Yorik

24 февраля 1934 года в Гранд-Пале выставил картину "Загадка Вильгельма Телля". Эта картина вызвала скандал ... среди сюрреалистов, которые в то время увлекались марксизмом – ведь одним из сюжетов картины был портрет Ленина. Андре Бретон и Ив Танги вместе с кампанией других сюрреалистов даже попытались повредить картину, но не сумели до нее дотянуться – она слишком высоко висела. На следующий день Бретон учредил нечто вроде суда над Дали, потребовав, чтобы он уничтожил эту картину (он назвал ее «контрреволюционным актом»). В противном случае Дали грозило изгнание из группы сюрреалистов. Сальвадор Дали так много говорил и писал о себе и своем творчестве, что иногда стоит просмотреть некоторые из его высказываний – они могут много рассказать нам о герое этого выпуска: "Пикассо – человек, о котором после своего отца я думаю чаще всего. Оба они, каждый по-своему, играют в моей жизни роль Вильгельма Телля. Ведь это против их авторитета я без всяких колебаний восстал еще в самом нежном отрочестве". "Если моя картина, в которой «ничего не разберешь», способна произвести скандал – то есть фурор! – разве это не значит, что я - гений? А гения сам Бог велел выставлять!" "Я не раз заявлял, что сюрреализм – это я. Даже мое имя Сальвадор, что по-испански означает "спаситель", я рассматриваю как знамение – быть спасителем современного искусства". "Единственная разница между сюрреалистами и мной состоит в том, что сюрреалист – это я". "Дон Кихот был сумасшедшим идеалистом. Я тоже безумец, но притом каталонец, и мое безумие не без коммерческой жилки". "Из тех, кто не хочет ничему подражать, ничего не выходит". Иногда высказывания Дали носят более глубокий характер: "Как вы хотите понять мои картины, когда я сам, который их создаю, их тоже не понимаю. Факт, что в тот момент, когда пишу, не понимаю моих картин, не означает, что эти картины не имеют никакого смысла, напротив, их смысл настолько глубок, сложен, связан, непроизволен, что ускользает от простого логического анализа". Большой интерес представляет высказывание Дали о Лорке, с которым он был очень дружен: "Всякого рода красные, полукрасные, розовые и даже сиреневые, ничем не рискуя, развернули в связи со смертью Лорки постыдную демагогическую пропаганду, прибегая к гнуснейшему шантажу. Они пытались, и поныне не оставляют попыток, сделать из него политического героя. Но я, кто был самым близким его другом, могу поклясться перед Богом и историей, что Лорка, поэт до мозга костей, остается самым аполитичным существом из всех, кого мне довелось знать. Просто он оказался искупительной жертвой личных, сверхличных, местных страстей, а главное – пал безвинной добычей того всемогущего, судорожного, вселенского хаоса, который назывался гражданской войной в Испании". Вот Сальвадор Дали беседует с американским искусствоведом Селдоном Родманом, который пытается уколоть художника. Родман: "Мне кажется, что Вы все время искажаете. Вы берете ногу или ложку и вытягиваете их до крайних пределов; Вы берете лицо..." Дали: "Нет, нет, извините, очень жаль, но это не искажение". Родман: "Вы вставляете ящики стола в чей-нибудь желудок..." Дали: "Нет, это совершенно не искажение". Родман: "Что же это?" Дали: "Когда я создаю мягкие часы, ногу километровой длины, я копирую самым честным и фотографическим образом одно из моих видений".

Известный русский журналист либерального толка Василий Петрович Боткин (1811-1869) в период 1843-1846 годов много путешествовал по Европе, а в 1845 году совершил многомесячную поездку по Испании. Результатом этого путешествия явился ряд очерков об этой стране, опубликованных в журнале “Современник”, которые потом были изданы в виде книги с названием “Письма об Испании” и переизданы издательством “Наука” в 1976 году в серии “Литературные памятники”. Про Боткинские бараки в Петербурге слышали? Так вот, Василий Петрович Боткин, член многолюдного клана Боткиных, был старшим братом знаменитого медика Сергея Петровича Боткина (1832-1889). Ну, это так, к сведению, мысли вслух. В.П. Боткин просто прокатился по Испании и записал свои впечатления об увиденном и услышанном в этой стране. Он не вращался ни в высшем свете, ни в мире артистической или художественной богемы. Нет, это был обычный путешественник вроде меня или вас, уважаемые читатели, но с цепким взглядом журналиста и хорошим пером. Один из первых русских путешественников в Испании. Он описывал то, что было интересно ему самому, и оказывается, что среди его интересов особенное место занимают местные женщины, то есть испанки. Следует заметить, что практически никто из путешественников в своих путевых очерках не уделял столько внимания женщинам тех стран, по которым они проезжали, и Василий Петрович Боткин составляет счастливое исключение. Жаль, что он так подробно описал только Испанию. Из его книги я выбрал только те фрагменты, в которых он описывает свои впечатления об испанских женщинах в краях, по которым он проезжал. Начинает Боткин с Мадрида, что довольно странно для путешественника XIX века. Ведь он же не прилетел туда на самолёте, прямо в Мадрид, а приехал на перекладных из Франции, но практически никаких впечатлений об Испании до Мадрида вы в книге не найдёте. В приводимых далее обширных цитатах я позволил себе только чуть подправить орфографию В.П. Боткина. Так, например, он везде пишет “Мадрит” и “мадритский”, а я позволил себе переменить эти термины на современный лад - “Мадрид” и “мадридский”. На всякий случай я исправил некоторые окончания на современный лад. И всё. Ну, что ж, дамы и господа, начинаем! Начинает Боткин со скромного замечания: "В мадридских кофейных видно несравненно более женщин, нежели в кофейных Парижа. Особенно вечером — решительно все столы заняты одними женщинами". Позволю себе прервать описание Боткина и заметить, что известный французский писатель Теофиль Готье (1811-1872), который был ровесником Боткина, двумя годами ранее, в 1843 году, проехал по Испании и опубликовал книгу своих впечатлений. Он тоже пишет: "В кафе Мадрида женщин больше, чем в Париже, и они курят папиросы и даже сигары из Гаваны". Последнее утверждение Готье было на веру принято многими в России, что очень возмущало испанцев, побывавших в России. Испанский писатель (и дипломат) Хуан Валера (1824-1905) в составе дипломатической миссии был в Петербурге в 1854-1857 годах и с возмущением писал маркизу де Вальмар (Леопольдо Аугусто де Куэто, 1815-1901), своему начальнику в Мадриде: "Много людей умных, между прочим, воображает себе, что все испанские женщины курят, тогда как, наоборот, это русские [дамы] курят". В другом письме он продолжает эту же тему: "Многие русские дамы курят соломки и даже сигары длинные, как палки, и говорят, что они подражают испанкам". Однако следует заметить, что сам В.П. Боткин ничего не писал о курящих испанках. Я ещё не успел ознакомить вас, уважаемые читатели, с впечатлениями Василия Петровича, а мне хочется ещё немного отвлечься от заявленной темы и привести сопоставление русских женщин с испанками, которое было сделано тем же самым Хуаном Валера: "Гораздо больше, чем золото и алмазы, дамы показывают здесь [в России] свою эрудицию и свой ум. Несомненно, что в Испании мужчины знают больше, чем в России; зато женщины этой страны на поприще знаний разбивают испанок вдребезги. Боже мой! Сколько вещей они знают. Здесь есть девушка, говорящая на шести или семи языках, способная переводить с них и рассуждать не только о романах и стихах, а о религии, о метафизике, о гигиене, о педагогике и даже о растворении камней в мочевом пузыре, если представляется случай". Но вернёмся вместе с Боткиным в Мадрид: "После Puerta del Sol самое интересное место в Мадриде есть его загородное гулянье, Prado: широкое шоссе, по обеим сторонам которого идут аллеи каштанов; но деревья так бедны, что под ними невозможно укрыться от солнечного жару. Prado есть место свидания всего лучшего общества Мадрида. Тут прогуливаются, раскланиваются, представляют своих друзей, говорят, курят; сюда надобно ходить смотреть на мадридских красавиц... Женщины высшего света иногда катаются в колясках, иногда прогуливаются пешком, рядом с manólas (мадридскими гризетками), чиновницами и куртизанками, которые играют на Prado не последнюю роль". Однако о мадридских женщинах Боткин был не самого высокого мнения: "Собственно мадридские женщины некрасивы; если меня поражало прекрасное лицо и особенная грация в походке, они большею частью принадлежали андалузкам или валенсиянкам, по уверению моих приятелей. И потом, увы!, французские моды, el estilo de París [парижский вкус] свели с ума мадритянок до того, что убили в них всякий эстетический инстинкт в одежде: шляпка начинает у них сменять мантильи". С этим мнением Боткина согласен и французский писатель Проспер Мериме (1803-1870), который писал своему приятелю Сергею Александровичу Соболевскому (1803-1870) в августе 1849 года: "Вы правы, что Испания испорчена тем, что там ввели в моду шляпы и изгнали монахов". Боткин пишет целую оду уходящей мантилье: "Мантилья, сквозь которую так очаровательно просвечивает могучая чёрная с синью коса, мантилья, которая, слегка прикрывая свежие цветы на левой стороне головки, прозрачно падает на открытые грудь и руки, — увы! эта чудесная мантилья оставляется для убора, придуманного для безволосых старух. Вы не можете представить себе, как печально видеть эти матовые, горячо-бледные лица, эти яркие физиономии заключенными в ужасные шляпки “по парижской моде” (al estilo de París)! Я был бы, конечно, равнодушнее к ним, если бы они не показывались возле мантильи". Чтобы читатели лучше поняли его возмущение, Боткин даже сравнивает одеяния современных испанок с одеждой российских провинциальных барынь: "Вы знаете великолепный эффект, производимый на московских гуляньях костюмами провинциальных барынь и русских купчих; но там безвкусие костюма гармонирует, по крайней мере, с неподвижностью физиономий, тупостью черт или лимфатическою тучностью, а здесь под этою противною шляпкою блестят огненные глаза, и матовая, прозрачная, свежая бледность лица исполнена такой сверкающей игры. Многие носят мантилью сверх шали!! Национальная короткая basquina (юбка), которая выказывала изящные ножки, сменилась длинным французским платьем". Я понимаю весь ужас, охвативший бедного Василия Петровича, и разделяю его негодование. А вы, уважаемые читатели? Мало того, что испанки отказываются от мантильи, так ещё и с цветовой гаммой у них что-то не так: "Любимый испанский цвет — чёрный — оставляется для каких-то дурных пёстрых цветов". Но есть одна вещица, без которой немыслимо существование испанских женщин: "Слава Богу, что они хоть сберегли свой национальный abanico (веер). Веер решительно никогда не выходит у них из рук, у самой бедной крестьянки, как у королевы, и искусство владеть им дано только испанкам. На Прадо, в театре, в церкви постоянно слышится шум и щелканье вееров; они кланяются ими, приветствуют, делают знаки, наконец, говорят ими, потому что меня уверяли, что женщина может сказать веером всё, что захочет". Возвращаясь к цветовой гамме, В.П. Боткин отмечает: "В этом пламенном климате, словно по какому-то женскому капризу, чёрный цвет есть единственный цвет национального женского костюма. Если встречаешь толпу женщин, одетых со всем испанским изяществом, то непременно андалузки. Эти чёрные, иногда белые покрывала на головах, падающие на плечи и руки, молодым придают вид каких-то фантастических монахинь, волнуемых светскими страстями, старым — вид древних прорицательниц. Да, я должен сказать ещё, что здесь рука об руку могут идти муж с женою или брат с сестрой — для прочих это считается неприличным". Помимо общих впечатлений об Испании, Боткин иногда делает и мимолётные зарисовки испанской жизни. Вот одна из них: "...Вот пробираются две красивые manólas."А куда идут эти королевы?" - кричат им несколько молодых погонщиков мулов. "Туда, где бы вас не видно было", — отвечают они со смехом, кокетливо поправляя на головах своих цветы, несколько помятые небрежно накинутою тафтяною мантильею. "Не нужен ли мужчина в провожатые?" "Так такие-то все мужчины в вашей земле? Христос, какой страх!" "Qué salero!" - раздалось в толпе вослед весёлым manólas. Слово salero от sal (соль) непереводимо. Это самое лестное выражение, каким только мужчина может похвалить женщину. Оно выражает вместе и грацию, и ловкость, и удаль, и то, что парижане называют chic". Описав свои первые впечатления от испанок, Василий Петрович неизбежно приходит к сравнению местных барышень с француженками: "На меня особенно приятно действует здесь естественность женщин. Вам, может быть, эти слова покажутся неясными, но чтоб понять их, надобно долго жить в Париже, где женщина искусственна с головы до ног. Правда, что француженки очень грациозны, но правда также и то, что большею частью эта грация — изученная. Разумеется, везде есть натуры, так сказать, счастливые, потому что естественная грация — своего рода талант; ей нельзя выучиться: с нею надобно родиться. Испанки не грациозны в смысле французском, но они естественны, и надо также признаться, что естественность эта сначала жестко поражает глаза, привыкшие к тонкой французской жеманности. Только в этом отношении между итальянками и испанками есть сходство. Испанка не обдумывает ни манер своих, ни походки: они у нее прямо и смело выходят из ее природы, и хоть часто отрывисты, резки, но зато живы, оригинальны, выразительны и пленительно просты. Француженка — кокетка по природе, умеет с удивительным искусством выставить всё, что в ней есть красивого; она глубоко изучила все позы, все движения; это воин страшно вооружённый, бдительный и лукавый". Подобное сравнение несомненно было вызвано недавними событиями в личной жизни Василия Петровича. В 1843 году он познакомился с французской модисткой Арманс Рульяр и женился на ней вопреки воле своего отца. На решение Боткина жениться на бедной модистке сильное влияние оказали его друзья, Герцен и Белинский. Брак оказался крайне неудачным и распался уже через три месяца. После развода Арманс Александровна Боткина (она оставила фамилию мужа) вернулась в Москву, и в 1846 или 1847 году вытребовала у Василия Петровича алименты. В 1853 году мадам Боткина вернулась в Париж, где родила сына Леона Александра Боткина (1853-1883). Имя отца ребёнка осталось неизвестным, но это точно не был Василий Петрович.

От правления Гёзы до Иштвана (Стефана) I Впрочем, сам князь Гёза не был таким уж примерным христианином. Он был груб, резок, нетерпим и продолжал не слишком тайно поклоняться прежним языческим богам; он даже после крещения держал при себе, помимо Шаролт, ещё нескольких жён. Католические священники предпочитали пока смотреть сквозь пальцы на поведение князя Гёзы, так как большинство населения страны всё ещё оставались язычниками, а сам Гёза на упреки католических миссионеров простодушно отвечал, что он "достаточно богат и могущественен, чтобы приносить жертвы как старым богам, так и новому богу". Отстаивая свою независимость и самостоятельность, князь Гёза в 973 году не поехал на имперский совет в Кведлинбурге, а лишь послал туда своих полномочных представителей, хотя правители Польши, Дании и Чехии там присутствовали и принесли оммаж императору. Гёза же сослался на сложную обстановку в стране из-за постоянных мятежей местных правителей, но его послы заключили мир как с Оттоном I, так и подтвердили его с новым императором Оттоном II, и обязались от имени своего князя не нападать на германские земли. А Гёза действительно был в очень сложном положении, так как к моменту его провозглашения князем большинство венгерских вождей ещё были язычниками (как, впрочем, и он сам) и не признавали его права на верховную власть. Сопротивление мелких правителей Гёза сумел подавить силой, с помощью своей армии, в которую помимо венгерских всадников, оставшихся без работы из-за прекращения набегов на соседние земли, входили также тяжеловооружённые немецкие рыцари, которых удалось привлечь на свою сторону после заключения мира с императором. С врагами и с не желающими подчиняться его власти князь Гёза обходился очень сурово, за что и получил прозвище “Кровавые руки”. Но порядок в стране был наведён. Мелкие очаги сопротивления верховной власти вспыхивали на территории Венгрии почти всё время правления Гёзы, но с ними удавалось довольно легко справиться. Подавляя сопротивление оппозиционных вождей, Гёза вводил на подконтрольных ему территориях различные налоги и сборы, которые и составляли теперь основную часть государственной (великокняжеской) казны. Нет, совсем от набегов на соседей венгры не смогли отказаться, так что в 983 году князь Гёза со своей армией отхватил у немцев часть Австрии, и удерживал этот кусочек целых восемь лет. Но это так, мелочи. Однако в стране оставались ещё три могущественных князя, с которыми Гёзе необходимо было считаться. Дьюла-младший, правивший в Трансильвании, был родным братом Шаролт и против родственника не возникал; впрочем, особой помощи ему он не оказывал. Коппань, правивший в Шомоди, был дядей Гёзы, и по старому языческому обычаю именно он должен был быть провозглашён правителем Венгрии, но армия предпочла Гёзу, и Коппань на время ушёл в тень, ограничившись расширением своих полномочий на Бихар. Если и были вооружённые столкновения между Гёзой и Коппанем, то мне об этом ничего не известно. Третий князь, Айтонь, сидел в своей столице Марошваре и получал долю с транзитной торговли солью, поступавшей с территории современной Румынии. Это приносило Айтоню огромные доходы, и он предпочитал не вмешиваться в межплеменные раздоры – лишь бы его не трогали. Дьюла-младший и Айтонь в своё время были крещены византийскими миссионерами, а Коппань до самой своей смерти оставался язычником. Правда, христианство двух первых князей носило примерно такой же характер, как и у Гёзы: в одном из источников сообщается, например, что у Айтоня было семь жён. Гёза с самого начала своего правления стал ориентироваться на запад, сам принял католичество и стал поддерживать деятельность католических миссионеров, в том числе и на территориях вышеупомянутых князей. Как я уже говорил, венгерская традиция относит крещение Гёзы к воздействию его жены Шаролт, которая вообще оказывала очень сильное влияние на мужа и на государственные дела. Это была решительная и целеустремлённая женщина, которая также была непрочь и выпить. Бруно Кверфуртский (970-1009) примерно в 1004-1006 годах проповедовал средин венгров, которые ещё оставались язычниками, и так отзывался о деятельности Шаролт (с ней лично он не встречался): "В те дни он [св. Адальберт] послал [письмо] Великому Князю мадьяр или, скорее, его жене, которая держала всю страну в своей власти поистине мужскою рукой, и которая управляла всем, что принадлежало её мужу... Христианская вера стала распространяться под её началом, но искажённая вера перемешалась с язычеством, и это праздное, вялое христианство стало со временем хуже варварства". Следует иметь в виду, что св. Адальберт (Войтех, 955-997) был в Венгрии в 996 году очень непродолжительное время, так что к этой информации следует относиться с осторожностью, так как она основана на слухах и сплетнях. Удержав государство от распада, Гёза попытался ослабить напряжение на внешних границах Венгрии путем заключения союзов с соседними государствами. Чаще всего подобные союзы в то время заключались путём браков, и Гёза с Шаролт пошли этим же путём. Их старшая дочь Юдит была в 985 году выдана замуж за будущего польского князя и короля Болеслава I Храброго (967-1025), но этот брак оказался очень непродолжительным. Поговаривали, что Юдит помогли отойти в иной мир. По другим сведениям, Юдит сбежала от своего мужа и вернулась в Венгрию. Во всяком случае, это довольно тёмная история. Однако Безприм (987-1032, князь Польши 1031-1032), нелюбимый сын Болеслава I, большинством историков признаётся сыном этой Юдит. Вторая дочь, Маргарита, была вскоре выдана за Гавриила Радомира (?-1015), сына болгарского царя Самуила (950?-1014, царь с 980) и наследника престола. Ей пришлось очень несладко при болгарском дворе, её невзлюбил царь Самуил и удалил её от двора во время беременности. Считается, что Пётр II Делян был сыном Маргариты и Гавриила Радомира. Но это уже другая история. Больше повезло Гизеле (или Жизели), которую выдали замуж за Оттоне Орсеоло (992-1032, дож Венеции в 1009-1029 гг.), сына дожа Пьетро II Орсеоло (961-1009, дож с 990). От этого брака в 1011 году родился Петер Орсеоло, позднее ставший вторым королём Венгрии. Однако часть историков полагает, что Гизела была женой Шамуэля Абы (Соломон Аба, 990-1044, король Венгрии 1041-1044), а за Оттоне Орсеоло была выдана другая дочь Гёзы – Мария (Шарлота или Илона?). Путаница с дочерьми Гёзы, конечно, получается изрядная, но важно (и считается достоверным) то обстоятельство, что и Шамуэль Аба и Оттоне Орсеоло были женаты на сёстрах короля Стефана I; ведь в противном случае они не могли бы претендовать на венгерскую корону. Но это мы забежали немного вперёд. Младший брат князя Гёзы, князь Михай (955-997) был женат на Адельгейде, сестре или дочери польского князя Мешко I Пяста (930-992) и правил на территории, включавшей в себя Эстергом, часть Моравии и южной Польши. На всякий случай сообщу, что у них тоже были дети мужеского пола. Получается, что я очертил круг основных действующих лиц венгерской истории на ближайшее описываемое будущее. Однако, я пока всё больше говорил о дочерях князя Гёзы, но его главным достижением (для Венгрии, разумеется) стало рождение сына Вайка (975-1038), который при крещении получил имя Иштван (Istvan). Нам он более известен как Стефан (Stephanus), но это лишь латинизированая версия венгерского имени. Если в личной жизни, да и в некоторых других вопросах, князь Гёза не всегда поступал по-христиански, то в вопросе о будущей передаче верховной власти в стране он проявил себя как настоящий христианский правитель. Ещё при жизни он объявил Иштвана своим наследником, тем самым окончательно порывая со старинной племенной традицией передачи власти старшему в роде. А старшим в роде Арпадов был уже упомянутый выше князь Коппань, который надеялся захватить власть после смерти Гёзы, но пока терпеливо ждал. В 995 году Гёза женил Иштвана на Гизеле (985-1065), дочери баварского герцога Генриха II Строптивого (951-995), но, к сожалению, сыновья от этого брака не пережили своего отца. Своей брачной политикой князь Гёза добился того, что к моменту своей смерти на границах Венгрии не было явных врагов, так как он сумел наладить отношения почти со всеми соседями. Умер князь Гёза в 997 году, и он был первым правителем Венгрии, которого похоронили по христианскому обряду. Новым великим князем Венгрии был сразу же провозглашён Иштван, но не всем венгерским князьям понравилась эта идея. Резко против провозглашения Иштвана верховным правителем выступил Коппань, который считал, что по старинному обычаю именно он должен стать великим князем. Его поддержали, в основном, те дружинники, которые ещё оставались верны богам предков, то есть язычники. Коппань объявил, что по старинному обычаю он собирается жениться на Шаролт, жене скончавшегося правителя, и со своим войском двинулся к Веспрему, где Иштван спешно собирал армию.