подземных тюрем обнаружено не было. Повстанцы попытались силой ворваться в здание горкома, чтобы освободить мнимых узников, но были остановлены огнём охраны здания. Взбешённые повстанцы открыли огонь по зданию из крупнокалиберных пулемётов и танков, так что довольно быстро охрана здания была перебита. После этого группы повстанцев ворвались в здание горкома, откуда слышалась беспорядочная стрельба. Вскоре повстанцы начали выволакивать из здания трупы партийных функционеров и офицеров госбезопасности. Среди более чем двадцати трупов было и тело Мезё Имре. Толпа стала с восторгом линчевать покойников: им вспарывали внутренности и отрубали головы, их кастрировали, уродовали, обливали кислотой и разрывали на части. Некоторые трупы были развешаны по фонарям, деревьям и балконам зданий. Фотографии этих “подвигов” повстанцев разошлись по всему миру. Корреспондент французской газеты "Le mondе" немного позднее написал: "То, что случилось в последние дни октября в Будапеште, можно рассматривать как охоту на людей. Я своими глазами видел людей повешенных на фонарях и балконах". Контроль над зданием горкома достался группе Дудаша, который немедленно объявил о создании своего “Венгерского национального революционного комитета”, хотя территориально это здание находилось в зоне ответственности группы повстанцев с площади Барош. <Конец 1-ой версии> <2-я версия> С самого утра отдельные группы повстанцев пытались проникнуть в здание горкома, но эти попытки пресекались силами охраны здания. В это время в здании горкома находились два взвода солдат внутренних войск, восемь офицеров, три милиционера и около восьмидесяти штатских: партийных функционеров и обслуживающего персонала. Офицеры и солдаты внутренних войск с утра переоделись в милицейскую форму, так как их управление (УГБ или AVH) было распущено. Впрочем, одному отряду повстанцев удалось проникнуть в здание горкома и захватить в плен трёх милиционеров и семерых солдат, но вскоре их вытеснили из здания. (С пленными или без них?) Активный штурм здания горкома начался около 10 часов утра, но защитникам горкома удавалось отбить все атаки повстанцев. Около 14.00 на площадь Республики прибыли 6 танков для защиты горкома. Головной танк сделал предупредительный выстрел, и повстанцы отошли. Дальше произошло непонятное: четыре танка развернули свои пушки и начали стрелять по зданию горкома, по повстанцам же не выстрелил ни один танк. Позднее танкисты не стали присоединяться к повстанцам, а вернулись в свою часть. Защитники горкома поняли, что против танков, имея лишь стрелковое оружие, им не устоять, и решили капитулировать. На переговоры с повстанцами отправился Мезё Имре в сопровождении полковников Асталоша Яноша (1918-1956) и Паппа Йожефа (1917-1956). Едва эта троица с белой тряпкой на палке (простыня, скатерть?) вышла из здания горкома, как по ним ударил пулемёт. Мезё удалось на автобусе отправить в больницу на улице Петерфи (Peterfi, это не опечатка), где он вскоре и умер. Раненого Асталоша избили, потом ему связали ноги проволокой и повесили на дереве вниз головой. Висевшему Асталошу кто-то ещё выстрелил в живот. Паппа тоже избили ногами, потом ножами вскрыли ему грудную клетку и попытались вырвать из тела сердце. Защитники горкома, которых возглавил лейтенант Варкони Дёрдь, ещё некоторое время сопротивлялись, но после того как он был тяжело ранен, солдаты начали сдаваться в плен. Ещё живого Варкони привязали за ноги к грузовику и таскали по площади Республики. Многим сдавшимся солдатам тоже не повезло. Их двумя группами вывели из здания горкома. По пути следования солдат избивали прикладами и кололи ножами и штыками. Толпу на площади оттеснили в сторону, а потом этих солдат двумя группами поставили к стене и расстреляли. Свидетелем этих расстрелов был американский корреспондент Джон Сэдови (John Sadovy, 1926-2011), который опубликовал серию снимков в журнале “Лайф”: вот они ещё живые стоят перед ружьями, вот их лица в момент выстрелов, и вот они мёртвые лежат на земле. Сэдови писал: "Я стоял в метре (трёх футах) от этой группы. Вдруг один из них стал оседать. Стреляли, очевидно, в упор, между рёбер. Все они валились на землю, как скошенная пшеница. Это было даже красиво. Ещё один юноша выбежал из дома. Увидев, что его друзья мертвы, он повернулся и бросился в толпу. Повстанцы вытащили его оттуда. Я успел сделать один-единственный снимок, и с ним было уже покончено. И тут нервы мои не выдержали. Слёзы лились по щекам. Три года я был на войне, но виденное там не идёт ни в какое сравнение с этим ужасом". Всего при защите горкома погибло около 30 человек. При штурме Радиокомитета жертв было значительно больше, но там не было издевательств над пленными и трупами. Трупы защитников здания горкома пролежали на площади до 3 ноября, так как повстанцы запретили их убирать и хоронить. <Конец 2-ой версии>

Уже в октябре 1825 гола законодательное собрание Теннесси выдвинуло Джексона кандидатом в будущие президенты США. На промежуточных выборах 1826 года почти все политики, помогавшие протолкнуть Адамса в кресло президента вопреки воле своих избирателей, были забаллотированы. Становилось ясно, что новым президентом США станет Эндрю Джексон. Нападки врагов Джексона становились все более ожесточенными, причем теперь они в основном сосредоточились вокруг его личной жизни. Был даже создан специальный комитет для расследования обстоятельств и документов личной жизни четы Джексонов. Грязные публикации множились с угрожающей быстротой. Цинциннатская "Газетт" незадолго до выборов опубликовала статью, в которой говорилось: "Должны ли осужденная прелюбодейка и ее муж-любовник занять высший пост в этой свободной христианской стране?" И подобных публикаций было много. Но народ был за своего героя. Летом 1827 года под давлением общественности был опубликован доклад упоминавшейся комиссии, в котором все обвинения в адрес четы Джексонов был отведены. Это снимало последнее препятствие перед избранием Э. Джексона президентом страны. Но нападки на Джексона не прекратились. Его противники и президент Адамс дошли до того, что тратили десятки тысяч долларов из государственных средств на антиджексоновскую пропаганду. Но все было тщетно, и Эндрю Джексон был избран седьмым президентом США подавляющим большинством голосов – 178 против 83. Рейчел Джексон еще успела узнать об избрании ее мужа президентом страны, но все перенесенные испытания надломили ее здоровье: до дня инаугурации она не дожила и скончалась 22 декабря 1828 года. Президент Адамс, ожидая истечения срока своих полномочий, избегал встреч с Джексоном, не сказал ему ни единого слова и исчез из Вашингтона в ночь перед инаугурацией Джексона. К 4 марта 1829 года в Вашингтон собрались тысячи людей, чтобы приветствовать своего президента. Все постоялые дворы были переполнены, люди спали по несколько человек в одной постели, на бильярдах и на полу. Дениэл Уэбстер писал: "Я никогда прежде не видел такого столпотворения. Люди приезжали за пятьсот миль, чтобы посмотреть на генерала Джексона, и, казалось, они и впрямь верили, что страна была спасена от страшной опасности". Джексон был в самой простой одежде, в траурном костюме, в знак скорби по своей жене, умершей за три месяца до этого. Ему был 61 год, он выглядел "худым, бледным и грустным, а его волосы… были почти белыми". Говорил он просто и мягко, но руки его дрожали, когда он переворачивал листы. Эндрю Джексон ехал в Белый дом верхом, а за ним следовала огромная толпа. У ворот Белого дома люди прорвали оцепление стражников и сумели ворваться в банкетный зал. Что там творилось! Простые люди впервые присутствовали на мероприятии, где раньше бывали лишь представители истеблишмента. Толпа набросилась на закуски, торты, мороженое, на пол летели фарфор и хрусталь, люди грязными ногами залезали на стулья и столы и хотели увидеть своего президента. Эта сатурналия не понравилась Джексону, и он выскользнул из зала. Представители высших классов долго еще косились на Джексона, а в США даже существует специальный термин «джексоновская демократия», подразумевающий преклонение перед толпой.

Будапешт, 27-29 октября 27 октября 27 октября отмечается всеми как один из самых спокойных дней восстания. Бои, конечно, продолжались по всему городу за отдельные здания райкомов партии, управления ГБ и полиции и т.п. В провинции повсеместно продолжали создаваться революционные комитеты. Однако в районе города Варпалота колонна советской боевой техники и автомашин попала в засаду. Повстанцам удалось подбить несколько автомобилей, уничтожить один бензовоз и захватить машину с боеприпасами; точное количество жертв среди советских военнослужащих неизвестно, но официально сообщалось о гибели трёх офицеров и нескольких солдат. В этот день Надь Имре встретился с представителями общественности и обсуждал с ними вопросы прекращения кровопролития и нормализации обстановки в стране. Позднее он произвёл реорганизацию правительства, из состава которого были выведены министр внутренних дел Пирош Ласло, министр обороны Бата Иштван (1910-1982), Хегедюш Андраш и ещё несколько человек. Вместе с Герё Эндрё первая троица в тот же вечер улетела в СССР. Пополнили состав правительства представители оппозиции: Тилди Золтан (1889-1961), Лукаш Дьёрдь (1885-1971), Мюнних Ференц (1886-1967), Ковач Бела (1908-1959) и ряд других деятелей. В течение всего дня 27 октября по городу также происходили переговоры между представителями нового правительства и руководителями восстания о прекращении огня и сдаче оружия, в частности, велись переговоры с руководством группы “Сена”, но безрезультатно, так как руководство отряда ожидало скорой помощи со стороны Германии. Впрочем, к концу дня несколько групп студентов в Пеште бросили оружие и разошлись по домам. Впрочем, о других событиях в Буде в этот день нам мало что известно. Поступали сообщения об ожесточённых боях в Буде, но никаких подробностей раздобыть об этих столкновениях не удалось. К концу дня была разработана совместная операция по разгрому сильной группировки повстанцев в районе переулка Кишфалуди совместными действиями частей ВНА и Особой группы советских войск. Собственно говоря, в районе переулка Кишфалуди на небольшом расстоянии друг от друга находились отряды в казармах Килиан под командованием Малетера Пала, и группировка вокруг кинотеатра “Корвин”. О руководстве группой “Корвин” у исследователей нет единого мнения до сих пор, так как даже участники событий 1956 года противоречили потом друг другу и называли имена разных людей. Считается, что сначала отрядом “Корвин” руководил Иван Ковач Ласло (1930-1957), [Иван – это его фамилия такая], а с 1-го ноября руководство отрядом, вроде бы, перешло к Понграцу Гергею (1932-2005). Операцию по разгрому этой группировки спланировали совместно советское командование, командование венгерской армии и военный комитет ЦК ВПТ. Операция должна была начаться утром 28 октября, однако в 5.30 операцию пришлось отменить из-за позиции Надя Имре, который пригрозил уйти в отставку в случае её проведения. Несмотря на это, во многих исследованиях до сих пор встречаются утверждения о том, что отважные защитники переулка Кишфалуди и кинотеатра “Корвин” сумели отразить атаку советских танков. Атаку, которой не было, так как командование советских войск не решилось начинать полномасштабные боевые действия в Будапеште без участия венгерских контингентов, да и в Москве ещё колебались с оценкой венгерских событий. 28 октября В ночь с 27 на 28 октября была открыта граница с Австрией (убрана колючая проволока, сняты минные поля), и с территории нейтрального государства в Венгрию начались массовые поставки оружия различными западными организациями. На территорию страны начали также свободно проникать подготовленные боевики, общее количество которых достигло нескольких тысяч человек, а также военные инструкторы из западных стран. Ведь к началу восстания в специальных лагерях на территории Германии и Австрии проходили подготовку более 22000 человек. 28 октября был довольно тихим и спокойным днём по всей Венгрии, хотя революционеры и продолжали активно брать власть в свои руки. В основном, это произошло благодаря нескольким выступлениям Надя Имре, который сначала объявил о полном прекращении огня между частями ВНА и восставшими, так как только в мирных условиях можно было попытаться найти выход из кризиса. В следующем пространном обращении к народу Надь объявил, что руководство страны полностью порывает с прежней преступной политикой, и огласил несколько основных решений, выполнение которых уже началось: 1) правительство договорилось с советским командованием о немедленном прекращении боевых действий и о выводе советских войск из Будапешта; 2) начаты переговоры с руководством СССР о полном выводе войск с территории Венгрии и о выходе страны из Варшавского договора; 3) по всей стране начинают создаваться отряды национальной охраны, в состав которых должны входить представители повстанцев, сотрудники милиции и военнослужащие; 4) в полном объёме в стране вводятся все демократические нормы, ограниченные только временем особого положения; 5) в качестве национальных символов восстанавливаются герб Кошута и флаг с изображением этого герба; 15 марта объявлен национальным праздником. Как бы в качестве реализации этого заявления Надь Имре объявил о прекращении боевых действий между венгерской армией и повстанцами. Кроме того, было ликвидировано Управление национальной безопасности и распущены внутренние войска [указ об этом опубликован 29 октября], а в составе нового министерства обороны стали преобладать бывшие офицеры хортистской армии. Хотя формально министром обороны с 26 октября был Янза Карой (1914-2001), реальное руководство над МО стало принадлежать Малетеру Палу. Обычно считается, что министром обороны Малетер был назначен 2 ноября, но есть данные, указывающие на то, что это назначение могло произойти в любой день между 29 октября и 2 ноября. Вскоре после выступления Надя Имре по радио прозвучало заявление ЦК ВПТ, которое полностью одобрило программу премьер-министра. Также сообщалось о кадровых перестановках в ЦК: высшее руководство партией на время чрезвычайного положения переходило в руки её президиума, в состав которого вошли Кадар Янош, Надь Имре, Апро Антал (1913-1994), Кишш Карой (1903-1983), Мюнних Ференц и Санто Золтан (1893-1977). Вся же реальная власть над страной была сосредоточена в руках Надя Имре. Из Москвы поступил приказ советским войскам, который предписывал немедленно прекратить боевые действия против повстанцев, выйти из Будапешта и вернуться в места постоянной дислокации. Хрущёв также согласился начать переговоры с венгерским руководством об условиях полного вывода советских войск из Венгрии. При отсутствии противодействия со стороны советских войск, отряды национальной охраны стали занимать основные правительственные здания в Будапеште. Попытку организовать сопротивление повстанцам предпринял Будапештский горком ВПТ, который возглавлял Мезё Имре (1905-1956). Он обратился в военный комитет ЦК ВПТ за помощью для создания рабочей милиции. Прибывшие инструкторы ЦК создали центральный штаб рабочей милиции, провели подготовку специалистов на уровне председателей райкомов партии, но решение о раздаче оружия рабочим так и не было принято. Любопытно, что в этот же день, 28 октября, европейская секция ЦРУ отправила в Вашингтон запрос о характере дальнейших действий в Венгрии, особенно "относительно отправки в Венгрию оружия и боеприпасов". Вашингтон немедленно ответил чёткой директивой: "Мы должны ограничиться сбором информации; агенты, направляемые в приграничные районы, не должны участвовать ни в каких действиях, способных обнаружить заинтересованность США или навлечь обвинения в интервенции; N должен попытаться получить сведения о личностях активистов; через некоторое время, возможно, будет дано разрешение переправлять [в Венгрию] радиооборудование". Видно, что США не собирались активно вмешиваться в венгерские события, и об оказании реальной помощи повстанцам и речи не шло. Вопреки треску западных радиоголосов. 29 октября Рано утром 29 октября начался вывод советских войск из Будапешта. Повстанцы не стреляли по советским солдатам, но сопровождали их продвижение оскорбительными криками, улюлюканьем и бросанием камней. Советские танки ушли от здания Будапештского горкома партии, от дома Радиокомитета и других важных объектов. В горком партии прибыл Кадар Янош для обсуждения с Мезё Имре положения в Будапеште и в стране. Вскоре после этой встречи горком партии Будапешта обратился с призывом к коммунистам и всем трудящимся дать решительный отпор силам контрреволюции. В Будапеште делаются робкие попытки создать вооружённые отряды рабочей милиции, но особого успеха они не имели, так что к концу дня здание горкома партии осталось практически без охраны: рабочей милиции ещё не было, а венгерские солдаты, охранявшие здание горкома, были отозваны в казармы. В сложившихся обстоятельствах значительную угрозу для жителей Будапешта стали представлять шайки уголовников, которых выпустили из тюрем, как жертв кровавого режима. Командование Венгерской Народной Армии обратилось к Надю Имре с предложением силой навести в городе порядок, но тот отказался, ссылаясь на то, что от рук военных могут пострадать революционеры и мирные жители. Можно подумать, что от рук бандитов они не страдали. Этот день впервые ясно продемонстрировал отсутствие солидарности среди повстанцев. На фоне спокойного вывода советских войск из Будапешта в городе начались перестрелки между отдельными отрядами повстанцев. Отряд под командованием Дудаша Йожефа объединился с группой “Сена”, после чего их руководитель заявил о непризнании правительства Надя и о начале формирования собственной администрации.

Высадка Изабеллы в Англии. Первые успехи Эдуард II в конце августа 1326 года прибыл в графство Хэмпшир, в портах которого собирал свой флот. Здесь король встретился с прямым неподчинением высших лиц королевства. Оливер Ингхем (1287-1344), например, отказался выполнять распоряжения Эдуарда II и отправился на север страны, чтобы присоединиться к Изабелле после её высадки. Граф Норфолк получил приказ короля о наборе солдат для защиты побережья графства Саффолк от вторжения, но не сделал ровным счётом ничего. Епископ Эйрмин где-то скрывался от короля и не отвечал на его призывы. И это – высшие лица в государстве. Эдуарду II пришлось разделить свой флот на несколько частей. Одна эскадра дежурила у побережья Хэмпшира для борьбы с французским флотом. Большую эскадру король отправил к побережью Норфолка, так как разведка донесла о вероятном вторжении из Фландрии в Восточную Англию. Несколько групп кораблей прикрывали некоторые ключевые пункты и устье Темзы. Изабелла и Мортимер порознь объезжали различные порты от Бриеля до Дордрехта, контролируя ход подготовки сил вторжения. Для перевозки людей, лошадей и прочих грузов было подготовлено 95 кораблей. 21 сентября Изабелла и принц Эдуард тепло простились с семьей графа Виллема I, сели на корабль и 22 сентября отправились в путь из Дордрехта. Считается, что в распоряжении Мортимера и Изабеллы было в тот момент около 700 человек, хотя некоторые источники называют и более значительные количества, но все отмечают, что силы вторжения были незначительными. Расчёт был сделан на массовую поддержку в Англии. Военное командование силами вторжения было возложено на Жана д’Эно. С погодой флоту вторжения явно не повезло, так как его два дня трепал шторм. Однако это же обстоятельство позволило флоту Изабеллы избежать встречи с английскими кораблями, которые прикрывали побережье Норфолка. 24 сентября шторм стих, и корабли вторжения подошли к берегу, но руководители флота совершенно не представляли, где они находятся. Считается, что высадка началась на песчаном берегу близ устья реки Оруэлл на севере Англии. Расспросив местных жителей, десантники узнали, что они попали во владения графа Норфолка, который с нетерпением поджидал появления Изабеллы с сыном. Пока шла высадка людей, лошадей и грузов, Изабелла не теряла времени даром и написала письмо, в котором говорилось, что Изабелла вернулась в Англию, чтобы избавить страну от гнёта ненавистных Деспенсеров и их приспешников, а также отомстить за смерть Томаса Ланкастера. Это был верный ход, так как Томаса Ланкастера уже начали почитать в стране как мученика и чуть ли не святого. Письма такого содержания Изабелла отправила в Лондон и другие города страны и просила всех о помощи в таком богоугодном деле. Капитаны кораблей за несколько часов разгрузили все корабли, после чего флот вторжения отправился обратно в Эно. Пути к отступлению у Мортимера и Изабеллы больше не было. Во второй половине дня на берег прибыл граф Норфолк, который почтительно приветствовал королеву Изабеллу и пригласил её вместе с принцем Эдуардом в свой замок Уолтон-он-зе-Нейз. Через три дня в распоряжении Изабеллы и Мортимера было множество баронов и рыцарей из Восточной Англии, а по королевской мобилизации прибыло всего лишь 55 ополченцев. На этом оборона королём Эдуардом II Восточной Англии от вторжения закончилась, так и не успев начаться. Из Уолтона 27 сентября 1326 года королева Изабелла и Мортимер начали свой победный путь по Англии. Жители Ипсвича разбежались, опасаясь насилия со стороны наёмников, но Мортимер приказал солдатам не трогать жилища горожан, а брать только продовольствие из лавок. В Бери-Сент-Эдмунсе Изабелла остановилась в местном аббатстве, обнаружила там 800 марок серебром, которые принадлежали одному из королевских судей, и немедленно конфисковала деньги. Специальные отряды Мортимера собирали продовольствие в окрестных селениях, так что к Изабелле стали стекаться толпы людей с жалобами на конфискацию скота, птицы и других продуктов. Королева расспросила людей о справедливой цене за утраченное имущество и щедро расплатилась со всеми серебром. Слава о щедрой, доброжелательной и благородной королеве мгновенно разнеслась по всей стране, так что общественное мнение королевства очень быстро склонилось на сторону Изабеллы. Из Бери Изабелла отправилась в Кембридж, где дала трёхдневный отдых своему войску. Со всех сторон королевства в Кембридж стали стекаться люди, чтобы посмотреть на принца Эдуарда, которого многие уже видели своим новым королём. В Кембридже к Изабелле присоединились многие знатные лица, а также епископы: Генри Бергерш (1282-1340) из Линкольна, Адам Орлетон (?-1345) из Херефорда, Льюис Бомонт (?-1333) из Дарема [брат Генри Бомона], Джон Отэм (Hothem, ?-1337) из Или (Ely) и архиепископ Александр Бикнор (?-1349) из Дублина. Орлетон предусмотрительно прибыл с солидной суммой наличных, предназначенных для дела королевы, и призвал остальных прелатов последовать его примеру. Все дружно согласились сделать значительные пожертвования на благо государства. Этот же епископ Орлетон выступил перед собравшимися сторонниками Изабеллы и в присутствии королевы объявил их дело справедливым и сказал, что "для королевства будет лучше, если короля заставят подчиниться решению столь большого собрания знатных людей, съехавшихся сюда". Вести о том, что Изабелла с Мортимером и принцем Эдуардом в сопровождении семисот человек высадилась в Англии, достигла Лондона 27 сентября. Эдуард II и оба Деспенсера в это время находились в Тауэре. Все пришли в ужас от этого известия: ведь вторжение с такими незначительными силами могло говорить только о том, что Изабелла и Мортимер уверены в поддержке всей страны. Эдуард II немедленно объявил всеобщий сбор войск, обратился к жителям Лондона и других городов, призывая их бороться против мятежников, а также обратился за помощью к папе Иоанну XXII и Карлу IV. В Лондоне на призыв короля откликнулось только четыре человека, да и в других городах ситуация была не лучше. 28 сентября Эдуард II призвал на помощь валлийцев, вооружил сотню уголовников и призвал народ к уничтожению мятежников, попросив сохранить жизнь только королеве Изабелле, принцу Эдуарду и графу Кенту. За голову Мортимера была назначена награда в 1000 фунтов стерлингов. К 30 сентября окружение короля сильно поредело. В этот день Эдуард II приказал городу Оксфорду запереть ворота перед мятежниками, но когда 2 октября королева Изабелла с принцем Эдуардом появилась перед Оксфордом, толпы горожан радостно приветствовали свою королеву и наследного принца. Только после Оксфорда Изабелла и Мортимер окончательно уверились в своей победе, однако они всё время старались держаться порознь и никогда не селились в одном доме, чтобы избежать ненужных сплетен и домыслов. В этот же день, 2 октября, Эдуард II понял, что в Лондоне ему ничего не светит, и покинул столицу с небольшой свитой, в состав которой входили: оба Деспенсера, Эдмунд ФицАлан (1285-1326), 9-й граф Арундел, канцлер Роберт де Бэлдок (?-1326), Джон де Уоренн (Warenne, 1286-1347), 7-й граф Суррей, несколько служащих и отряд лучников. Прихватив с собой около 30 тысяч фунтов стерлингов, эта группа двинулась в сторону Уэльса. Ведь там у Деспенсеров были значительные владения, и они надеялись получить там поддержку. Эдуард II также рассчитывал, что на его защиту поднимется весь Уэльс – ведь он же с детства был принцем Уэльским. Нельзя сказать, что Эдуард II совсем уж так бросил свою столицу. Нет, он поручил епископу Уолтеру Степлдону (1261-1326) защиту Сити, а жене Деспенсера-младшего король доверил оборонять Тауэр. На большее короля не хватило, так как он очень спешил на запад страны, и 6 октября оказался в Уоллингфорде. Тем временем Генрих Ланкастер (по прозвищу “Кривая шея”) 3 октября захватил в Лестерском аббатстве сокровищницу Деспенсеров, а потом двинулся на соединение с войсками Изабеллы и Мортимера. Изабелла уже добралась до Болдока, где 6 октября арестовала Томаса де Бэлдока (1284-1330), брата канцлера, а его жилище и имущество отдала на разграбление. В тот же день Изабелла направила новое послание жителям Лондона, в котором она призывала их помочь покончить с Деспенсерами. Королева предложила вознаграждение в 2000 фунтов за голову Деспенсера-младшего и пригрозила наказанием всем, кто будет уклоняться от борьбы с Деспенсерами. Эдуард II 9 октября прибыл в Глостер, где снова безуспешно попытался набрать людей, а также издал приказ об аресте Генриха Ланкастера, но с этим делом король несколько опоздал, так как Ланкастер со своими людьми уже успел присоединиться к силам королевы Изабеллы. Фруассар сообщает: "И после него стали приходить из разных мест графы, бароны, рыцари и сквайры, и собралось столько войск, что люди королевы могли чувствовать себя в безопасности. И по мере того, как они продвигались, численность их увеличивалась с каждым днём". От короля же люди бежали каждый день, так что 12 октября, когда Эдуард II прибыл в Вестбери-на-Северне, у него оставалось всего 12 лучников, и он униженно просил их не покидать своего короля.

Жоао ди Каштру: осада Диу (окончание); Гуджаратские дела 10 октября у мусульман наступил праздник рамадан, и они на время прекратили обстрел крепости Диу. К этому времени под командой Маскареньяша было уже 1800 солдат, снабжённых необходимыми боеприпасами и продовольствием, но он не решался штурмовать укрепления Руми-хана, так как они все были заминированы, да и приказ губернатора не позволял этого. Сам губернатор Жоао ди Каштру не терял времени даром. Он по всему побережью собирал большую армию и тренировал солдат в окрестностях Гоа, где по эскизам, присланным Маскареньяшем, были воссозданы макеты укреплений Руми-хана напротив крепости Диу. Вначале ди Каштру собирался атаковать побережье Гуждарата и тем отвлечь силы султана от Диу, а то и принудить того к миру, но вскоре переменил своё решение, и 6 ноября его большой флот подошёл к Диу. В течение трёх ближайших дней португальцы применили тактику запутывания противника: каждый день лодки португальцев совершали рейсы в сторону крепости, создавая видимость высадки на остров больших воинских контингентов; реальная же высадка солдат на остров осуществлялась по ночам со стороны моря, и десантники поднимались на стены крепости по верёвочным лестницам. Эти манёвры португальцев окончательно запутали Руми-хана, который уже не понимал, сколько португальцев находится в крепости, и куда они направят свой удар. Правда, португальцы выдвинули три галеона к форту Паникот, чтобы вместе с пушками форта обстреливать левый фланг армии Руми-хана. К этому времени в крепости уже находилось 3500 португальских солдат, а в распоряжении Руми-хана было более 20.000 воинов. Перевес в живой силе был явно на стороне гуджаратцев, так что большинство португальских офицеров не хотели атаковать укрепления, воздвигнутые Руми-ханом напротив крепостных стен. На военном совете 10 ноября Жоао ди Каштру при поддержке Гарсиа де Са всё-таки добился решения начать атаку гуджаратских укреплений. Три других галеона при поддержке артиллерии крепости должны были создать видимость атаки, на этот раз, на правый фланг гуждаратских укреплений. Эта ложная атака должна была отвлечь основные силы Руми-хана с направления главного удара португальцев. Утверждённый план атаки блестяще удался. Рано утром 11 ноября три португальских галеона начали обстрел правого фланга позиций Руми-хана. Множество лодок, на борту которых находились одни только моряки, с помощью различных ухищрений создали видимость многочисленного десанта, направлявшегося в сторону протоки, чтобы высадиться в тылу гуджаратской армии. Руми-хан клюнул на эту уловку и отвёл большую часть своей армии от крепостных стен для защиты побережья. Воспользовавшись перемещением значительной части гуджаратской армии, португальцы совершили вылазку из крепости, и их целью был захват линии гуджаратских пушек на выстроенных укреплениях. Португальцы атаковали двумя волнами: первую линию атаки возглавил Маскареньяш, а вторую – Жоао ди Каштру. Атака португальцев была столь стремительной и неожиданной, что они сумели довольно быстро забраться на укрепления гуджаратцев, захватить все их орудия, и сбросить мусульманских солдат в поле. Когда Руми-хан услышал шум сражения и с основными силами вернулся к крепости, он был вынужден атаковать линию укреплений, созданную его же солдатами и под огнём своих собственных пушек. Воодушевлённые первыми успехами, португальцы перешли в контратаку и обратили гуджаратскую армию в паническое бегство; к вечеру всё было закончено. Очень большому количеству мусульман удалось спастись благодаря новому мосту, соединявшему остров с материком. Всего же в этом сражении армия гуджаратского султана потеряла более трёх тысяч человек убитыми и около шестисот человек пленными. В этом сражении погиб и Руми-хан, но обстоятельства его смерти остались неизвестными. Португальцы потеряли в этот день около ста человек убитыми и примерно четыреста – ранеными. Весь остров теперь оказался в руках португальцев. Жоао ди Каштру первым делом велел похоронить всех убитых, а затем приказал начать восстановление крепости Диу. Крепостные стены были удлинены, так что теперь со стороны суши было две линии укреплений: восстановленные старые стены и цепочка новых бастионов, соединённых каменными стенами. Работы велись днём и ночью, так как строительство новой крепости требовалось закончить до наступления нового сезона дождей. Положение на острове осложнилось с началом эпидемии, унёсшей в течение ближайших месяцев около полутора тысяч жизней, в основном, рабочих из туземцев. Работать приходилось и солдатам, и морякам, и даже фидалгу, а у губернатора совершенно не было денег для оплаты их трудов. Все женщины острова заложили свои драгоценности, но этого оказалось совершенно недостаточно. Чтобы добыть необходимые средства, Жоао ди Каштру обратился за займом в муниципалитет Гоа. По легенде, губернатор в качестве залога послал в муниципалитет Гоа несколько волосков из своей бороды. Муниципалитет деликатно вернул залог губернатору, предоставил требуемую сумму, но твёрдо попросил как можно быстрее вернуть деньги. Вскоре губернатору улыбнулась удача, он захватил арабское судно с весьма ценным грузом и смог не только полностью вернуть весь долг, но в его распоряжении оказались ещё некоторые средства. Жоао ди Маскареньяш, главный герой второй осады Диу, в качестве награды был оставлен капитаном Диу на новый срок, да и других претендентов на этот тяжкий пост в то время не нашлось. К апрелю 1547 года стало ясно, что работы по строительству крепости подходят к концу, и 21 апреля Жоао ди Каштру устроил торжественный триумфальный въезд в Гоа. Это был настоящий праздник в псевдо-римском стиле: с колонной пленников, демонстрацией трофеев, салютом и триумфатором в лавровом венке и с пальмовой ветвью в руке. Чтобы триумфальная колонна смогла в полном блеске войти в город, пришлось даже разломать часть крепостной стены. Когда сведения об этих торжествах дошли до Лиссабона, королева Екатерина Австрийская (1507-1578) сказала, что ди Каштру сражался как христианин, а праздновал победу как язычник. Всё же, король Жоао III по достоинству оценил достижения губернатора ди Каштру. Едва король получил весть о победе при Диу, как сразу же присвоил Жоао ди Каштру титул вице-короля Индии [далеко не все губернаторы получали этот титул] и продлил его полномочия ещё на три года. К сожалению, известие о новом назначении и почестях Жоао ди Каштру получил незадолго до своей смерти. Пока же 1547 год принёс губернатору новый триумф, правда, не такой значительный. Пока губернатор был занят в Диу, Адил-шах решил вернуть себе контроль над утраченными территориями Бардес и Сальсетта, так как португальцы не выполнили своего обещания и не отправили Мир-Али в ссылку, а держали его в Гоа. Однако армия Адил-шаха не выдержала даже первого натиска португальских солдат в октябре 1547 года и разбежалась. Жоао ди Каштру отпраздновал в Гоа новый триумф, но уже не такой пышный. После этого подвига Жоао ди Каштру решил окончательно разобраться с правителем Гуджарата Махмуд-шахом III и лично возглавил экспедицию против непокорного султаната, несмотря на свою болезнь. Многие офицеры с неудовольствием восприняли решение губернатора возглавить экспедицию, так как восприняли этот поступок Жоао ди Каштру как покушение на их права. Да, на их права на “свободную охоту” в Индии. Эта экспедиция не принесла губернатору ни славы, ни денег, на что он очень сильно рассчитывал. Когда он прибыл в форт Бассейн, то оказалось, что племянник капитана форта возглавлял отряд, который уже разграбил город Броч (Бхаруч). Тогда Жоао ди Каштру выделил отряд под командованием своего сына Алвару для нападения на Сурат, но дон Алвару оказался не слишком способным полководцем и не рискнул атаковать город, который, как выяснилось немного позже, совершенно не был готов к обороне. В это время около Броча появилась большая армия, собранная Махмуд-шахом III для отражения португальцев. Губернатор ди Каштру не рискнул сражаться с многочисленной армией противника, и португальцам пришлось отступать через уже разграбленные территории. Таким образом, Жоао ди Каштру вернулся в Гоа без денег и без славных побед, а так как всё последнее время он был занят восстановлением Диу и войной с Гуджаратом, то невольно упустил возможность захватить Аден. К 1547 году жители Адена натерпелись от турецкого гарнизона и решили изгнать захватчиков. Они призвали шейха одного из ближайших племён, Али ибн Ибрагима, и легко прогнали турецкий гарнизон. Али ибн Ибрагим хорошо понимал, что турки скоро вернутся, и обратился за помощью к португальцам в Ормузе. Капитан Ормуза отправил в Аден отряд под командованием Пажу де Норонья, который был родственником и бывшего губернатора Гарсии де Норонья, и Жоао ди Каштру. В Адене Пажу де Норонье был устроен очень тёплый приём. Местные власти договорились с португальцами, что Али ибн Ибрагим выступит со своим войском против турок, а Пажу де Норонья останется защищать город и семью шейха. Норонья не слишком доверял местным жителям, и всё время ночевал на борту своего судна. Вскоре пришло известие, что арабское войско разбито турками, а Али ибн Ибрагим погиб, и Пажу де Норонья поспешил тайком покинуть Аден. В это время Жоао ди Каштру узнал о просьбе Али ибн Ибрагима и попытался собрать войско для отправки в Аден, но солдаты и моряки отказывались выходить в море, пока не будут погашены задолженности по выплате жалованья. Денег у губернатора не было, и ему опять пришлось залезать в долги, но теперь он нашёл средства у частных лиц, в том числе и у своих офицеров (!). А время уходило... Наконец, губернатор частично расплатился с солдатами и снарядил несколько кораблей для отправки в Аден, на борту которых находилось 300 солдат. Командовал экспедицией дон Алвару ди Каштру. Экспедиция подошла к Адену через шесть дней после бегства оттуда Пажу де Норонья. В городе уже стоял сильный турецкий гарнизон, и дон Алвару не рискнул атаковать крепость.

Лот «Алебарда - гизарма.»

Хандра Светлейшего На Потемкина иногда нападали длительные приступы хандры. Вот, во время одного из таких приступов накопилось множество деловых бумаг, требовавших быстрого решения, но никто не осмеливался побеспокоить Светлейшего с докладом. Один молодой чиновник Петушков вызвался подписать бумаги у князя. Он вошел к нему в палатку с бумагами и застал Потемкина, сидящего в задумчивости на походном кресле, в халате, непричесанного. Петушков бодро объяснил князю, в чем дело, кто он и положил перед Светлейшим все бумаги. Потемкин молча взял перо и подписал все бумаги одну за другой. Петушков поклонился князю и вышел в переднюю с торжествующим видом. Все увидели, что бумаги действительно подписаны и стали поздравлять молодого героя. Но кто-то внимательно всмотрелся в подпись. Все бумаги были подписаны: "Петушков". Ложный скрипач Потемкин как-то узнал, что граф Морелли из Флоренции превосходно играет на скрипке. Он направил одного из своих адъютантов в Италию с повелением доставить графа Морелли к нему в ставку. Граф послал адъютанта хоть и по-итальянски, но тоже весьма далеко. Тогда адъютант отыскал скрипача по фамилии Розатти, уговорил его выдавать себя в России за графа Морелли и доставил его Потемкину. Светлейший был доволен игрой «графа», а скрипач дослужился до полковника. Срочный вызов Н.Н. Спечинский, один из адъютантов Потемкина, находился в отпуске и жил в Москве. Вдруг он получает приказ Светлейшего немедленно явиться. Все родственники в тревоге и не знают, чего ждать от такого внезапного вызова. Молодой человек без остановок скакал днем и ночью, и прибыл в ставку Светлейшего. О нем доложили. И Потемкин велел ему явиться в свою палатку. В палатке в своей постели лежал Потемкин со святцами в руках. Потемкин: "Ты, братец мой, адъютант Спечинский?" Адъютант: "Точно так, Ваша Светлость". Потемкин: "Правда ли, что ты святцы знаешь наизусть?" Адъютант: "Точно так". Потемкин (заглядывая в святцы): "Какого же святого празднуют 18 мая?" Адъютант: "Мученика Феодота, Ваша Светлость". Потемкин: "Так. А 29 сентября?" Адъютант: "Преподобного Кириака". Потемкин: "Точно. А 5 февраля?" Адъютант: "Мученицы Агафьи". Потемкин: "Ну, поезжай же себе домой". С этими словами Потемкин закрыл святцы. Потемкин и Суворов А.В. Суворов был набожным человеком и строго соблюдал все посты. Однажды Потемкин даже пошутил: "Видно, граф, хотите вы въехать в рай верхом на осетре". Потемкин и запорожцы Однажды Потемкин выразил недовольство запорожцами: "Знаете ли вы, хохлачи, что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так у вас в Сече будет слышно?" На что запорожец ответил: "То не диво, у нас у Запорозцине е такие кобзары, що як заграють, то аж у Петербурси затанцують". Генерал, да не тот! М.Ф. Полторацкий (дед А.П. Керн, А.А. Олениной и С.Д. Полторацкого) был недоволен отношением Потемкина к запорожцам и высказывал это довольно открыто: "Хиба вин не тямит того, що я такий еднорал, як вин сам". А он уже дослужился до действительного статского советника и был директором певческой капеллы. Потемкин при встрече сказал ему: "Что ты врёшь? Какой ты генерал? Ты генерал-бас". Потемкин на свидании Во время похода на Очаков Потемкин ухаживал за княжной Е.Ф. Долгоруковой. Наконец, он добился свидания с ней наедине в своей ставке. В решительный момент он дернул за звонок, и пушки вокруг лагеря заговорили. Князь В.В. Долгоруков (генерал-поручик), муж этой ветреницы, был в курсе событий и, услышав стрельбу, заметил: "Экое кири-ку-ку!" Потемкин и Шешковский С.И. Шешковский был начальником Тайной экспедиции и лично вел допросы подследственных. Потемкин при встречах с ним обычно приговаривал: "Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?" На что Шешковский с низким поклоном обычно отвечал: "Помаленьку, Ваша Светлость!"

Будапешт, 25-26 октября 25 октября (окончание) Внезапно с крыш и из окон расположенных рядом с Парламентом зданий министерства земледелия и министерства строительства начали стрелять из автоматов и пулемётов по безоружной толпе. Стреляли также из окон столовой в здании парламента. Сразу же погибли и несколько советских солдат и один офицер, кто-то с помощью “коктейля Молотова” поджёг один танк. Считается, что бутылку с зажигательной смесью сбросили с одной из крыш. Вы ещё попадите с крыши бутылкой в танк! На площади Кошута началась ужасная паника, люди пытались укрыться от пуль на первых этажах окрестных зданий и за советскими танками, которые немедленно открыли ответный огонь по крышам соседних зданий. Стрельба на площади Кошута продолжалась около 15 минут, и количество жертв по различным источникам колеблется от 20 до 800 человек. Сразу же по всему Будапешту разнеслась весть о том, что русские оккупанты в упор расстреляли мирную демонстрацию. Это же подхватили “Свободная Европа”, “Голос Америки”, и понеслось... Правда, вскоре благодаря свидетельствам нескольких западных граждан выяснилось, что инцидент произошёл не по вине советских войск, и тогда всю вину за случившееся возложили на сотрудников венгерской госбезопасности. Так сотрудники венгерской госбезопасности стали козлами отпущения за жертвы на площади Кошута, и на них по всему Будапешту началась настоящая охота. Пойманных “госбезов” повстанцы пытали, сбрасывали с крыш, топили в Дунае, вешали за ноги, вырезали на телах звёзды и продолжали изливать свою ненависть даже на их трупах. Фотографии с этими зверствами обошли весь мир. Советские войска после инцидента возле здания Парламента получили приказ немедленно приступить к ликвидации очагов восстания во взаимодействии с частями ВНА. Зачастую вторую часть этого приказа советские офицеры игнорировали, так что к концу дня удалось ликвидировать несколько отрядов повстанцев и блокировать наиболее крупные очаги сопротивления. К вечеру бои в Будапеште стихли. Но не всё происходило так гладко. После полудня в Будапешт стали входить части 33-й мотострелковой дивизии, прибывшие из Румынии, их пушки ещё не были расчехлены. Повстанцы пропустили советские танки и открыли огонь из пулемётов и автоматов по артиллеристам и пехотинцам. В результате внезапного нападения погиб командир одного из артиллерийских полков, а общее количество погибших в этом бою до сих пор остаётся неизвестным (молчала советская историческая наука, да и российская не спешит докопаться до истины). Положение прибывших солдат осложнялось ещё и тем, что они не знали Будапешта, а на руках у командиров воинских частей были устаревшие карты города или не было вовсе никаких. Что ещё примечательного произошло 25 октября? Несколько советских танков расположились у здания ЦК ВПТ и вскоре обстреляли отряд венгерской армии, направленный для охраны этого же здания, приняв его за мятежников. Венгры потеряли около десяти человек и выразили свой протест советскому командованию, которое приказало убрать танки от здания ЦК. Отряд под командованием Дудаша Йожефа (1912-1957) вначале напал на редакцию газеты “Сабад неп”, а потом захватил здание Государственного Банка, где реквизировал несколько миллионов форинтов. Через некоторое время мятежники начали раздавать деньги прохожим, выкрикивая антисоветские лозунги и призывы. На следующий день газета “Сабад неп” вышла с большим опозданием и на одном листе. 26 октября 26 октября ознаменовалось массовыми революционными выступлениями по всей Венгрии. В Мишкольце, Дьёре, Дебрецене, Секешфехерваре и ряде других городов повстанцы захватили местные радиостанции, отделения полиции и здания местных органов власти. Большинство этих операций сопровождались человеческими жертвами, в основном, со стороны защитников законной власти; погибли при сопротивлении или были повешены несколько офицеров полиции, погранвойск и сил безопасности. В ряде мест произошли антисемитские погромы. Вполне естественно, что повсеместно разрушались памятники советским солдатам-освободителям. В этих же городах создавались военно-революционные комитеты (ВРК), которые захватывали реальную власть на местах и требовали от командиров расположенных вблизи советских воинских частей немедленно покинуть Венгрию. К концу дня были созданы ВРК также в Сольноке, Кечкемете, Пече и многих других городах. После 15.00 стали появляться баррикады и заграждения на дорогах, ведущих к Будапешту. В самом Будапеште 26 октября серьёзных боёв не было, но мелкие стычки продолжались весь день, также как и убийства “госбезов” и функционеров ВПТ. День начался с объявления по радио в 5.40 о том, что "сегодня рано утром по всему городу начинается ликвидация остатков вооружённых контрреволюционных групп и восстановление порядка", и потому жителям города рекомендуется в течение всего дня не выходить из своих домов. Однако уже через 20 минут был озвучен приказ министра внутренних дел о том, что жители города могут выходить за покупками с 10.00 до 15.00. Следует отметить, что в течение этого дня по радио прозвучало множество противоречивых, а часто и вовсе непонятных, объявлений и заявлений. В этот день с руководителями ЦК ВПТ и правительства встретились Донат, Лошонци и Вашархейи, которые отказались входить в новое руководство страной и высказались в том смысле, что следует признать требования восставших справедливыми и пойти на переговоры с ними. Неясно было только одно – с кем? Кадар Янош сказал, что не считает их предателями, но не может допустить капитуляции партии перед мятежниками. Надь вроде бы соглашался с доводами членов этой группы, но выступил против переговоров с мятежниками. Донат в своих воспоминаниях позднее писал, что Надь в этот момент "производил впечатление человека, который, будучи исполненным благих намерений, всю жизнь прослужив своему народу, стране и делу социализма, оказался в очень тяжёлом положении перед лицом неожиданных событий. Он не знал, что ему делать". В середине дня радио Будапешта призвало восставших: "Прекратите бессмысленное кровопролитие! Новое правительство готово удовлетворить ваши законные требования... Сложите оружие, и народное правительство не станет привлекать вас к чрезвычайному суду. Без страха сдавайтесь подразделениям вооружённых сил охраны порядка. Молодые патриоты! Идите к нам, мы ждём вас! Правительство заверяет вас, что не причинит вам вреда". Во второй половине дня позиция в ЦК ВПТ изменилась, и большинство проголосовало за постановление, основными пунктами которого были такие требования: следует немедленно начать переговоры об урегулировании советско-венгерских отношений на основе принципов полного равноправия и невмешательства во внутренние дела; о немедленном выводе советских войск из Будапешта (sic!) сразу же после восстановления порядка. Было также объявлено о полной амнистии для всех, кто сложит оружие до 10 часов вечера. Западные радиостанции, особенно радио “Свободная Европа” из Мюнхена, тем временем постоянно подначивали восставших продолжать сопротивление правительству и советским войскам, намекая на скорую помощь от западных стран. Вот, например, что вещала “Свободная Европа” вечером 26 октября: "Советские танки прибывают по приказу Надя Имре, у которого руки по локоть в венгерской крови... Вы, Надь Имре, должны остановиться, пасть на колени перед нацией как кающийся грешник, попытаться искупить страшное злодеяние, не навлекать на нас советские полчища. Если вы ещё хотите придать подобие осмысленности своей напрасной жизни, у вас остался только один шанс: крикните “стоп!” советским наёмникам, которых вы преступно спустили с цепи на наш народ! После этого – “руки вверх!” – подчинитесь непреклонной воле народа!" РСЕ постоянно призывала венгров сражаться до победного конца, хотя руководители станции прекрасно знали, что никто на Западе не только не собирается вмешиваться в венгерские события, но даже и оказывать восставшим какую-нибудь серьёзную помощь. На этом фоне особенно умилительным выглядит обращение радио Будапешта, прозвучавшее в 21.42: "Через 18 минут истекает назначенный Центральным комитетом партии и Советом Министров срок сдачи оружия. Пора прекратить братоубийственную войну. Борьба, начатая венгерской молодёжью, можно сказать, завершилась победой. В дальнейшем кровопролитии нет никакого смысла... Венгры! Отнеситесь всерьёз к амнистии, обещанной в правительственном воззвании. В вашем распоряжении ещё 16 минут. Складывайте оружие!" На кого было рассчитано это обращение?

Изабелла готовит вторжение из Эно (Геннегау) 19 июня 1326 года Эдуард II направил очередные письма принцу Эдуарду и Карлу IV. Сына он убеждал как можно скорее вернуться домой, а на Карла IV возложил часть вины за неподобающее поведение Изабеллы. Копии этих писем Эдуард II отправил папе, добавив, что Изабелла живёт в одном доме с Мортимером, и просил папу сделать внушение по этому поводу Карлу IV. Впрочем, сам король тоже не надеялся больше на примирение с женой, так как сразу же после отправки указанных писем были изъяты в пользу короны все средства Изабеллы из её сокровищницы в Тауэре, а её земли в Корнуолле переданы епископу Степлдону. Выразив своё недовольство позицией Карла IV, Эдуард II в начале июля объявил войну Франции и приказал своему флоту перехватывать все французские корабли в Ла-Манше. В Восточной Англии король произвёл (или приказал произвести) дополнительный набор 3000 рекрутов. Кроме того, Эдуард II велел укрепить свои замки в Уэльсе, а валлийского врага Мортимера, Риса ап Гриффида (1283-1356), он попросил собрать свои войска для отражения возможного вторжения. Всё это время могущество Деспенсера только возрастало из-за необычайного благоволения к нему короля Эдуарда II. Почти все дружно ненавидели Деспенсера, но опасались высказывать вслух своё недовольство. Впрочем, благодаря письмам и эмиссарам от Изабеллы и Мортимера в Англии создалась партия сторонников Изабеллы, которая начала крепнуть с каждым днём. Дошло до того, что несколько баронов из Северной Англии отправили Изабелле письмо с просьбой вернуться в Англию хоть с небольшим отрядом своих сторонников, ибо в стране так велика ненависть к Деспенсерам, что все сразу же станут на её сторону и посадят на престол принца Эдуарда. То есть, в этом послании неявно предполагалось, как минимум, низложение Эдуарда II. Получая подобные сообщения и выслушивая обещания Карла IV оказать ей всевозможную помощь в борьбе с мужем, Изабелла стала обращаться за помощью к самым знатным дворянам Франции, многих из которых она хорошо знала лично. Естественно, французские графы и бароны обещали Изабелле свою помощь в таком благом деле, как вторжение в Англию. Сильный и неожиданный удар Изабелла получила с той стороны, откуда она совсем не ожидала беды, из Авиньона. Папа Иоанн XXII наконец отреагировал на многочисленные послания Эдуарда II и на донесения своих информаторов из Парижа о любовной связи между королевой Изабеллой и Роджером Мортимером. Папа, угрожая Карлу IV отлучением, велел ему больше не потакать преступной связи между известными любовниками и не предоставлять им убежище. Одновременно Эдуард II и Хьюго Деспенсер-младший прислали Карлу IV письма с просьбой прислать Изабеллу и Мортимера в Англию. Они убеждали короля Франции, что Изабелла готовит заговор, намереваясь предать своего брата, а Деспенсеры, по слухам, даже пытались подкупить Карла IV. Подобные слухи основывались на том, что в конце мая корабли Виллема I перехватили английское судно, которое везло груз серебра, принадлежавшего Деспенсерам, куда-то во Францию. Карл IV не захотел открыто ссориться с папой, который обычно занимал профранцузскую позицию, и сделал вид, что уступает нажиму понтифика, приказав сестре покинуть Францию. Более того, он объявил, что всякого, кто открыто выступит в пользу его сестры, королевы Англии, он лишит владений и вышлет из страны. Большинство французских аристократов сразу же покинули Изабеллу, и только граф Робер III д’Артуа (1287-1342) явился к своей кузине с неофициальным визитом. Он предупредил Изабеллу, что в случае непослушания Карл IV может выслать её в Англию, и рекомендовал любезной кузине отправиться к Виллему I в графство Эно (Геннегау). При этом Робер ссылался на то, что Виллем I по-дружески относится к Мортимеру и не любит Деспенсеров, а графиня Эно, Жанна де Валуа (1294-1342), приходилась Изабелле кузиной. Изабелла прислушалась к голосу разума и своего кузена, собрала свои вещи, расплатилась по долгам и со своим окружением двинулась в путь. Мортимер отправился прямо в Эно, чтобы начать подготовку в предстоящему вторжению, а Изабелла вместе с сыном и графом Кентом задержалась в Понтьё для сбора средств – ведь графство Понтьё было частью её приданого. Карл IV даже не делал вида, что пытается задержать сестру, напротив, в ответ на объявление войны Эдуардом II он собрал свой флот у берегов Нормандии, подкрепляя тем самым мнение английского короля о том, что вторжение произойдёт из Франции. Тайные связи между Карлом IV и Изабеллой, несмотря на видимость санкций, никогда не прекращались. Приехав в Эно, Изабелла поселилась в одном из замков близ Валансьена [напомню, что город до 1678 года не принадлежал Франции], куда к ней немедленно прибыл Жан д’Эно (1288-1356), родной брат Виллема I, чтобы выказать ей уважение и почтение от себя и от имени своего брата. Согласно Фруассару, Жан д’Эно сказал Изабелле: "...я сделаю всё, что в моих силах, чтобы привезти вас благополучно в Англию с Вашим сыном и восстановить Ваши права с помощью Ваших друзей в той земле. И я, и все те, на кого я могу повлиять, рискнут своими жизнями ради вас, и мы соберём достаточное войско, если Господу будет угодно!" З августа королева Изабелла встретилась с Виллемом I и утвердила соглашение, которое от её имени предварительно заключил Роджер Мортимер с графом Эно. По этому договору граф Виллем I обязался предоставить Изабелле до 140 судов, которые будут обеспечивать вторжение в Англию. Изабелла должна была расплатиться за аренду судов и возможные риски частью своих доходов от Понтьё. Гарантом этой сделки выступил... Карл IV. Вскоре Изабелла приехала в Валансьен, где её с сопровождающими лицами поселили во дворце графа, а расходы по содержанию высоких гостей взяла на себя графиня Жанна. Все эти дни взрослые старались устроить так, чтобы принц Эдуард как можно больше времени проводил в обществе четырёх дочерей графа Виллема I, но его внимание сразу же привлекла Филиппа, которой тоже очень понравился юный принц. Фруассар пишет, что юный Эдуард был "особенно увлечён и смотрел глазами любви на Филиппу, а не на остальных. И девушка также отличала его и старалась бывать в его обществе больше, чем её сестры". Изабелла пробыла в Валансьене восемь дней и перед отъездом попросила у графа Виллема I руки его дочери Филиппы для своего сына, но просила не разглашать этой договорённости до подписания официального договора. Детям пока тоже ничего не сказали, поэтому при расставании принц Эдуард выглядел очень грустным, а Филиппа расплакалась и сказала: "Мой милый кузен из Англии покидает меня, а я уже так привыкла к нему!" Этим она очень развеселила окружающих, которые прекрасно знали к чему идёт тут дело. Предполагаемый брак между принцем Эдуардом и Филиппой не только позволял организовать вторжение в Англию, но должен был ещё крепче привязать принца к матери из-за найденной невесты, а также вынуждал принца нарушить обещания, данные перед отъездом своему отцу. 17 августа Изабелла заключила договор со своими подданными из Понтьё, по которому те обязывались финансировать её вторжение в Англию, и гарантом этой сделки опять выступил Карл IV. 27 августа Изабелла подписала договор о помолвке между принцем Эдуардом и Филиппой, дочерью графа Эно. По этому договору Изабелла ещё до свадьбы сына получала приданое невесты, включающее в себя корабли, войска и деньги. Изабелла со своей стороны обещала, что брак будет заключён в течение двух лет, а после восшествия принца Эдуарда на престол будут улажены разногласия между Эно и Англией о морских владениях и границах. Эти договором Изабелла окончательно рвала все связи и обязательства перед Эдуардом II, который в августе много ездил по стране, собирая силы и флот для отражения вражеского вторжения. Королевские дозорные тщательно осматривали всё южное и восточное побережье Англии, выискивая признаки готовящегося вторжения. В конце августа Эдуард II приказал арестовать и бросить в тюрьмы всех подданных короля Франции, ещё остававшихся в стране, а Деспенсер-младший занял у различных банкиров 2000 фунтов стерлингов в звонкой монете, так, на всякий случай. Банкиры понимали, что плакали их денежки, но ничего не могли поделать. Со второй половины августа в Дордрехт из Фландрии и Брабанта стали стекаться сторонники Изабеллы (враги Эдуарда II и Деспенсеров), а также многочисленные наёмники, стремившиеся подзаработать на новой войне. Горожане Мехелена и Диста даже снарядили за свой счёт небольшие отряды для поддержки Изабеллы и её дела. Не следует думать, что жителями Брабанта и Фландрии двигали исключительно сочувствие и любовь к Изабелле. Нет, они просто ненавидели Деспенсеров, которые залезли в их карман, переместив центр торговли английской шерстью с континента в Лондон. Следует отметить, что очень большой вклад в формирование войск вторжения сделал Жан д’Эно, который рассылал призывы о помощи Изабелле по всей Европе, вплоть до Богемии, и многие рыцари откликнулись на его письма. Виллем I одобрительно относился к деятельности брата до тех пор, пока тот не выразил желания лично отправиться в Англию. Однако все предостережения графа о грозящих младшему брату опасностях разбились о твердокаменный рыцарский идеализм Жана д’Эно. Если поверить Фруассару, то Жан д’Эно на все уговоры Виллема I ответил несколько напыщенно-рыцарственной речью: "Я твёрдо уверен, что эта дама и её сын были изгнаны из своего королевства несправедливо... Если помощь страдающим служит ко славе Господней, насколько же приумножится она, когда помогают и поддерживают дочь короля, которая происходит из царственного рода и к тому же приходится родственницей нам?.. Мы умираем только раз, и смертью нашей распоряжается Господь. Я пообещал благородной госпоже сопроводить её в её королевство, и буду стремиться к этому хоть бы и до смерти. Ведь умереть можно где угодно точно так же, как рядом с этой благородной дамой, которую заставили покинуть свою страну, а святой долг всякого рыцаря заключается в том, чтобы помогать дамам, попавшим в беду, особенно когда они сами молят об этом". Услышав такую речь, граф Виллем I понял, что отговаривать брата бесполезно, и отступил.

Жоао ди Каштру: осада Диу Прежде чем перейти к описанию осады крепости Диу, мне необходимо дать краткое описание местности, где развернутся основные события. Остров Диу вытянут в направлении с запада на восток и отделён от материка достаточно широкой, но мелкой протокой, непроходимой для судов с большой осадкой. Восточную оконечность острова занимала португальская крепость. Со сторон моря она была защищена достаточно прочными стенами. Более мощно выглядели оборонительные сооружения со стороны суши: крепкие стены соединяли между собой выгнутую внутрь острова дугу из трёх бастионов; путь к крепости с этой стороны преграждал и глубокий ров, заполненный морской водой. Бастионы Сант-Ягу (св. Якова) и Сан-Томе (св. Фомы) были хорошо укреплены и построены на скальном основании, так что при осаде они могли не бояться подкопов. Самым слабым местом обороны крепости был бастион Сан-Жуан (св. Иоанна), который располагался недалеко от болотистого берега протоки, и часть его основания находилась на земле. Для прикрытия бастиона Сан-Жуан неподалёку, на небольшом скалистом островке Паникот, лежавшем в протоке, был выстроен мощный каменный форт. Гуджаратскими войсками командовал Сифр Ага (Sifr Agha), христианский ренегат из Отранто, который переправил на остров более десяти тысяч солдат, мощную артиллерию и огромное количество вспомогательных рабочих для ведения земляных и прочих работ. В составе армии Сифр Аги было и ещё несколько ренегатов, которые руководили артиллерией и инженерными работами. В резерве у султана Махмуд-шаха III находилось ёще не менее 50.000 солдат. 18 апреля 1546 года Сифр Ага начал выдвигать свои войска непосредственно к стенам португальской крепости. В ночь с 20 на 21 апреля Сифр Ага установил артиллерийские батареи напротив крепости и начал ежедневный обстрел, который вёлся, в основном, по бастионам Сант-Ягу и Сан-Томе. Бастион Сан-Жуан был прикрыт пушками форта Паникот, и ему меньше доставалось от обстрела туземцев. Пушки мусульман стреляли по большей части каменными ядрами, так как металлические были дороги, и их было мало. Из-за недостатка боеприпасов португальцы отстреливались лишь эпизодически. От артиллерийского огня противника португальцы пока несли не слишком много потерь, но стены бастионов пошли трещинами. Для ремонта укреплений были мобилизованы все жители крепости, включая женщин и рабов; между прочим, за работой рабов присматривали португальские женщины, так как у солдат были другие заботы. Наконец, 18 мая Фернанду ди Каштру привёл в Диу корабли с подкреплениями и различными припасами. Гарнизон крепости сразу же увеличился до 400 человек, и португальцы смогли более уверенно вести артиллерийский и мушкетный огонь по противнику. Однако к этому времени осаждавшие создали новое осадное орудие: это была большая катапульта, построенная неким французским ренегатом. Она метала внутрь крепости огромные куски скальной породы, и эти “выстрелы” были для защитников крепости страшнее, чем пушечные ядра. Португальцам повезло в том, что управляться с этой машиной мог только её создатель. Когда после одного меткого мушкетного выстрела он был убит, катапульта оказалась бесполезной для мусульман, у которых камни из катапульты летели не в сторону крепости, а в своих; так это грозное оружие оказалось заброшенным. Осаждающие не только обстреливали крепость Диу, но и активно вели различные инженерные работы. Они постепенно засыпали ров перед крепостной стеной по всей его длине, а перед бастионом Сан-Томе был построен такой высокий вал, что с него прекрасно были видны внутренности крепости. Так как с этого вала можно было вести прицельный огонь по защитникам крепости, Маскареньяш организовал вылазку, во время которой португальцы смогли разрушить этот вал. Тогда мусульмане начали создавать осадный вал по всей длине крепостной стены со стороны острова. Кроме того, они рыли зигзагообразные траншеи (крытые!) по направлению к крепостной стене и засыпаемому рву, а вскоре начали создавать подкопы. 24 июня Сифр Ага осматривал инженерные работы вблизи португальской крепости, и пушечным ядром ему оторвало голову. Трудно сказать, был ли это прицельный выстрел, или жизнь командующего прервал слепой случай, но командование осаждающей армией Махмуд-шах III доверил сыну погибшего, Руми-хану, который активно, может быть, даже более активно, продолжил осадные работы и обстрел крепости. Ряды защитников крепости постепенно таяли, по большей части от ран и болезней, так что к началу июля на ногах было всего около 200 человек. 4 июля Маскареньяш отправил на небольшой галере одного из своих офицеров, Жоао Коэльо, с письмом к губернатору, в котором обрисовал отчаянное положение защитников крепости и просил о помощи. На этот раз помощь от Жоао ди Каштру прибыла весьма оперативно, но и готовить корабли губернатор начал ещё до прибытия Коэльо. Жоао ди Каштру отправил в Диу тридцать семь небольших быстроходных галер, называемых фустами, под командованием Алвару ди Каштру, и продолжал снаряжать новые корабли для помощи осаждённой крепости. Подкрепления прибыли в Диу 25 июля и очень вовремя, так как к этому времени Руми-хан сумел полностью засыпать ров перед крепостной стеной и построил перед крепостью Диу свою линию укреплений, с которых было удобно вести обстрел внутренней части крепости. В стенах бастионов Сан-Томе и Сант-Ягу уже зияли многочисленные пробоины. Руми-хан два раза отправлял своих солдат на штурм этих бастионов, на стенах которых португальцам приходилось вручную отражать врагов. Впрочем, Руми-хан был опытным артиллеристом и больше полагался на мощь пушечного огня, ожидая, пока крепостная стена обратится в руины. Когда прибыл дон Алвару ди Каштру с подкреплением, у защитников крепости уже совсем не оставалось никаких лекарственных средств и материалов для повязок. В крепости было очень мало пороха, и продовольствия. Португальцы питались, в основном, отсыревшим рисом, а все домашние животные, включая собак и кошек, были уже съедены. Так что эта порция помощи прибыла очень вовремя. С 27 июля Руми-хан значительно ослабил обстрел крепости и сосредоточил основные усилия на проведении подкопа к бастиону Сан-Жуан, об особенностях которого я уже говорил раньше. Португальцы заподозрили что-то неладное, но не смогли определить направление главного удара противника. Защита бастиона Сан-Жуан была поручена дону Фернанду ди Каштру, молодому и самонадеянному человеку, который постоянно оспаривал распоряжения и приказы Маскареньяша. Приставленный к нему в качестве наставника, Диогу ди Рейнозу только ухудшал ситуацию своими неуместными репликами, вызывавшими непродуманные поступки дона Фернанду. 10 августа Руми-хан организовал ложную атаку на бастион Сан-Жуан, и 70 португальских солдат во главе с доном Фернанду вышли на стены бастиона, который, как вскоре выяснилось, уже был заминирован. Нападающие сразу же отступили, не принимая боя, и дон Фернанду даже собирался сделать вылазку, чтобы атаковать “трусливых шакалов”, но его отговорили. Увидев такие странные манёвры противника, Маскареньяш заподозрил какую-то ловушку и приказал дону Фернанду немедленно покинуть бастион Сан_Жуан вместе со всеми солдатами. Португальцы уже начали отход, когда Диогу ди Рейнозу шутливо упрекнул их в трусости. Дон Фернанду вспылил и приказал солдатам оставаться на бастионе. Вскоре раздался страшный взрыв, и бастион Сан-Жуан взлетел на воздух, унося жизни 48 португальцев, в числе которых были дон Фернанду ди Каштру и насмешник Диогу ди Рейнозу; остальные солдаты были ранены и контужены. Португальцы взяли проломы в стенах бастиона под охрану и немедленно начали строить новую стену, которая отгораживала бы разрушенный бастион от остальной крепости. Руми-хан в этот день почему-то не стал штурмовать бастион Сан-Жуан через многочисленные проломы в стене. Остававшиеся в строю португальцы умоляли своего капитана организовать вылазку, чтобы погибнуть в бою как воины, а не как крысы в западне, но Маскареньяш, где словом, а где личным примером, сумел немного приободрить солдат и убедил их продолжать сопротивление. Первый проблеск надежды появился 13 августа, когда в Диу с риском для жизни добралась из Чаула фуста с несколькими солдатами, которых возглавлял Антониу Мониш Баррету (1530-1600). За свои заслуги он в 1573 году станет губернатором Индии, а пока... Прибывшие сообщили, что губернатор ди Каштру уже собрал большой флот из 60 кораблей, который стоит в Чауле и дожидается хорошей погоды, чтобы прийти на помощь защитникам Диу. С этого дня подкрепления к защитникам крепости стали подходить ежедневно, а 29 августа, наконец, прибыли и основные силы из Чаула во главе с Алвару ди Каштру и Франсишку де Менезишем. Теперь силы португальцев значительно увеличились, но перед португальскими командирами встала другая проблема: множество португальских солдат оказались сосредоточены на небольшой и сильно простреливаемой площади. Среди солдат начало зреть недовольство и они потребовали, чтобы их повели в атаку. 1 сентября 400 португальцев под командованием Алвару ди Каштру пошли в атаку на укрепления мусульман, которая оказалась крайне неудачной. Почти сразу же был убит Франсишку де Менезиш и ещё несколько офицеров. Дон Алвару приказал своим солдатам отступать и первым подал пример. Только Маскареньяш пытался хоть как-то организовать правильный отход португальцев, которые потеряли в этой вылазке 40 человек убитыми и около 70 – ранеными. Жоао ди Каштру, узнав о неудачной вылазке португальцев, категорически запретил Маскареньяшу и другим командирам подобные операции, так что следующие пять недель прошли в регулярной перестрелке между португальцами и гуджаратцами. К этому времени Руми-хан усилил своё положение тем, что возвёл мост между островом и материком, по которому теперь его войска могли беспрепятственно получать подкрепления, боеприпасы и продовольствие.

Русский приём воздушного боя, который испугал люфтваффе: тараны Военно-воздушным силам Третьего рейха (люфтваффе) с самого начало войны с Советским Союзом пришлось испытать на себе ярость советских «соколов». Генрих Геринг, рейхсминистр Имперского министерства авиации в 1935-1945 годы, был вынужден забыть свои хвастливые слова о том, что «Никто и никогда не сможет добиться преимущества в воздухе над германскими асами!» В первый же день Великой Отечественной войны немецкие лётчики столкнулись с таким приемом как воздушный таран. Этот приём впервые был предложен русским авиатором Н. А. Яцуком (в журнале «Вестник воздухоплавания» № 13-14 за 1911 год), а на па практике также впервые применен русским лётчиком Петром Нестеровым 8 сентября 1914 года, когда он сбил австрийский самолёт-разведчик. В Великую Отечественную войну, воздушный таран не был предусмотрен воинским уставом, какими-либо наставлениями или инструкциями и советские лётчики прибегали к этому приёму не по приказу командования. Советскими людьми двигала любовь к Родине, ненависть к захватчикам и ярость боя, чувство долга и личной ответственности за судьбу Отечества. Как писал главный маршал авиации (с 1944 года), дважды Герой Советского Союза Александр Александрович Новиков, бывший с мая 1943 по 1946 год командующим советскими ВВС: «Воздушный таран - это не только молниеносный расчёт, исключительная храбрость и самообладание. Таран в небе - это прежде всего готовность к самопожертвованию, последнее испытание на верность своему народу, своим идеалам. Это одна из наивысших форм проявления того самого морального фактора, присущего советскому человеку, которого не учёл и не мог учесть враг». Во время Великой войны советские пилоты совершили более 600 воздушных таранов (точное их количество неизвестно, т. к. исследования продолжаются и в настоящее время, постепенно становятся известными новые подвиги сталинских соколов). Более двух третей таранов приходится на 1941-1942 годы – это самый тяжёлый период войны. Осенью 1941 года в части люфтваффе был даже разослан циркуляр, который запрещал приближаться к советским самолётам ближе, чем на 100 метров во избежание воздушного тарана. Надо отметить, что лётчики советских ВВС применяли таран на всех типах самолётов: истребителях, бомбардировщиках, штурмовиках и разведчиках. Воздушные тараны совершались в одиночных и групповых боях, днём и ночью, на больших и малых высотах, над своей территорией и над территорией врага, в любых погодных условиях. Были случаи, когда лётчики таранили назёмную или водную цель. Так, число наземных таранов почти равно воздушным атакам – более 500. Пожалуй, самый известный наземный таран - это подвиг, который совершил 26 июня 1941 года на ДБ-3ф (Ил-4, двухмоторный дальний бомбардировщик) экипаж капитана Николая Гастелло. Бомбардировщик был подбит огнём зенитной артиллерии противника и совершил т. н. «огненный таран», ударив по механизированной колонне врага. Кроме того, нельзя сказать, что воздушный таран обязательно приводил к гибели лётчика. Как показывает статистика, при совершении воздушного тарана гибло примерно 37% пилотов. Остальные лётчики не только оставались живы, но даже сохраняли самолёт в более или менее боеспособном состоянии, так многие машины могли продолжать воздушный бой и совершали удачную посадку. Есть примеры, когда лётчики совершали по два успешных тарана в одном воздушном бою. Несколько десятков советских лётчиков совершили т. н. «двойные» тараны, это когда с первого раза самолёт врага сбить не удавалось и тогда приходилось добивать его вторым ударом. Есть даже случай, когда лётчику-истребителю О. Кильговатову, чтобы уничтожить противника, пришлось совершить четыре таранных удара. 35 советских лётчиков совершили по два тарана, Н.В.Терёхин и А.С. Хлобыстов - по три. Борис Иванович Ковзан (1922 — 1985) – это единственный в мире лётчик, который совершил четыре воздушных тарана, причём трижды он возвращался на родной аэродром на своём самолёте. 13 августа 1942 года на одномоторном истребителе Ла-5 капитан Б. И. Ковзан совершил четвёртый таран. Лётчик обнаружил группу вражеских бомбардировщиков и истребителей и вступил с ними в схватку. В ожесточённом бою его самолёт был подбит. Вражеская пулеметная очередь пришлась по кабине истребителя, была разбита приборная доска, осколками посекло голову летчика. Машина горела. Борис Ковзан почувствовал резкую боль в голове и одном глазу, поэтому с трудом заметил, как один из немецких самолётов пошел на него в лобовую атаку. Машины быстро сближались. «Если сейчас немец не выдержит и отвернет вверх, тогда надо будет таранить», — подумал Ковзан. Раненый в голову пилот на горящем самолёте шел на таран. Когда самолеты столкнулись в воздухе, Ковзана от резкого удара выбросило из кабины, т. к. ремни просто лопнули. 3500 метров он пролетел, не раскрывая парашюта в полубессознательном состоянии, и только уже над самой землей, на высоте всего 200 метров, очнулся и дернул за вытяжное кольцо. Парашют смог раскрыться, но удар о землю всё равно был очень сильным. Советский ас пришел в себя в госпитале Москвы на седьмые сутки. У него было несколько ранений осколками, оказались сломанными ключица и челюсть, обе руки и ноги. Правый глаз лётчика врачам спасти не удалось. Два месяца продолжалось лечение Ковзана. Все хорошо понимали, что в этом воздушном бою его спасло только чудо. Приговор комиссии для Бориса Ковзана был очень тяжёл: «Больше летать нельзя». Но это был настоящий советский сокол, который не представлял себе жизни без полетов и неба. Ковзан добивался своей мечты всю жизнь! Его в своё время не хотели принимать в Одесскую военно-авиационную школу, тогда Ковзан приписал себе год и упросил врачей медицинской комиссии, хотя не добирал 13 килограммов веса до нормы. И он добился своей цели. Его вела твёрдая уверенность, если постоянно стремиться к цели – она будет достигнута. Он был ранен, но теперь здоров, голова на месте, руки и ноги восстановились. В итоге лётчик добрался до главкома ВВС А. Новикова. Тот пообещал помочь. Получено новое заключение медкомиссии: «Годен к полетам на всех типах истребителей». Борис Ковзан пишет рапорт с просьбой направить его в воюющие части, получает несколько отказов. Но и в этот раз добился своего, пилота зачислили в 144-ю дивизию противовоздушной обороны (ПВО) возле Саратова. Всего за годы Великой Отечественной войны советский пилот совершил 360 боевых вылетов, принял участие в 127 воздушных боях, сбил 28 немецких самолетов, причём 6 из них уже после тяжёлого ранения и будучи одноглазым. В августе 1943 года получил звание Героя Советского Союза. Ковзан Борис Иванович Советские летчики во время Великой Отечественной войны использовали различные техники воздушного тарана: Удар пропеллером самолёта по хвостовому оперению врага. Атакующий самолёт заходит на противника сзади и наносит удар пропеллером по его хвостовому оперению. Этот удар приводил к разрушению вражеского самолёта или потере управляемости. Это была самая распространённая техника воздушного тарана во время Великой войны. При правильном исполнении пилот атакующего самолёта имел довольно хорошие шансы, чтобы уцелеть. При столкновении с самолётом врага обычно страдает только пропеллер, и даже если он выходил из строя, были шансы посадить машину или прыгнуть с парашютом. Удар крылом. Производился как при лобовом сближении самолётов, так и при заходе на врага сзади. Удар наносился крылом по хвосту или фюзеляжу вражеского самолёта, в том числе кабине лётчика самолёта-цели. Иногда таким приёмом завершали лобовую атаку. Удар фюзеляжем. Он считался самым опасным для пилота видом воздушного тарана. К этому приёму также относят столкновение самолётов при лобовой атаке. Интересно, что даже при таком исходе, некоторые пилоты выживали. Удар хвостом самолёта (таран И. Ш. Бикмухаметова). Таран, который совершил Ибрагим Шагиахмедович Бикмухаметов 4 Августа 1942 года. Он выйдя в лоб вражескому самолёту с горкой и виражом нанёс удар хвостом своего истребителя по крылу противника. В результате истребитель противника потерял управление, сорвался в штопор и погиб, а Ибрагим Бикмухаметов смог даже довести свой ЛаГГ-З до аэродрома и благополучно сесть. Бикмухаметов окончил 2-ю Борисоглебскую Краснознамённую военную авиационную школу лётчиков им. В. П. Чкалова, зимой 1939 - 1940 годов участвовал в войне с Финляндией. В Великой Отечественной войне младший лейтенант участвовал с самого её начала, до ноября 1941 года служил в составе 238-го Истребительного авиаполка (ИАП), затем - в 5-м Гвардейском ИАП. Командир полка отмечал, что лётчик «смел и решителен». 4 Августа 1942 года шестёрка одноместных и одномоторных истребителей ЛаГГ-З 5-го Гвардейского ИАП во главе с Гвардии майором Григорием Онуфриенко вылетела для прикрытия наземных войск в районе Ржева. В состав этой группы входил и командир звена Ибрагим Бикмухаметов. За линией фронта советские истребители встретили 8 вражеских истребителей Ме-109. Немцы шли параллельным курсом. Началась скоротечная воздушная схватка. Она завершилась победой наших пилотов: было уничтожено 3 самолёта люфтваффе. Один из них сбил командир эскадрильи Г. Онуфриенко, два других «Мессершмитта» И. Бикмухаметов. Первый Ме-109 пилот атаковал на боевом развороте, ударив по нему из пушки и двух пулемётов, самолёт врага пошёл к земле. В горячке боя И. Бикмухаметов поздно заметил другой вражеский самолёт, который зашёл сверху в хвост его машины. Но командир звена не растерялся, он энергично сделал горку и с резким разворотом пошёл на немца. Противник не выдержал атаки в лоб и пытался отвернуть свой самолёт. Вражеский пилот смог избежать встречи с лопастями воздушного винта машины И. Бикмухаметова. Но наш лётчик изловчился и, резко довернув машину, нанёс сильный удар хвостом своего «утюга» (так прозвали советские лётчики этот истребитель) по крылу «мессера». Истребитель врага свалился в штопор и скоро упал в чащу густого леса. Бикмухаметов смог довести сильно повреждённую машину до аэродрома. Это был 11-й вражеский самолёт, сбитый Ибрагимом Бикмухаметовым. Пилот за время войны был награждён 2 орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды. Погиб отважный лётчик 16 декабря 1942 года в Воронежской области. В ходе схватки с превосходящими силами врага, его самолёт был подбит и во время вынужденной посадки, стараясь спасти истребитель, раненый пилот разбился. ЛаГГ-3 Первые тараны Великой Отечественной войны Исследователи до сих пор спорят по поводу того, кто совершил первый таран 22 июня 1941 года. Одни считают, что это был старший лейтенант Иван Иванович Иванов, другие называют автором первого тарана Великой Отечественной войны младшего лейтенанта Дмитрия Васильевича Кокорева. И. И. Иванов (1909 — 22 июня 1941) служил в рядах Красной Армии с осени 1931 года, затем был отправлен по комсомольской путёвке в Пермскую авиационную школу. Весной 1933 года Иванов направлен в 8-ю Одесскую военно-авиационную школу. Первоначально служил в 11-м лёгкобомбардировочном полку в Киевском военном округе, в 1939 году участвовал в Польском походе по освобождению Западной Украины и Западной Белоруссии, затем в «Зимней войне» с Финляндией. В конце 1940 года закончил курсы летчиков-истребителей. Получил назначение в 14-ю смешанную авиационную дивизию, заместителем командира эскадрильи 46-го ИАП. Иван Иванович Иванов На рассвете 22 июня 1941 года старший лейтенант Иван Иванов поднялся в небо по боевой тревоге во главе звена И-16 (по другой версии лётчики были на И-153) на перехват группы вражеских самолётов, которые приближались к аэродрому Млынов. В воздухе советские лётчики обнаружили 6 двухмоторных бомбардировщиков He-111 из 7-го отряда эскадры KG 55 «Гриф». Старший лейтенант Иванов повёл звено истребителей в атаку на противника. Звено советских истребителей спикировало на ведущий бомбардировщик. Стрелки бомбардировщиков открыли огонь по советским самолётам. Выйдя из пикирования, И-16 повторили атаку. Один из «хейнкелей» был подбит. Остальные вражеские бомбардировщики, сбросили бомбы, не дойдя до цели и стали уходить на запад. После успешной атаки оба ведомых Иванова пошли на свой аэродром, так как, уходя от огня стрелков врага, маневрируя, израсходовали почти всё топливо. Иванов пропустив их на посадку, продолжал преследование, но затем, также решил садиться, т.к. горючее кончалось, а боезапас закончился. В это время над советским аэродромом появился вражеский бомбардировщик. Заметив его, Иванов пошёл ему навстречу, но немец, ведя пулемётный огонь, не сворачивал с курса. Единственным способом остановить врага остался таран. От удара бомбардировщик (советский самолёт отсек винтом хвост немецкой машины), который вёл унтер-офицер Х.Вольфейль, потерял управление и врезался в землю. Немецкий экипаж погиб весь. Но и самолёт И. Иванова был сильно повреждён. Из-за малой высоты лётчик не смог использовать парашют и погиб. Произошёл этот таран в 4 часа 25 минут утра у села Загороща Ровенского района Ровенской области. 2 августа 1941 года старший лейтенант Иван Иванович Иванов посмертно стал Героем Советского Союза. И-16 Примерно в это же время свой таран совершил младший лейтенант Дмитрий Васильевич Кокорев (1918 — 12.10.1941). Уроженец Рязанщины нёс службу в 9-й смешанной авиационной дивизии, в 124-м ИАП (Западный особый военный округ). Полк был дислоцирован в пограничном аэродроме Высоко – Мазовецк, в районе города Замбров (Западная Украина ). После того, как началась война, командир полка майор Полунин поручил молодому лётчику разведать обстановку в районе государственной границы СССР, которая стала теперь линией боевого соприкосновения советских и немецких войск. В 4 часа 05 минут утра, когда Дмитрий Кокорев возвращался с разведки, люфтваффе совершили по аэродрому первый мощный удар, т. к. полк мешал пролёту вглубь страны. Бой был жестокий. Аэродром был сильно разрушен. И тут Кокарев увидел разведчик-бомбардировщик «Дорнье-215» (по другой информации, многоцелевой самолёт Ме-110), уходящий от советского аэродрома. Судя по всему, это был гитлеровский разведчик, который выполнял контроль результата первого удара по истребительному авиаполку. Гнев ослепил советского лётчика, круто рванув высотный истребитель «МиГ» в боевой разворот, Кокорев пошёл в атаку, в горячке он открыл огонь раньше времени. Промахнулся, зато немецкий стрелок ударил метко - строчка разрывов прошила правую плоскость его машины. Вражеский самолёт на максимальной скорости уходил к государственной границе. Дмитрий Кокорев пошёл на вторую атаку. Он сокращал расстояние, не обращая внимания на бешеную стрельбу немецкого стрелка, подойдя на расстояние выстрела, Кокорев нажал гашетку, но боезапас кончился. Долго советский лётчик не думал, врага отпускать нельзя, он резко добавил скорости и кинул истребитель на вражескую машину. «МиГ» рубанул винтом около хвостового оперения «Дорнье». Этот воздушный таран произошел в 4 часа 15 минут (по другим данным — в 4.35) на глазах пехотинцев и пограничников, которые защищали город Замбров. Фюзеляж немецкого самолёта переломился пополам, и «Дорнье» рухнул на землю. Наш истребитель сорвался в штопор, его двигатель заглох. Кокорев пришёл в себя и смог вырвать машину из страшного вращения. Выбрал поляну для посадки и удачно приземлился. Надо отметить, что младший лейтенант Кокорев был обычным советским рядовым лётчиком, которых были сотни в Военно-воздушных силах Красной Армии. За плечами младшего лейтенанта была лишь лётная школа. К сожалению, герой не дожил до Победы. Он совершил 100 боевых вылетов, сбил 5 самолётов врага. Когда его полк воевал под Ленинградом, 12 октября разведка сообщила, что на аэродроме в Сиверской обнаружено большое количество вражеских «Юнкерсов». Погода была нелётная, немцы не поднимались в воздух в таких условиях и не ждали наших самолётов. Было решено нанести удар по аэродрому. Группа из 6 наших пикирующих бомбардировщиков Пе-2 (их называли «Пешки») в сопровождении 13 истребителей МиГ-3, появившись над «Сиверской», стали полной неожиданностью для гитлеровцев. Зажигательные бомбы с малой высоты ударили точно в цель, пулемётный огонь и реактивные снаряды истребителей довершили разгром. Немцы смогли поднять в воздух только один истребитель. Пе-2 уже отбомбились и уходили, только один бомбардировщик отстал. Кокорев бросился на его защиту. Он сбил противника, но в это время очнулась противовоздушная оборона немцев. Самолёт Дмитрия был сбит и упал. Первые… Екатерина Ивановна Зеленко (1916 — 12 сентября 1941) стала первой женщиной на планете, которая совершила воздушный таран. Зеленко закончила Воронежский аэроклуб (в 1933 году), 3-ю Оренбургскую военно-авиационную школу им. К. Е. Ворошилова (в 1934 году). Служила в составе 19-й лёгкой бомбардировочной авиационной бригады в Харькове, была лётчиком-испытателем. В течение 4 лет она освоила семь типов самолётов. Это единственная женщина пилот, которая участвовала в «Зимней войне» (в составе 11-го легкобомбардировочного авиационного полка). Была награждена Орденом Красного Знамени – совершила 8 боевых вылетов. В Великой Отечественной войне участвовала с первого дня, воюя в составе 16-й смешанной авиационной дивизии, была заместителем командира 5-й эскадрильи 135-го бомбардировочного авиационного полка. Успела совершить 40 боевых вылетов, в том числе ночных. 12 сентября 1941 года она совершила 2 успешных разведывательных боевых вылета на бомбардировщике Су-2. Но, несмотря на то, что во время второго полёта её Су-2 был повреждён, Екатерина Зеленко в тот же день вылетела в третий раз. Уже возвращаясь, в районе города Ромны два советских самолёта подверглись атаке 7 вражеских истребителей. Екатерина Зеленко смогла сбить один Me-109, а когда у неё кончился боезапас, протаранила второй немецкий истребитель. Лётчица уничтожила противника, но при этом погибла сама. Памятник Екатерине Зеленко в Курске. Виктор Васильевич Талалихин (1918 — 27 октября 1941) совершил ночной таран, который стал самым знаменитым в этой войне, сбив в ночь на 7 августа 1941 года на И-16 в районе Подольска (Подмосковье) бомбардировщик Хe-111. Долгое время считалось, что это первый ночной таран в истории авиации. Только позднее стало известно, что в ночь на 29 июля 1941 года летчик-истребитель 28-го ИАП Пётр Васильевич Еремеев на самолёте МиГ-3 таранным ударом сбил вражеский бомбардировщик «Юнкерс-88». Он погиб 2 октября 1941 года в воздушном бою (21 Сентября 1995 года Еремеев за мужество и воинскую доблесть, посмертно удостоен звания Героя России). 27 октября 1941 года 6 истребителей под командованием В. Талалихина вылетела на прикрытие наших сил в район деревни Каменки, на берегу Нары (85 км западнее столицы). Они столкнулись с 9 вражескими истребителями, в схватке Талалихин сбил один «мессер», но другой смог его подбить, лётчик пал смертью храбрых… Виктор Васильевич Талалихин. Экипаж Виктора Петровича Носова из состава 51-го минно-торпедного полка ВВС Балтийского флота совершил первый в истории войны таран судна с помощью тяжёлого бомбардировщика. Лейтенант командовал торпедоносцем А-20 (американский Douglas A-20 Havoc). 13 февраля 1945 в южной части Балтийского моря при атаке вражеского транспорта в 6 тыс. тонн советский самолёт был подбит. Командир направил горящую машину прямо в транспорт противника. Самолёт попал в цель, произошёл взрыв, вражеское судно затонуло. Экипаж самолета: лейтенант Виктор Носов (командир), младший лейтенант Александр Игошин (штурман) и сержант Фёдор Дорофеев (стрелок-радист), погибли смертью храбрых. Автор Самсонов Александр http://topwar.ru/8609-russkiy-priem-vozdushnogo-boya-kotoryy-ispugal-lyuftvaffe-tarany.html

Одним из самых выдающихся и, несомненно, самым скандальным художником ХХ века является Сальвадор Дали, человек, который мог с полным основанием утверждать: "Я никогда не умел быть средним учеником!" И он создал живописные произведения, которые не имели аналогов в мире, вдохновляясь своими сновидениями (видениями?) и доктором Зигмундом Фрейдом. Очень странные произведения. Дали однажды спросили: "Почему вы рисуете такие странные вещи?" Он ответил: "Я подражаю Природе. Она творит такие странности, что никто с нею соперничать не может. Просто мы в силу привычки воспринимаем все природные причуды как норму, но стоит вглядеться, и вы поразитесь необычайности, странности природных созданий". Поэтому, уважаемые читатели, я познакомлю вас с несколькими эпизодами из жизни великого художника и его высказываниями. Уверяю вас, они достаточно интересны и любопытны. Когда в 1921 году Дали поступил в Академию Сан Фернандо он ничем, кроме одежды, не выделялся среди других студентов. Экстравагантную же одежду он носил не для того, чтобы кого-то эпатировать, а просто эти вещи ему нравились. Среди студентов он слыл почти ретроградом, так как старательно занимался техникой рисунка и живописи. Ситуация изменилась, когда стало известно об его увлечении кубизмом. Экстравагантные поступки Дали стал совершать несколько позже. В 1924 году во время устного экзамена в Академии Дали усадили напротив экзаменаторов. Вдруг он вспылил: "Никто здесь не имеет права судить меня, я ухожу". И ушел. Приехал в Мадрид его отец и попытался уладить конфликт, но тщетно. Дали исключили. В 1926 году Дали приехал в Париж и познакомился с Пикассо. Он сказал уже известному соотечественнику: "Я приехал к вам прежде, чем посетить Лувр". Пикассо скромно ответил: "И правильно сделали". В том же году Дали восстанавливается в Академии, но продолжает провоцировать преподавателей. Он требует отвода всей экзаменационной комиссии на том основании, что никто из ее членов не обладает достаточной компетентностью для оценки его творчества. И его снова отчисляют из Академии. В 1934 году Дали женился на ГалА, бывшей жене поэта Поля Элюара, который был одним из свидетелей на их свадьбе. Одним из любимых сюрреалистических объектов Дали был смокинг, увешанный ликерными рюмками со сливками. Его увидел писатель Л. Арагон в 1934 году и воскликнул: "Какая мерзость – изводить молоко, когда дети пролетариата голодают!" Дали на это ответил: "Среди моих знакомых нет человека по фамилии Пролетариат!" Следует заметить, что в то время работы Дали еще не пользовались особой популярностью, и он с женой жил довольно бедно. В 1936 году Дали участвовал в Международной выставке сюрреалистов в Лондоне. Художник прочел там лекцию, явившись на нее в костюме водолаза-глубоководника. Дали считал, что такой костюм походит для погружения в подсознание. Его встретили аплодисментами, но во время лекции Дали стал задыхаться в своем костюме, публика и устроители перепугались, да и сам художник пережил несколько неприятных мгновений. Зато этот инцидент дал хорошую рекламу выставке и привлек дополнительное внимание к самому художнику. Дали достаточно отрицательно относился ко всем формам борьбы за национальную идею, к фашизму, но особенно брезгливо он относился к коммунизму, этому "концентрированному яду ненависти, из-за которого наши современники корчатся и умирают в потоке нечистот, когда пытаются спрятаться от бомбежек в тоннелях метрополитена".

Эдуард II продолжал заваливать Изабеллу и принца Эдуарда письмами с требованием о немедленном возвращении в Англию. Наконец, в ноябре 1325 года Эдуард II передал через епископа Стратфорда очередное послание к Изабелле, которое должно было быть оглашено в присутствии Карла IV. Выслушав Статфорда, который от имени короля Англии потребовал немедленного возвращения Изабеллы с сыном на родину, Изабелла с горечью ответила: "Я сознаю, что брак – это союз, объединяющий мужчину и женщину, чья жизнь становится нераздельной; но кто-то встал между моим мужем и мною, пытаясь разорвать этот союз. Я протестую против этого и не вернусь до тех пор, пока этот наглец не будет устранен; но, отказавшись от одежд супружеских, сменю их на одежду вдовью, и буду соблюдать траур, пока не свершится месть этому фарисею". Вот так и тогда королева Изабелла окончательно встала на тропу войны с Деспенсером-младшим, а, следовательно, и со своим мужем, который не собирался расставаться со своим фаворитом. Стоит отметить, что войну Деспенсерам (и Эдуарду II) королева объявила ещё до появления во Франции Роджера Мортимера. С этого дня королева носила только простые чёрные платья и головную повязку, закрывающую подбородок, как "скорбящая вдова, потерявшая своего повелителя". Кстати, такой простой наряд только подчёркивал красоту королевы Изабеллы. Епископ Статфорд в конце ноября доставил Эдуарду II письмо от Изабеллы, в котором королева сообщала, что ни она, ни принц Эдуард не вернутся в Англию до тех пор, пока король не прогонит Деспенсеров, которые угрожают жизни Изабеллы в случае её возвращения. На новое требование мужа о немедленном возвращении Изабелла уже более определённо ответила, что она вместе с братом, Карлом IV, предпримут меры к устранению Хьюго Деспенсера, но эти действия не причинят никакого вреда королю Эдуарду II. Ошеломлённый подобной реакцией и резким неповиновением жены, Эдуард II в начале декабря даже обратился к парламенту с речью, в которой вину за неповиновение Изабеллы возложил на неких третьих лиц. Деспенсер в своём выступлении заявил, что всегда питал к Изабелле только тёплые братские чувства. Но бароны королевства прекрасно знали, как обстоят дела на самом деле, и были встревожены возможной дестабилизацией положения в стране из-за неповиновения Изабеллы своему мужу. Дополнительную информацию о состоянии дел в окружении королевы Изабеллы в Англии получили от вернувшихся на родину членов её свиты. Королева из-за финансовых трудностей в ноябре была вынуждена довольно значительно сократить состав сопровождавших её лиц. В Англии же этих людей тщательно расспрашивали обо всём, что происходило вокруг королевы и принца, и получили из этих расспросов много тревожной информации. В декабре 1325 года во Францию прибыло множество знатных персон из разных стран, так как для этого имелись весьма важные поводы. Первый - это свадьба между графом Кентским и Маргарет Уэйк. Но более серьёзный наплыв знати вызвала смерть в декабре 1325 года графа Карла Валуа (1270-1325), брата Филиппа Красивого. На его похороны приехала дочь, Жанна Валуа (1294-1352) с супругом Виллемом I (1286-1337), графом Эно (Геннегау). Вместе с ними из Фландрии прибыл и барон Роджер Мортимер (1287-1330), которому удалось в 1323 году бежать из Тауэра и найти убежище во Фландрии. Нет никаких свидетельств того, что Изабелла и Мортимер встречались до декабря 1325 года, но в Париже они сразу же заключили союз против Эдуарда II и очень быстро стали любовниками. Точнее сказать, сначала обсуждался вопрос об устранении Деспенсеров, и только. На тайных совещаниях у Изабеллы присутствовали не только перечисленные выше сторонники королевы. Присутствие во Франции принца Эдуарда притягивало в Париж всё новых противников Деспенсеров и Эдуарда II. Вскоре там стали появляться такие люди, как Генрих Ланкастер (1281-1345), граф Лестер, и сын Эдуарда I Томас Бразертон (1300-1338), граф Норфолк. Несколько позже к ним присоединился епископ Ричард де Бери (1287-1345), который был официальным королевским казначеем в Гаскони, но доходы провинции тайно переправлял Изабелле, за что чуть не поплатился головой и укрылся от гнева Эдуарда II в Париже. В начале 1326 года по инициативе Карла IV начались переговоры с королевой Изабеллой о женитьбе принца Эдуарда на одной из дочерей Виллема I, возможно, на Филиппе де Эно (1314-1369). Одновременно Карл IV обратился к Виллему I за поддержкой предполагаемого вторжения в Англию. О ходе и содержании этих переговоров по своим каналам узнал Уолтер Рейнолдс (?-1327), архиепископ Кентерберийский, и в начале января 1326 года доложил полученную информацию Эдуарду II. Полученные сведения встревожили как короля, так и Деспенсеров, которые начали готовиться к отражению вторжения. Хьюго Деспенсер укрыл свои сокровища в одном из сильно укреплённых замков, а король принял меры к усилению обороны восточного и южного побережья Англии. Изабелла и Мортимер старались не афишировать свои отношения и везде заявляли, что целью их борьбы является устранение Деспенсеров. Не могли же они открыто объявить, что стремятся свергнуть законного короля – их просто никто бы не понял. К началу февраля 1326 года Эдуард II уже точно знал, что Изабелла не только вступила в союз с его злейшим врагом Мортимером, но и изменила ему с ним. Король не захотел открыто признать, что он стал рогоносцем, поэтому в воззвании о всеобщем сборе войска, разосланном по стране 8 февраля, говорилось лишь о том, что сбор войска объявлен, "поскольку королева не пожелала ни возвратиться к королю, ни отпустить его сына, почему король полагает, что она прислушалась к наущениям Мортимера, злейшего врага короля и мятежника, и вступила в соглашение с людьми тех краёв и прочими чужестранцами с целью начать вторжение". Сложившаяся ситуация вокруг королевы Изабеллы к этому времени встревожила и папу Иоанна XXII, с чьей подачи она отправилась во Францию. В середине февраля папа направил двух нунциев, которые должны были добиться примирения между Эдуардом II и королевой Изабеллой. Одновременно папа направил послание Деспенсеру-младшему, предложив ему немедленно удалиться от двора, чтобы королева могла вернуться в Англию, не опасаясь за свою жизнь. Миссия папских нунциев приостановила подготовку к вторжению в Англию, которое планировалось совершить в начале весны 1326 года, однако Эдуард II продолжал подготовку к отражению вторжения, которое, как он считал, произойдёт непременно из Франции. Папские нунции прибыли в Париж около 10 марта и сразу же начали переговоры с Изабеллой и Карлом IV о скорейшем воссоединении королевской семьи Англии. Ссориться с папой Изабелла не могла и почти сразу же согласилась вернуться с сыном к мужу, но... при обязательном выполнении Эдуардом II двух условий: немедленном удалении Деспенсеров и клятвенной гарантии того, что Изабелле будет сохранён статус королевы Англии с возвращением ей всех владений и имущества. Изабелле и Карлу IV было совершенно ясно, что Эдуард II ни за что не удалит Деспенсеров, однако эти требования Изабеллы вызвали неожиданную реакцию Мортимера, который пообещал убить Изабеллу, если она вздумает вернуться в Англию. Даже мысль о том, что Изабелла может примириться с мужем и тем самым отсрочить его месть, привела Мортимера в ярость, но Изабелла просто проигнорировала гнев своего любовника. Изабелла также обсуждала с папскими нунциями вопрос о безопасном возвращении на родину некоторых лиц из своего окружения, которых Эдуард II неоднократно просил вернуться, например, Кромвеля или Ричмонда. Скучал по родине и Кент, которого Эдуард II лишил содержания. Получив принципиальное согласие Изабеллы на возвращение, нунции должны были отправиться в Англию, чтобы король Эдуард II доброжелательно встретил свою жену и сына. Однако перед самым отплытием они узнали, что Эдуард II винит именно папских посланцев в неудачном для него исходе переговоров с Карлом IV и в создании сложившейся ситуации. Нунции испугались гнева английского короля и остались во Франции, а факт их неприезда в Англию сыграл на руку врагам Эдуарда II по обе стороны Ла-Манша. Сам же Эдуард II продолжал заваливать Карла IV, принца Эдуарда и других пространными письмами, в которых обвинял жену в злых делах, плохих советниках и нежелании вернуться к мужу. Вероятно, он полагал, что чем чаще он будет рассылать подобные письма, тем лучше он склонит своих противников принять его позицию. Вряд ли Эдуард II мог всерьёз рассчитывать на то, что юный принц Эдуард ослушается матери и тайком удерёт от неё, но принц почтительно отвечал отцу, что он никогда не забывал наставлений, данных ему отцом перед отъездом, и не совершал никаких поступков, противных воле отца. К концу марта, так как нунции не прибыли, Эдуард II понял, что переговоры о возвращении жены зашли в тупик. Он приказал арестовать имущество непокорных его воле Кромвеля и Ричмонда, а в середине апреля обратился непосредственно к папе. Посланец английского короля вручил папе 5000 флоринов и письмо, в котором Эдуард II излагал свою позицию в отношении нунциев и Изабеллы, и убеждал папу в том, что он сделал всё возможное для безопасного возвращения жены домой. В середине июня папа получил от Эдуарда II очередное письмо и денежный дар, но папа пока ограничился тем, что велел Деспенсеру удалиться от двора. Деспенсер-младший, естественно, проигнорировал это указание папы. Впрочем, папа Иоанн XXII успел немного успокоить своих нунциев, которые согласились в конце мая прибыть в Англию. Переговоры между Эдуардом II и папскими нунциями проходили в Солтвудском замке, резиденции архиепископа Кентерберийского, в обстановке столь строгой секретности, что даже самого архиепископа в замок не допустили. Нунции изложили Эдуарду II предложения Изабеллы относительно их примирения, но быстрого ответа они не получили. Только в начале июня Эдуард II согласился простить Кромвеля, если тот вернётся в течение двух недель. На Ричмонда прощение короля не распространялось, а об удалении Деспенсеров не могло быть и речи. Стало ясно, что переговоры зашли в тупик, так как Эдуард II не собирался выполнять требования Изабеллы об удалении Деспенсеров, и 11 июня нунции покинули Англию, чтобы доложить папе о провале своей миссии. Изабелла была уверена в подобном исходе переговоров, и ещё до отбытия нунциев в Рим начала переговоры с Эно о возможности нанять там корабли, людей и закупить продовольствие.

Афонсу ди Соуза (окончание). Жоао ди Каштру К последним событиям в правление Афонсу ди Соузы следует отнести беспорядки в Диу, прибытие из Малакки Симау Ботельо (1509-1565), назначенного одним из трёх королевских ревизоров и контролёров финансов, и полученное в августе известие, что новый губернатор, Жоао [Жуан] ди Каштру (1500-1548), уже находится на пути в Индию. Запомнился Афонсу ди Соуза ещё и тем, что хотя он и несколько урезал содержание своим солдатам, но выплачивал положенные им деньги всегда вовремя, что было большой редкостью в колониальной администрации. Действительно, уже в начале сентября корабль с ди Каштру прибыл в Гоа, и Афонсу ди Соуза начал готовиться к передаче дел и к отъезду. Вначале ди Соуза собирался передать часть отобранных у Шамс-уд-дина денег для укрепления финансового положения в колониях, но потом решил не делать этого, справедливо рассудив, что чем больше денег он передаст лично королю, тем лучше его встретят в Лиссабоне. Ди Соуза не ошибся в своих расчётах, так как, покинув Гоа 1 декабря 1545 года, он был обласкан королём в начале июля 1546 года, и спокойно прожил до старости в своём доме в Лиссабоне. Золото – великая сила! О расположении португальских королей к семейству ди Соуза говорит следующий факт: Афонсу ди Соуза ещё в 1533 году получил от короля капитанский патент на остров Сан-Висенте. Это один из островов в архипелаге Островов Зелёного Мыса, или Кабо Верде, как теперь почему-то стали говорить и писать. Этот патент не только сохранился за ним до самой смерти, но и по наследству передавался его потомкам ещё многие десятки лет, до 1775 года. Причина, по которой мы выделяем Ботельо из других ревизоров, заключается в том, что до наших дней сохранились превосходно составленные им отчёты о положении дел в португальских колониях, а про самого Симау Ботельо известно, что он был честным чиновником и храбрым солдатом. Редкое, однако, сочетание. В Индию он попал в 1532 году и с тех пор много воевал и исполнял различные административные функции. В 1541 году он участвовал в экспедиции в Красное море, а губернатор де Соуза в 1543 году послал его в Малакку для проверки деятельности и реформирования местной таможни. В Малакке он согласно письму губернатора сменил на должности капитана колонии только что умершего Руя Важ Перейру, и вот теперь он опять получил назначение в Гоа. На должности капитана Малакки его сменил Гарсиа де Са (1486-1549), о котором я расскажу немного позднее – ведь он сменит умершего Жоао ди Каштру. Новый губернатор Жоао ди Каштру не был новичком в Индии. Впервые он прибыл туда в 1538 году вместе с Гарсиа де Норонья, в 1541 году вместе с Эштеваном да Гамой добрался до Суэца. А в 1542 году ненадолго вернулся в Португалию. В Лиссабоне с помощью своего старого приятеля принца Луиша (1506-1555), младшего брата короля Жоао (Жуана) III, он сумел добиться назначения на должность следующего губернатора Индии (после Афонсу ди Соуза). Совет по делам Индии был против кандидатуры Жоао ди Каштру, но принц Луиш всё-таки провёл кандидатуру своего приятеля. Ди Каштру пришлось за это заплатить некоторыми неудобствами: его эскадра была не полностью укомплектована, как судами, так и людьми, и вместо одного контролёра финансов в его распоряжении оказались целых три. Ди Каштру рассчитывал только на Ботельо, которого он хорошо знал по Индии, но двух других к нему приставили “доброжелатели” из Совета по делам Индии. Жоао ди Каштру был храбрым воином и бескорыстным человеком, но одновременно он обладал гипертрофированным тщеславием (он даже в официальных документах именовал себя “Лев моря”) и был очень вспыльчив. Человек с таким букетом достоинств и недостатков стал следующим губернатором Индии. Приказ о его назначении губернатором Индии король подписал в самом конце февраля 1545 года, а уже в середине марта Жоао ди Каштру отплыл в Индию; его сопровождали два сына, Алвару ди Каштру (1525/1530-?) и Фернанду ди Каштру(1527-1546). Во время стоянки в Мозамбике ди Каштру составил план новой крепости, которую почти сразу же начали строить; её строительство закончилось ещё при жизни ди Каштру. Кроме того, он снарядил экспедицию под руководством Лоренцу Маркиша для исследования побережья Восточной Африки. Благодаря этому путешествию имя Лоренцу Маркиша стало известным и даже появилось на картах мира [до 1975 г., потом город Лоренцу Маркиш переименовали в Мапуту], но о личности этого исследователя нам почти ничего не известно; нет даже дат его жизни. В Гоа Жоао ди Каштру прибыл 1 сентября 1545 года и сразу же приступил к исполнению своих обязанностей. Одним из первых действий нового губернатора в Индии было устранение несправедливостей, сделанных ди Соузой по отношению к Шамс-уд-дину. Ди Каштру выдал Шамс-уд-дину бесплатные пропуска для всех кораблей последнего на право посещения Красного моря, Персидского залива и всех акваторий, контролируемых португальцами. В знак признательности Шамс-уд-дин в 1546 году во время осады Диу отправил португальцам корабль с продовольствием и прочими припасами. Пропуска, выданные губернатором ди Каштру, оставались действительными до самой смерти Шамс-уд-дина в 1559 году. С их помощью он стал одним из самых богатых и влиятельных людей на западном побережье Индии и почти всегда держал сторону португальцев. Даже в последний год своей жизни, во время войны португальцев с Каннануром, он пытался примирить враждующие стороны, а когда это не удалось, стал активно помогать европейцам. Население колоний было крайне недовольно большим количеством обесцененных денег, обрезанных монет или монет с пониженным содержанием серебра, и пришлось новому губернатору в спешном порядке изымать из обращения обесцененные деньги и заменять их доброкачественными монетами. Население успокоилось, но казна осталась совершенно пустой, а ди Соуза и не подумал делиться средствами, полученными от Шамс-уд-дина, посчитав их своей законной добычей. Но с финансовыми проблемами постоянно приходилось сталкиваться всем губернаторам Индии, так что я не буду останавливаться на том, как стал выкручиваться Жоао ди Каштру, а сразу перейду к внешнеполитическим делам. Перед новым губернатором сразу же стали два острых вопроса: Каннанур и Гуджарат. Ди Соуза так до конца и не решил вопрос с высылкой Мир-Али в Малакку. Тогда Адил-шах предложил ди Соузе очень приличную сумму за выдачу Мир-Али и, получив согласие губернатора, прислал в Гоа двух представителей с деньгами, чтобы те забрали Мир Али. Но тут прибыл новый губернатор, ди Каштру, который своей властью пресёк эту операцию. Жоао ди Каштру денег за Мир-Али не получал, да и не мог получить, потому что они уже были в руках ди Соузы. Новый губернатор вник в суть дела, выяснил, что Мир-Али прибыл в Гоа добровольно, положившись на слово губернатора Индии о своей личной неприкосновенности, и ди Каштру решил, что подобное слово надо держать, иначе португальцы потеряют своё лицо на Востоке. Он категорически отказал посланникам Адил-шаха и отправил их в Каннанур – с почестями, но без денег. Португальский же дипломат оказался в заложниках у Адил-шаха, и чем это закончилось, я не знаю. Однако немедленной войны между Адил-шахом и португальцами не последовало, хотя их отношения и оставались очень напряжёнными. Зато стремительно к войне дело продвигалось в отношениях с Гуджаратом, и обстановка постоянно накалялась по вине самих португальцев. Ди Каштру столкнулся с тем, что капитан Диу, Мануэль ди Соуза де Сепульведа (1500-1552), разрушил стену, которая по условиям мирного соглашения с Гуджаратом отделяла португальскую крепость от остального города. Точно неизвестно, сделал ли это Сепульведа по личной инициативе или по приказу губернатора Афонсу ди Соузы, но обстановка в Диу стала напряжённой. Ди Каштру в 1545 году назначил нового капитана Диу, Жоао (Жуана) ди Маскареньяша (1512-1580), который сразу же оказался в очень сложном положении. Разрушенная в Диу стена не смогла бы стать причиной войны с Гуджаратом, но португальские власти очень сильно затронули торговые интересы местных купцов. Мало того, что португальцы контролировали (владели) все таможенные сборы в Диу, так они ещё потребовали, чтобы все корабли, прибывающие в порты Гуджарата, вначале заходили в Диу для уплаты таможенных сборов. Товары с этих кораблей португальцы к тому же могли приобретать по заниженным ценам – и попробуй только пикнуть. Такая политика португальских властей привела к тому, что торговля почти всех гуджаратских портов, за исключением Сурата, была задушена, что вызвало озлобление не только местных купцов и торговцев, но и султана Махмуд-шаха III, который лишился значительной части своих доходов. Правители Гуджарата начали готовиться к войне с португальцами, чтобы отстоять свои права и доходы, и планировали начать военные действия в июне 1546 года с началом сезона дождей, когда из-за непогоды Диу на четыре месяца оказывался практически в изоляции от остальных португальских владений. Жоао ди Маскареньяш после проверки своего нового хозяйства с ужасом обнаружил, что крепость Диу очень плохо подготовлена к войне. Например, для защиты крепости требовался гарнизон из 800 солдат, а в наличии было только 200. В крепости не было запасено на случай осады необходимых запасов боеприпасов и продовольствия. Кроме того, Маскареньяш столкнулся и с прямой изменой, так как два португальских солдата за приличное вознаграждение от султана согласились взорвать пороховой погреб в крепости. Маскареньяш не стал предавать их военному суду, чтобы не ронять боевой дух защитников крепости. Сделав вид, что он ни о чём не подозревает, Маскареньяш отправил их, якобы с важными поручениями, в Гоа и в форт Бассейн. Маскареньяш отправил в Гоа письмо губернатору ди Каштру с просьбой срочно прислать ему подкрепление, боеприпасы и продовольствие, так как вскоре ожидается нападение туземцев. Но ди Каштру и сам был в весьма тяжёлом положении, так как в казне денег не было, а большинство стоящих в Гоа кораблей требовало длительного и дорого ремонта. С большим трудом, вложив свои деньги, губернатор смог отправить в Диу флотилию из восьми небольших кораблей с незначительным подкреплением и кое-какими припасами. Командовал флотилией его сын Фернанду ди Каштру, которому было поручено объявить войну султану Гуджарата. Правда, с осуществлением последней миссии Фернанду ди Каштру запоздал, и не по своей вине.

Последние годы жизни. Судьба творческого наследия художницы Не смогла Мария Сибилла издать вторую часть “Метаморфозов”, хотя она и подготовила двенадцать новых гравюр, которые вошли в последующие издания книги. Следует отметить, что только настойчивость и упорство самой Марии Сибиллы позволили “Метаморфозам” увидеть свет. Ведь труды и коллекции многих великих учёных так и не увидели свет, погибнув в огне пожаров или сгнив от сырости, не найдя издателей, а самим учёным не хватило упорства и денег на подобные предприятия. Мы же имеем прекрасный научный труд о природе Южной Америки, который не потерял своего значения и в наши дни, а издания “Метаморфозов” остаются одними из самых роскошных иллюстрированных изданий за всю историю книгопечатания. После окончания работы над “Метаморфозами”, Мария Сибилла переключилась на акварели, создавая преимущественно композиции из суринамских бабочек и различных растений, в числе которых были и такие простые как укроп, ромашка или чистотел. Иногда художница рисовала и европейских бабочек, но только самых крупных и красивых. По заказам граждан Амстердама Мария Сибилла создавала различные натюрморты и композиции. К этому же времени относится и работа “девицы” Мериан над переизданием “Книги о гусеницах”, которую она хотела переработать и дополнить наблюдениями, сделанными в замке Вальта. Первые две части “Книги о гусеницах”, переработанные, дополненные и уже на голландском языке, вышли в свет в 1713 и 1714 годах соответственно. Но у Марии Сибиллы накопилось столько новых результатов исследований, что она решилась подготовить к изданию и третью часть книги, в которую вошли бы результаты её наблюдений, сделанные как в Вальте, так и после её возвращения из Суринама. Вначале болезнь, а потом и паралич, разбивший Марию Сибиллу в 1715 году, помешали ей подготовить к изданию третью часть книги. Иоанна-Хелена вместе с мужем в это время находилась в Суринаме, так что ухаживать за матерью пришлось Доротее Марии, которая к этому времени уже овдовела. Доротея Мария одновременно занималась и подготовкой к изданию третьей части “Книги о гусеницах”, о чём очень беспокоилась Мария Сибилла, так как она хотела включить в неё новые наблюдения. Женщины немного не успели, так как Мария Сибилла Мериан умерла 13 января 1717 года, но Доротея Мария напряглась, и в том же 1717 году третья часть долгожданной книги вышла в свет. На титульном листе книги было написано: "Третья и последняя часть “Происхождения и питания гусениц” Марии Сибиллы Мериан. Приложения содержат некоторых суринамских насекомых; их наблюдала её старшая дочь Иоанна-Хелена Херольт во время пребывания в Суринаме. Всё вместе нарисовала и издала в свет младшая дочь Доротея Мария Хендрикс". В этом томе Марией Сибиллой был написан весь пояснительный текст, и пятьдесят гравюр для этого издания выполнены были по её рисункам. На рисунках изображены, в основном, европейские растения, а из экзотических – картофель и банан. В том же 1717 году Доротея Мария вторично вышла замуж; её избранником стал художник Георг Гзель (1673-1740), тоже вдовец, который вместе с двумя дочерьми несколько лет снимал квартиру в доме у госпожи Мериан. После смерти Марии Сибиллы часть её коллекции “натуралий”, рисунков и акварелей была приобретена магистратурой Амстердама, а другая – разошлась по частным коллекциям. Так, например, считается, что её коллекция бабочек через несколько рук попала в Петербургскую Кунсткамеру, но погибла во время пожара 1747 года. Бабочки погибли, но книги и акварели Мериан удалось тогда спасти, так как они хранились в соседнем здании Петербургской Академии наук. Книги и акварели Мериан неоднократно переиздавались в различных странах Европы, анализу её творчества и обстоятельств жизни посвящены много книг и статей, и только в России имя Марии Сибиллы Мериан не слишком широко известно. А напрасно. Кроме того, судьба довольно прочно привязала наследие Марии Сибиллы к Петербургу и России. Когда Пётр I в 1697 году был в Голландии, он там познакомился с Антоном ван Левенгуком (1632-1723), от которого впервые услышал о трудах и книгах Марии Сибиллы. Хорошо известно, что Пётр I увлекался коллекционированием насекомых, бабочек, змей, ящериц и прочих существ, и ещё в свой первый приезд в Голландию он приобрёл большое количество “натуралий”. Позднее Пётр I стал приобретать уже целые коллекции. Он купил анатомический кабинет Фредерика Рёйса (Рюйша, Ruysch, 1638-1731) и часть коллекции известного натуралиста и аптекаря Альберта Себы (1665-1736). Позднее всё собрание Себы перекочевало в Россию. Точно неизвестно, когда Пётр I познакомился с Альбертом Себой, но он просил голландского учёного о приобретении для себя книг Марии Сибиллы и получил их в 1715 году. Но это было только началом. В 1717 году Пётр I в Голландии познакомился с Георгом Гзелем вскоре после смерти Марии Сибиллы. По распоряжению царя, его лейб-медик Роберт Карлович Арескин (1674-1719) тогда же приобрёл книги Марии Сибиллы Мериан и купил две с половиной сотни её рисунков и акварелей. Поистине, царская покупка! По приглашению Петра I (от которого было невозможно отказаться) Георг Гзель и Доротея Мария в конце 1717 года переехали в Петербург, где и провели остаток своей жизни. Доротея Мария учила рисованию, живописи и технике гравюры, а Георг Гзель помимо преподавания в Академической гимназии много занимался различными видами живописи. Он писал портреты вельмож, создавал полотна на различные религиозные сюжеты, расписывал плафоны во дворцах, разрабатывал праздничные украшения и триумфальные ворота. Выполнял Георг Гзель и работы для Академии наук; это были рисунки и картины на естественно-научные сюжеты. К сожалению, значительная часть его живописного наследия безвозвратно утрачена. Доротея Мария, которую в России звали “Гзельша”, много работала при Кунсткамере, рисуя хранившихся там птиц и другие экспонаты. Акварели Марии Сибиллы, как я уже сказал, хранились в здании Академии Наук. Это собрание неоднократно пополнялось, в том числе и трудами Доротеи Марии. В Петербурге семья Гзелей породнилась с Леонардом Эйлером (1707-1783), который в 1734 году женился на Катерине Гзель (1707-1773), дочери Георга от первого брака. У них родилось тринадцать детей, но выжили только пять. Старший сын Леонарда Эйлера, Иоганн Альбрехт Эйлер (1734-1800) тоже стал известным математиком и физиком и много лет работал в Петербурге. Через три года после смерти первой жены Эйлер женился на её сводной сестре Саломее Абигайль Гзель (1723-1794), которая была внучкой Марии Сибиллы Мериан. Потомство Леонарда Эйлера весьма многочисленно, а с учётом его швейцарских родственников, количество Эйлеров и вовсе превышает полторы тысячи человек. Среди многочисленных Эйлеров есть даже два лауреата Нобелевской премии по медицине, Ханс фон Эйлер-Хелпин (1873-1964, NP 1929) и его сын Ульф фон Эйлер (1905-1983, NP 1970), но они вряд ли являются прямыми потомками Леонарда Эйлера и Георга Гзеля. Скорее всего, они являются потомками швейцарских кузенов Леонарда Эйлера, но прямой генеалогии я нигде не нашёл. Единственный перевод “Метаморфозов” Мериан сделал член Российской академии Михаил Иванович Верёвкин (1732-1795). Интересно, что Верёвкин тоже в тексте перевода называет Марию Сибиллу “девицей Мерианой”. Так как других переводов текстов Марии Сибиллы на русский язык пока не существует, позволю себе процитировать несколько отрывков в переводе Верёвкина, хотя он иногда даёт перевод текста Мериан, а иногда – довольно свободный пересказ её текста. Вот забавный отрывок, переведённый из “Метаморфоз”: "В апреле месяце увидала я противу окна моего кучку грязи, похожую на яйцо. Разрыла и нашла, что разделена она была на четыре камеры, наполненные белыми червячками между кожами, которые они с себя перед тем сбросили. Срисовала я двух. Мая третьего вылетели из них две самые сердитые осы. Сей род насекомых крайне меня беспокоил в Суринаме. Непрестанно вертятся около головы и журчат в уши, мешая мне всегда рисовать". Иногда пересказ текста “Метаморфоз” не очень заметен, как в отрывке о какерлаках (так в Суринаме на местном диалекте называли чёрных тараканов): "Какерлак занимает первое место драгоценного сего собрания. Это насекомое не ест ничего снедного [т.е. съедобного]... Яйца свои кладёт кучей и покрывает паутиной, как делают наши пауки. Когда подрастают, у них на спине лопается кожа, вылезают из неё крылатые какерлаки". Чаще же всего Верёвкин не заморачивался точным переводом и, подобно аббату Прево, давал вольный пересказ текста. Вот несколько примеров: "Девица Мериан заметила, что все ночные бабочки вообще в шерсти, все денные в перьях и прозрачную имеют на себе чешую". Мария Сибилла действительно рассматривала бабочек под микроскопом и нашла, что покрытие дневных и ночных бабочек сильно отличаются друг от друга, но в оригинале она выражается более изящно. Или вот другой отрывок: "Ошибаются многие странствователи, как уверяет Мериан, почитая, что животное, называемое голландцами “подвижной лист”, растёт на деревьях и опадает как плоды, пришед в зрелость, и потом начинает ходить и летать. Напротив того, оно вылупляется из яиц... Так описует она их порождение:"...Из кукол выходят гады влажные и изогнувшиеся". Как я уже говорил, Мария Сибилла в Суринаме интересовалась не только насекомыми: "Кажется, не отваживается она полагаться на свои опыты в рассуждении некоторого рода змей, водящихся по суринамским лесам. Она отличает их от ящериц,.. от змей игванов,.. от кайманов... Мериане случалось видеть, как они поедали яйца домашних её птиц". В заключение отмечу, что в Петербурге в нескольких фондах хранится (или уже – хранилась?) крупнейшая в мире коллекция рисунков и изданий книг Марии Сибиллы Мериан, но это наследие Мирии Сибиллы, к сожалению, ещё довольно плохо изучено.

21 апреля (1 мая) 1637 года отряды донских и запорожских казаков во главе с атаманом Михаилом Ивановичем Татариновым блокировали турецкую крепость Азов (гарнизон до 4 тыс. человек при 200 орудиях) и после двухмесячной осады 18 (28) июня штурмом взяли вражескую крепость. После этого они удерживали крепость до 1642 года. Так началась одна из страниц славной Русской истории - т. н. Азовское сидение. Предыстория осады С древности территоря Азова считалась весьма выгодным для торговли и связи с другими землями местом. Она входила в державу киммерийцев, более двух тысяч лет назад здесь основывали свои поселения скифы, затем на территории современного города Азов греко-меотским населением было основано два поселения: Паниардис (ныне это Крепостное городище в центре города) и Патарва (ныне это Подазовское городище на западной окраине города Азова). Затем эта территория входила в состав Понтийского царства, земель сарматов, гуннов, Хазарии, а после падения Хазарии вошли в состав русского Тьмутараканского княжества. В 1067 году город был окончательно подчинён половцами и получил нынешнее свое название — Азов. В XIII веке генуэзские купцы возвели здесь каменную крепость, город стал центром работорговли Приазовья. Здесь продавали пленников крымские татары и ногайцы, опустошавшие южнорусские земли. После того как Крымское ханство стало вассалом Османской империи, Азов был превращён в мощную крепость на левом берегу Дона всего в 8 км от моря: одна часть укреплений располагалась у реки, другая — на холме. Каменная стена крепости со стороны Дона возвышалась на 20 метров. Стены окружали рвы шириной 8 м и глубиной до 3,5 м, кроме того, крепость имела мощное артиллерийское вооружение - 200 пушек на 1200 м периметра, всё это делало крепость неприступной. А гарнизон состоял из 4 тыс. янычар (янычары – элитное подразделение Османской империи, которое создавали в основном из детей христиан, отобранных у родителей с помощью т. н. «налога кровью») и 1,5 тыс. иных воинов. Турецкий гарнизон обладал большой автономностью – запасом продовольствия и пороха на год. Крепость стала форпостом Османской империи и постоянным источником военной угрозы для Руси. Кроме того, крепость фактически закрывала донскому казачеству выход в Азовское море, а затем Чёрное море для набегов на берега Крымского ханства и Турции. Казаки этими походами решали две основные цели: во-первых, освобождали пленных, наносили чувствительные удары врагам; во-вторых, захватывали богатые трофеи. А турки теперь зорко стерегли водный путь по Дону. С целью контроля над рекой, поперёк реки протянули тройную железную цепь с сигнальными колоколами, эту цепь закрепили на береговых каменных башнях с орудиями, таким образом турки полностью контролировали выход в море и могли утопить нарушителей перекрестным картечным огнем. Кроме того, преграду страховали тем, что у крепости всегда дежурили галеры, вооруженные пушками. Правда, и казаки были не лыком шиты и, бывало, ухитрялись прорваться через преграду в густой туман или под покровом ненастной ночи. Турецкую охрану изводили тем, что пускали по течению бревна, которые бились о цепи, турки открывали огонь, а когда бдительность охраны притуплялась, казачьи отряды одним броском проскальзывали под цепями. Но крепость хоть и не остановила полностью вылазки казаков, всё же могла блокировать их крупные отряды. В итоге зимой 1636 года казачий круг принял решение: «Идти на Азов и промысел над ним учинить!». Гонцы прошлись по казачьим поселениям, сообщив весть: «Готовиться к войне!» Для похода на Азов было собрано 4,5 тыс. донцов и 1 тыс. запорожцев. Захват Азова Для успеха операции замысел Азовского похода держали в тайне, но в это же время через Дон проезжал в Москву турецкий посол грек Фома Кантакузен. Приготовления казаков не прошли мимо его намётанного глаза, азовский паша был предупреждён об угрозе нападения, правда, и враг не ушёл от наказания – казаки его изловили и порубили на части. Когда казачье войско 21 апреля 1637 года выступило в поход, турки его уже ждали: на высоких стенах крепости у подготовленных пушек стояли команды пушкарей с зажженными фитилями. У турков не было ни малейшего сомнения, что конным отрядам казаков при 4-х фальконетах - малокалиберных пушках, которые стреляли фунтовыми ядрами, - никогда не взять мощной каменной крепости с первоклассными укреплениями, отличной и храброй пехотой, многочисленной артиллерией и изрядными запасами продовольствия, пороха, иного боеприпаса для обороны. Это была стандартная для врагов Руси недооценка ратного мастерства и смекалки наших воинов. После двухмесячной осады казаки подвели под стену «мину», взорвали её; ворвавшись в крепость, казаки, потеряв 1100 человек в этом бою, безжалостно истребили турецкий гарнизон и жителей, наживавшихся на работорговле. При этом они освободили 2 тыс. русских невольников. После штурма новые хозяева города начали новую мирную жизнь: вновь был освящён старый храм Иоанна Крестителя, заключён мир с ногайцами, налаживались торговые связи с городами Кафа, Керчь. Казаки объявили Азов вольным христианским городом. Подготовка обороны Понятно, что турки такого спустить не могли – Османская империя была тогда могучей империей в расцвете своей мощи. Правда, в тот период Османская империя из-за войны с Ираном (ирано-турецкая война 1623-1639 годов) не могла отправить войско, чтобы вернуть крепость. Поэтому послали своих вассалов – крымчаков, уже в январе 1638 года крымский хан явился под крепостные стены Азова с 14 тыс. всадников, но ничего не добившись, был вынужден ретироваться. Тогда он захотел решить вопрос миром - купить казаков, предложив им отступные 40 тыс. червонцев за оставление Азова. Казаки отказались. Понимая, что решающий бой неизбежен, казаки начали к нему всестороннюю подготовку, дипломатическую и военную: были отправлены послы в Москву, они просили государя всея Руси Михаила Федоровича (годы правления 1613-1645) принять вольный Азов под свою руку. Царь поступил хитро, понимая, что сил в открытую воевать с могучей Османской империей нет – Русь была разорена долгой Смутой и ещё восстановилась не полностью, кроме того, сложная ситуация складывалась на рубежах с Речью Посполитой, сообщил, что крепость он штурмовать не приказывал, и попенял казакам за их самовольство, но при этом Михаил все же не лишил донского казачества их обычных милостей. А турецкому послу сообщил, что «казаки люди вольные», воюют они на свой страх и риск, и если турецкий султан желает, то может сам их и утихомирить. Шли серьёзные военные приготовления, войсковой атаман Осип Петров, бывший сыном казака Калужского полка, ещё ребенком пережил русскую Смуту, видел самого атамана Болотникова, знал приемы его 3-месячной обороны Калуги и разгрома большой армии московского царя. Именно Осип Петров и разработал систему защиты Азова, поручив её техническое воплощение «прибылому казаку» и специалисту минного дела мадьяру Югану Асадову, который уже отличился при взятии казаками Азова. Казаки подняли валы и стены, установили на них 250 пушек, прокопали специальные подземные сооружения - минные ходы и «слухи», они были предназначены для обнаружения подкопов врага, были изготовлены туры и срубы для прикрытия будущих пробоин в стенах крепости, запасли продовольствие и боеприпасы. Постоянный гарнизон в первое время был небольшим – всего 1400 бойцов, но узнав о том, что турки идут, к крепости были стянуты дополнительные силы. Всего в гарнизоне, по разным оценкам, было от 5,5 тыс. до 8 тыс. казаков, в том числе и запорожцы, в гарнизоне было и 800 женщин. Это было примерно чётверть сил всего Войска Донского, остальные силы - примерно 15 тыс. бойцов - осели в низовых поселениях по Дону, чтобы не пускать турецкие силы вверх по реке, нападать на его тылы, по мере необходимость пополнять гарнизон В январе 1640 года персидский шах Сефи (Персия была враждебным османам государством) прислал в Азов своего посла Мараткана Мамедова, предлагая союзную помощь для войны с турками — 20 тыс. воинов. Но казаки отказались. Османская «Великая армия» Как говорится в выдающемся русском литературном памятнике XVII века, созданном одним из участников Азовского сидения около 1641 года, в «Повести об Азовском осадном сидении донских казаков»: «И собирался турецкий царь ровно четыре года, а на пятый прислал к нам под Азов четырех пашей своих с двумя полковниками да ближайшего слугу своего Ибреима-евнуха надсматривать за ними», чтобы следить, как его военачальники будут действовать под Азовом-крепостью. По данным этого исторического источника, турки собрали против казаков огромную рать, которой хватило бы, чтобы захватить целую страну: 300 тыс. воинов из регулярных частей, плюс 100 тыс. мужиков рабочей силы из покорённых земель Малой Азии, Молдавии, Валахии, Трансильвании. Ещё несколько десятков тысяч, для фортификационных работ, нагнали из окрестных земель. По данным современных источников, турецкая армия была несколько меньше – от 100 до 240 тыс., но всё равно её размеры впечатляют, настоящая армия вторжения. Всё против совсем небольшого гарнизона, численность которого уступала турецким силам, на каждого бойца казаков (включая женщин) приходилось 12-36 вражеских. Летом 1641 года к крепости подошла огромная турецкая армия под командованием силистрийского сераскера (главнокомандующего турецкими войсками) Дели Хусейн-паши, армию поддерживал турецкий флот из 45 галер и 150 других судов под командованием Пиали-паши. В состав армии входили: 20 тыс. янычар и 20 тыс. сипахов (элитная часть турецкой армии – тяжёлая кавалерия, своего рода дворяне Османской империи), по 40 тыс. всадников привели крымский и ногайский ханы, кавказские феодалы выставили 10 тыс. бойцов, 60 тыс. были набраны в покоренных турками землях – среди арабов, персов, курдов, греков, сербов, мадьяров, босняков (принявшие ислам сербы), молдаван, румын и т. д. Были и наёмники из европейцев, так, инженерный корпус турецкой армии из 6 тыс. мастеров осадного дела целиком состоял из них. Как говорит «Повесть об Азовском сидении»: «Да с теми пашами были многие немецкие люди, ведающие взятие городов и всякие военные хитрости по подкопам, приступам и снаряжению ядер огнем» и далее перечисляет их, в турецком войске были испанцы, греки, итальянцы, шведы, французы. Турки подготовили и осадную артиллерию: многие тысячи лошадей тащили почти 130 тяжелых осадных орудий с ядрами 1-2 пуда и около 675 пушек меньшего калибра, а также более 30 зажигательных мортир. Турки, чтобы казаки при вылазках (!) не увели орудия, орудия на позициях сковали цепями. Понятно, что турецкое командование не собиралось завершить дело только взятием Азова – это была армия вторжения, планировали не только уничтожить казаков в Азове, но и «совсем перевесть их на Дону». Хусейн-паша считал, что город, столкнувшись с настолько превосходящими силами, падет через несколько дней. После этого армия пойдёт на Дон, а затем на Русь. Отлично понимали это и казаки. В это время Азов стал точкой, где решался вопрос – быть ли большому вторжению на Русь. С самого начала турецкое командование и войско были приведены в смущение, они уже окружили город, когда несколько сотен запорожских казаков на своих чайках прорвались в крепость. Они пришли под своими стягами, в праздничной одежде, играла музыка, два атамана троекратно, по-русски, расцеловались. «Любо, любо!» гремело в крепости, турки только изумлялись. Эти люди пришли умереть со своими братьями, но исполнили данную клятву верности друг другу. Янычарский офицер. Рисунок Джентиле Беллини (конец XV в.) Оборона крепости Как сообщает «Повесть...»: «Обступили нас турецкие силы великие. Где была степь чистая, там стали люди многие, что леса темные. От той силы и от скока конского земля у нас под Азовом прогнулась и из Дона-реки вода выплеснулась, как в паводок»… Турецкая армия окружила крепость от реки Дон до Азовского моря в 8 линий на протяжении 40 верст, началась осада. Первый день шла демонстрация силы: вражеская конница угрожающе маневрировала перед стенами, проносились знамена, гремели барабаны, трубили трубы и т.д. Враг стремился сломить Волю казаков. Чтобы они сдались без боя. Только 24 июня 1641 года турецкая армия впервые продемонстрировала свою огневую мощь: «До небес стоял огонь и дым, все укрепления наши в городе потряслись, и солнце в тот день померкло и в кровь окрасилось!». Вечером полковник янычар потребовал сдачи крепости: казакам обещали свободный пропуск, при сопротивлении смерть и «муки лютые». Казаки на это отвечали смело: обозвали султана скудоумным – прислал огромное войско против бедных казаков, у которых и взять-то нечего, обещали убить следующего посланника, чтобы не говорил глупостей. Кроме того, пообещали после обороны забрать Иерусалим и Константинополь, «ибо прежде было там царство христианское». Послы турков вернулись ни с чем, армия стала готовиться к штурму, занимая исходные позиции. С рассветом 25 июня 1641 года начался артобстрел, в крепость полетели сотни ядер, но казаки не отвечали, берегли порох. Затем 30 тыс. солдат пошли на штурм: немецкие наёмники, янычары и другие. «Крича яростно, стали они башни и стены топорами рубить и ломами ломать, на стены лезть. Ножами мы с ними резались в тот приступ…». Задние ряды вели ружейный огонь, другие лезли по штурмовым лестницам, казаки начали стрелять в ответ: «лишь огонь да гром стоял, будто гроза страшная». Шёл страшный бой: врагов сбивали камнями, ломали лестницы, рубили саблями, кололи пиками. Значительные потери турецкая армия понесла от заранее подготовленных «мин», за стенами, там вырыли подземные галереи, набили их бочками с порохом, картечью, камнями, железяками. По сигналу их взрывали, противник нес большие потери в живой силе. Бой шёл целый день, в итоге турки отступили, потеряв до 10 тыс. человек только убитыми, особенно большие потери понёс отряд немецких наёмников, он был фактически уничтожен, погиб паша Кафы, шесть полковников янычар. Казаки даже совершили вылазку и захватили большое знамя султана. На следующий день турки предложили деньги, чтобы похоронить своих убитых, казаки отказались от денег - «Мертвечиной не торгуем!», но трупы забрать разрешили. Три дня турецкая армия хоронила своих убитых. Получив жесточайший урок, поняв, что с ходу Азов взять не выйдет, турецкое командование принимает решение начать долговременную осаду. Артиллерия обстреливала город, а в это время солдаты и рабочая сила днем и ночью копали рвы, готовили позиции. Под руководством немецких и итальянских инженеров 150-тысячная армия «черных мужиков» строила огромную земляную гору. К крепости ее подвели всего за 3 дня, затем подняли над крепостной стеной и насыпали все выше и выше. С помощью неё турки смогли обстреливать весь город, этого нельзя было допустить. В один из дней из Азова с криками «Ура!» и «С нами Бог!» вышло почти все силы казаков и обрушились на окапывающиеся турецкие войска и невооруженных рабочих. Захваченные врасплох турецкие военные подразделения и рабочие бросились бежать: «Побили мы их в тот час многие тысячи и взяли на вылазке у той горы шестнадцать знамен янычарских…», сообщает «Повесть об Азовском сидении». Но затем турки продолжили свои работы – на земляной вал втащили пушки и открыли огонь по крепости, но неожиданный страшный взрыв потряс округу; когда пыль и гарь осела, стало ясно – гора уничтожена. Казаки, пока турки строили гору, вырыли подкоп, заложили мину и уничтожили замысел врага. Были потеряны люди, орудия, взбешённые командиры турков приказали насыпать новую земляную башню. Сооружение было ещё более мощным. На нём установили новые батареи, гору охраняли значительные силы, чтобы казаки не смогли совершить новую вылазку. Огонь вели днём и ночью. Без остановок. Крушили укрепления, пушки, казаков. Кроме того, крепость бомбили с помощью мортир, ими командовали французы. Казаков спасало то, что они ещё до начала войны хорошо подготовились – построив «покои потайные просторные в земле». Весь гарнизон, кроме наблюдателей, скрывался в блиндажах, щелях, подземных галереях у крутого берега Дона. Но казаки не сидели сложа руки, они вырыли несколько десятков подземных ходов в сторону врага и ночью совершали вылазки, вырезая турецкие подразделения. Турецкое командование решило ответить той же монетой – немецкие инженеры получили указание рыть подкопы в город, но казаки, видимо, ожидали этого шага и как опытные шахматисты действовали на опережение. Все подкопы противника были взорваны, казаки победили в этой схватке европейскую инженерную мысль. Турки понесли значительные потери в живой силе. Атака морского каравана, бой с сипахами Турки тратили огромное количество пороха для круглосуточного обстрела, поэтому ждали морского каравана с боеприпасом. «Пластуны» (разведка казаков) засекли вражеский караван, и, когда стемнело, три сотни донских казаков, через заранее подготовленный подземный ход, прошли к берегу и подняли притопленные струги. Они незаметно подобрались к турецкой эскадре и атаковали её, одни дрались с экипажами, другие жгли суда противника. После первого же взрыва среди турков началась паника, суда снимались с якорей, стараясь уйти от опасного места, сталкивались, пожар распространялся. В итоге почти весь караван был уничтожен. Отряд донцев, возвращаясь назад, на берегу столкнулся с многотысячной армией противника. Они приняли неравный бой – откатываясь к реке, прорваться они не могли, дорогу закрыла турецкая армия. Гарнизон Азова также помочь не мог, даже все войско, выйдя, просто полёгло бы в бою. Но случилось настоящее чудо – «смелость и города берёт»; запорожцы потребовали пропустить их помочь гибнущим братьям. Старшины были вынуждены уступить: ворота открылись и отряд запорожских казаков рванулся в бой. Турецкие командиры не верили своим глазам: неверные сошли с сума, победа близка. Турецкие сипахи лавиной двинулись навстречу, но казаки провели уникальный манёвр – на ходу сбились в клин, пробили турецкий фронт и пробились к остаткам отряда своих братьев. Сипахи были элитой турецких войск, храбрыми и умелыми воинами, но и они не ожидали такого развития событий. Они смешались, и, пока перестраивали ряды, а паша слал подмогу, казаки смогли уйти под защиту стен Азова. Это был один из подвигов русских воинов, о которых можно было снимать фильмы, писать книги, но зачем будить ненужные этому миру воспоминания… Сипахи . Продолжение «сидения» Осада затягивалась, наступил дождливый и холодный сентябрь, турецкие ряды косили болезни. Началась проявляться нехватка боеприпасов и провианта, фуражные отряды, которые посылали в верховья Дона, уничтожались казаками, оставшимися вне крепости. «Великая армия» была деморализована безуспешными попытками овладеть Азовом и огромными потерями, начались раздоры – упрекали крымского хана, что тот не водит своё войско на приступы. Армия таяла не только от боевых потерь и болезней, появились дезертиры. Паша послал султану письмо, где предложил отложить военные действия до весны. Из столицы империи - Стамбула - пришел краткий, но грозный приказ: «Возьми Азов или отдай свою голову!». Вновь и вновь посылал Дели Хусейн-паша своих людей на приступ крепости – всего казаки отбили 24 больших приступа, множа и без того огромные потери, - но переломить ситуацию так и не смог. Вновь попытался решить дело миром: за город предложили выкуп и отдельную выплату каждому казаку, плюс свободный проход. Казаки отказались от откупа, отказались покинуть крепость, заявив буквально следующее, продолжая традиции русов Святослава: «Не нужно нам ваше собачье золото… Нам, молодцам, нужна слава по всему свету», говоря, что не страшны им турецкие паши и войска. «Сразу говорили мы вам, что будет вам о нас память на веки вечные. За морем скажите своему султану глупому, каково приступать к казаку русскому… На костях ваших сложим Азов лучше прежнего!» Пообещали после позорного разгрома турецкого войска брать с Османской империи дань в 6 раз больше, чем раньше. Они тут же подтвердили свои слова: «Почитаем мы уж себя за мертвой труп», простились с друг другом и сделали неожиданную для врага вылазку, в жестоком бою уничтожив несколько тысяч врагов. Турецкий главнокомандующий был вынужден сменить свою тактику, решив взять казаков измором. Штурм следовал за штурмом, казаки потеряли всю артиллерию, им не с кем было меняться – паша бросал в бой отряд за отрядом, которые сменяли друг друга. В живых осталось не более 3 тыс. казаков, которые были измучены беспрестанными боями, огнём врага, но не утратили свой боевой дух. Они даже умудрялись делать ночные вылазки, 4 раза уничтожив основные сооружения противника, захватывая порох, оружие. Гарнизон был готов погибнуть в бою (как тут не вспомнить слова великого князя русов Святослава «Да не посрамим земли Русская, поляжем костьми тут - мертвые бо срама не имут»), когда атаман Осип Петров предложил ударить по лагерю турецкой армии и биться до последнего: «умереть не в ямах, а славно, в бою». Ночью 26 сентября (6 октября, после 93 дней осады) казаки помолились, простились перед смертью, обнялись и молча пошли на последний, смертельный бой. Но бой не состоялся… турецкая армия фактически бежала, бросив лагерь. Казаки бросились в погоню и захватили более 2 тыс. пленных, перебив ещё больше. Итоги Азовского сидения По данным казаков, они уничтожили под стенами Азова примерно 96 тыс. врагов, о том же сообщил и московский посол в Стамбуле: «Из 150000 активного войска осталось 50000, остальных казаки побили». Кафинский паша Юсуф погиб, раненый хан Крымской орды Бегадир-Гирей умер в пути, главнокомандующий Хусейн Дели-паша и адмирал Пияла-паша были лишены своих чинов. Это было полное поражение «Великой армии», которая обладала мощью, с помощью которой можно было захватить какую-нибудь европейскую страну. Причём армаду остановила и обратила в бегство не равная по силе армия, а отряд донских и запорожских казаков, доказавший, что Бог не в силе, а в Правде. Они не посрамили честь Русского воинства, сравнявшись в величии с пращурами, русами Великого Святослава, бившими несметные полчища хазар и ромеев. Донцы написали тогда в Москву, что в том сражении нет среди казаков того, кто не был бы ранен и пролил свою кровь во имя Божие. «Всем войском просим мы государя-царя всея Руси принять из рук наших Азов-город. Тем защитит он всю свою украйну (так тогда называли окраины государства, пограничные земли – автор), не будет угроз от татар, как сядут наши в Азове. А коли государь не примет Азова-города, то, заплакав, оставим его!». В Москве радовалась победе «лихих воровских» казаков, которые всё же свои. Казакам дали щедрое жалованье, похвалили, но взять Азов отказались. С точки зрения стратегии, с одной стороны, взять город было выгодно – начать выходить в южные моря, развивать торговлю, укрепить южный рубеж, но, с другой стороны, опять бы в итоге пришлось воевать, а на западных границах назревали грозные события (одним из их итогов будет славная Переяславская Рада), турецкий султан угрожал уничтожить всех православных христиан в своих владениях. Решение царя подтвердил и созванный в январе 1642 года Земской Собор. Казакам повелели оставить Азов, что они и сделали: летом 1642 года они оставили Азов, разрушив остатки укреплений. Но город всё же стал русским, спустя чуть более полстолетия, в 1696 году город Азов был взят русскими войсками Петра Первого навсегда, и очень символично, что первыми в крепость вошли донские казаки. Азовское сидение по праву считается одной из самых ярких страниц истории казачества и Русской истории, образцом беспримерной доблести русских воинов, которые победили врага не числом, а умением… Памятник казакам, погибшим в Азове. Источники: Венков А. В. Азовское сидение. М., 2009. Краснов П. Н. История войска Донского. Картины былого Тихого Дона. М., 2007. Шамбаров В. Е. Казачество: История вольной Руси. М., 2007. http://www.vostlit.info/Texts/rus7/Azov/frametext.htm http://www.bratishka.ru/archiv/2011/2/2011_2_18.php Автор Самсонов Александр http://topwar.ru

Первым значительным произведением Свифта была "Сказка бочки". Русскому читателю это название ничего не говорит, но оно восходит еще к Томасу Мору, который пустил это выражение в оборот – оно означает бессмысленную болтовню. Когда в 1710 году Свифт прибыл в Лондон, проигравшие парламентские выборы виги стремились заполучить в свои ряды его перо. Лорд Галифакс пригласил Свифта на званый обед в свой загородный дом в Хемптон-Корте. За столом Галифакс провозглашает тост за возрождение и победу вигов. Свифт не притрагивается к своему бокалу. Галифакс удивлен: "Вы не поддерживаете этот тост, доктор Свифт?" Свифт любезно отвечает: "Я поддержал бы этот тост, если бы Вы сказали: за покаяние и исправление вигов! Вы ведь знаете, лорд Галифакс, что вы единственный виг в Англии, которого я уважаю". Свифт не занимал никакой официальной должности, но его перо пользовалось такой популярностью, что многие влиятельные люди и вельможи заискивали перед ним. Он жил очень скромно и решительно отказывался от материальной помощи со стороны своих друзей и политических единомышленников, вплоть до разрыва отношений, хотя постоянно нуждался в дополнительных средствах. Тем не менее, Свифт по свидетельству одного желчного современника установил в своем доме следующий порядок: "Было отдано распоряжение, чтобы все являвшиеся на прием для подачи прошений передавали их, опускаясь на колено; он же сидел, окруженный величественным беспорядком. Вокруг него валялись разбросанные, по прихоти Патрика [камердинер Свифта], предметы одежды, ночные сорочки, колпаки и полотенца, полусгоревшие свечи торчали в бутылках, табак плавал в тарелке с жидкой кашей, пол и стулья были усеяны черновиками баллад, распевавшихся на улицах, отрывками речей, которые должны быть произнесены с высоты трона. И если входил в комнату лорд, то хозяин, установивший свои правила поведения, чтобы показать, что он отличен от других и больше других, - хозяин обращается к лорду небрежно:"Если желаете сесть, можете снять с того стула эти проклятые четки и усесться", - но если появляется простой смертный, то, идя ему навстречу, он очищает сам место на стуле, посылая Патрика ко всем чертям". Свифт писал Поупу: "Я всегда ненавидел все нации, профессии и человеческие объединения и любил человека. Например, я ненавижу племя юристов, но люблю советника такого-то и судью такого-то; также и в отношении врачей... Но главным образом я ненавижу и презираю это животное, именуемое человеком, хотя сердечно люблю Джона, Питера, Томаса и т.д." В последние годы жизни Свифта его любимым тостом и поговоркой была французская фраза: "Vive la bagatelle!" ("Да здравствуют пустяки!") Он всегда произносил ее по-французски, так она звучала лучше. Афоризмы Свифта: "Развлечение – это счастье тех, кто не умеет думать". "Я не встретил ни одного человека, который не умел бы терпеливо, как истый христианин, выносить несчастья ближнего своего". "Сердиться – это означает мстить самому себе за ошибки других". "У нас совершенно достаточно религии, чтобы заставить друг друга ненавидеть, но так мало ее, чтобы побудить друг друга любить". "Как можно полагать, что человечество послушается совета, если оно даже не в состоянии внять предостережению!" "Человек, однажды солгавший, не понимает, какую обузу он на себя взял: ведь ему придется еще солгать двадцать раз, чтобы поддержать эту первую ложь".

Английский король Эдуард II (1284-1327, король с 1307) гораздо чаще появляется на страницах книг и в различных фильмах, чем его более выдающиеся родственники: отец (Эдуард I) и сын (Эдуард III). Я не буду подробно описывать ни деяния самого короля Эдуарда II, ни его фаворитов, ни жизнь королевы; мне лишь хочется проследить последнюю часть пути, приведшего Эдуарда II к краху, и первый процесс (или процедуру) “законного” низложения короля в Англии. Это ведь был беспрецедентный случай. Король Эдуард II был женат на Изабелле Французской (1295-1358), прозванной позднее “Французской Волчицей”, и имел от неё четырёх детей: два мальчика и две девочки. Да и внешность у Эдуарда II была вполне королевская, он был настоящим Плантагенетом: красивый, рослый, сильный. Казалось бы, всё нормально? Ан, нет! Не был он великим и удачливым полководцем, так как потерял Шотландию, значительную часть Аквитании и Ирландии; впрочем, это ему могли бы и простить его подданные. Бывают же такие невезучие короли... Все несчастья этого короля произошли из-за его нетрадиционной сексуальной ориентации и превосходившей все разумные пределы страсти к своим фаворитам. Ещё при жизни Эдуарда II возникло стойкое убеждение, что он был пассивным партнёром. Первым фаворитом Эдуарда II был Пирс Гавестон (1284-1312), который с детства воспитывался вместе с королём. Эдуард I (1239-1307, король с 1272) заметил противоестественное увлечение и изгнал Гавестона, которого сразу же вернул Эдуард II. Король засыпал своего любимца драгоценными подарками и различными пожалованиями, вплоть до верховной власти, а Гавестон кичился своим положением, вызывая раздражение большинства баронов. В истории Англии под словом “бароны” чаще всего подразумевают не носителей этого титула, а самых знатных аристократов страны. Борьба с Гавестоном и за Гавестона продолжалась до 1312 года, когда Эймер де Валенс (1270-1324), 2-й граф Пембрук, пленил Гавестона, а перехвативший его Гай Бошэм (1271-1315), 10-й граф Уорик, велел казнить фаворита. Эдуард II похоронил Гавестона со всеми почестями и вроде бы успокоился, тем более что его власть была ограничена баронами. Семейные отношения королевской четы с этого времени внешне стали вполне благополучными: королева родила мужу четырёх детей, - и так продолжалось несколько лет. Но фавориты у короля всё-таки появлялись, правда, король их особенно не возносил. В 1318 году Эдуард II под давлением подтвердил ордонансы, ограничивавшие его власть, утвердил совет во главе с графом Пембруком и подтвердил своё стремление во всех делах подчиняться решениям этого совета. В состав совета вошёл и Хью ле Деспенсер-старший (1261-1326), который был сторонником короля ещё во время конфликта из-за Гавестона; он и на этот раз был противником ограничения королевской власти. Хью ле Деспенсер-младший (1285-1326) ещё в 1312 году находился в оппозиции к королю, однако вскоре перешёл на его сторону и уже в 1314 году был пожалован титулами барон Гламорган и барон Деспенсер, а в 1318 году стал канцлером королевства. С этого времени и до самой гибели Деспенсеры были самыми могущественными людьми в Англии. Когда Деспенсер-младший стал фаворитом Эдуарда II, точно неизвестно; вероятно, это произошло в 1314 году, но тогда он стал лишь одним из фаворитов короля, и только в 1318 году, после изгнания барона Роджера д’Амори (1284-1322), он стал единственным и всемогущим фаворитом короля. Деспенсеры оказались довольно успешными администраторами и даже сумели увеличить доходы короля, но своей алчностью и жестокостью они восстановили против себя почти всё королевство. Деспенсер-младший к тому же начал жестоко притеснять королеву Изабеллу, отбирая её владения, сокровища; он даже резко уменьшил средства на содержание королевы. Во время борьбы с баронами Деспенсеры в союзе с королём одержали победу и жестоко расправились со своими врагами, казнив их вождя Томаса Ланкастера (1277-1322). В этой борьбе погиб и Роджер д’Амори, который примкнул к врагам Деспенсеров после своего изгнания из дворца. После победы Деспенсеры возомнили, что королевство является их собственностью, и произвол фаворита с папенькой стал неограниченным. Отношение Эдуарда II к Изабелле за это время перешло от прохладного к ненависти, с подачи Деспенсера-младшего, разумеется. В одной из хроник даже сообщается, что "король носит нож в рукаве, чтобы убить королеву, и говорят, что если бы у него не было никакого оружия, он загрыз бы её собственными зубами". К тому же Деспенсер-младший уволил всех придворных дам королевы и приставил к ней свою жену, Элинор де Клер (1292-1337). Спасло Изабеллу то обстоятельство, что она была сестрой трёх французских королей, сыновей Филиппа IV Красивого (1268-1314, король с 1285). Нет, не сам факт её королевской крови, а необходимость Эдуарда II обратиться к её услугам. Дело в том, что король Англии, будучи ещё и герцогом Аквитанским, должен был приносить ленную присягу за свои континентальные владения королю Франции. До времени Эдуарду II удавалось уклоняться от этой неприятной процедуры, так как Людовик X (1289-1316, король с 1314) царствовал недолго, а от поездки на континент при Филиппе V Длинном (1291-1322, король с 1316) английский король отговаривался, ссылаясь на войну с Шотландией и на борьбу с непокорными баронами. Однако с Карлом IV (1294-1328, король с 1322) этот номер не прошёл. Французский король в довольно ультимативном тоне потребовал от Эдуарда II принесения ленной присяги за Аквитанию. Так как Эдуард II не выполнил этого условия, то Карл IV объявил все континентальные владения Эдуарда II конфискованными, и французским войскам в 1324 году удалось захватить большую часть Аквитании за исключением приморских областей. Вот тут-то Эдуарду II и понадобилась Изабелла, и по предложению папского нунция он отправил её во Францию, чтобы она договорилась со своим братом о возвращении конфискованных Карлом IV земель. Как выяснится несколько позже, это была одна из роковых ошибок Эдуарда II. Ведь Изабелла к этому времени была разлучена со своими детьми, которые были переданы под опеку родственникам Деспенсеров. Изабелла во Франции не сумела добиться возвращения английских владений: Карл IV согласился лишь на перемирие до середины 1325 года и выставил условие – если до этого срока Эдуард II или его наследник не прибудут для принесения ленной присяги, то английский король потеряет права на все континентальные владения, так как они будут конфискованы королём Франции. Эдуард II не решался покинуть страну, вполне резонно опасаясь за жизнь и безопасность Деспенсера-младшего. По этим же причинам он не мог и взять его с собой во Францию – ведь обидчиков сестры французского короля там ждала бы очень “тёплая” встреча. Поэтому в конце августа во Францию прибыла делегация от короля, возглавляемая Джоном Стратфордом (1291-1348), епископом Винчестерским, и бароном Джоном Кромвелем (?-1335); король же не приехал по причине “болезни”. Однако подобный состав делегации не мог решить проблему с ленными владениями, и вскоре Стратфорд с подачи Изабеллы посоветовал Эдуарду II прислать наследника для принесения ленной присяги Карлу IV. Тогда, мол, права на континентальные владения будут принадлежать наследному принцу, а король Эдуард II избавится от неприятной и унизительной церемонии. Эдуард II клюнул на эту наживку, 10 сентября сделал сына герцогом Аквитанским и отправил принца Эдуарда (1312-1377, король с 1327) во Францию, где тот и принёс, наконец, давно ожидаемую присягу Карлу IV. Перед отъездом принц Эдуард пообещал отцу, что не вступит в брак без разрешения короля; Эдуард II в то время обдумывал планы брачных союзов с Арагоном. Вроде бы, после оммажа Карлу IV миссия королевы и наследника была закончена, и они могли бы вернуться в Англию, но явно не торопились делать этого. Изабелла была счастлива, что вырвала наследника из-под опеки Деспенсеров, и начала в Париже собирать врагов Эдуарда II, готовых присоединиться к ней. Наиболее значительными фигурами в окружении Изабеллы стали Жан Бретонский (1266-1334, граф Ричмонд), Эдмунд Вудсток (1301-1330, граф Кентский), родной брат Эдуарда II, барон Генри Бомонт (1285-1340) и Джон Малтреверс (1290-1365). Граф Кент осенью 1325 года хлопотал о заключении брака с Маргарет Уэйк (1299-1349), дочерью барона Джона Уэйка (1265-1300), которая к тому же была двоюродной сестрой Роджера Мортимера. Не мог бросить Изабеллу и епископ Уильям Эйрмин, которого посвятили в сан епископа Норича во Франции вопреки кандидатуре, выставленной на это место Деспенсерами. По-разному повели себя и официальные посланники короля Эдуарда II. Джон Кромвель, несмотря на многочисленные приказы и увещевания короля, отказался возвращаться в Англию и открыто примкнул к Изабелле. Епископ Стратфорд хоть и вернулся в Англию, но втайне симпатизировал врагам Деспенсеров и короля, впрочем, не вступая с ними в открытую конфронтацию. Задержаться во Франции Изабелле помогло и то обстоятельство, что Карл IV вернул Эдуарду не все континентальные владения, а удержал графство Аженуа в качестве компенсации за военные расходы по подчинению Гаскони. Правда, он начал вывод французских войск из Гаскони сразу же после оммажа принца Эдуарда. Королева Изабелла объясняла мужу, что она пытается убедить Карла IV изменить своё решение. Тем временем Эдуард II спохватился, что наследник престола фактически находится во Франции на положении заложника. Он послал во Францию Уолтера Степлдона (1261-1326), епископа Экзетерского и казначея Англии, который должен был вернуть королеву с сыном в Англию, но миссия последнего провалилась. Изабелла за себя и за наследника отказалась возвращаться в Англию до тех пор, пока король не прогонит Деспенсеров. Карл IV на обращение Степлдона ответил, что Изабелла приехала во Францию по доброй воле, а он не может прогнать свою сестру. С этого момента Эдуард II прекратил финансирование Изабеллы и наследника; однако Карл IV взял на себя все расходы по их содержанию, а Степлдон поспешил тайком покинуть не слишком гостеприимную Францию и вернулся в Лондон 31 октября. Интересно, что Степлдон, хоть и был ярым сторонником короля и Деспенсеров, никогда не обвинял Изабеллу в том, что та участвовала в заговоре против Эдуарда II.