Yorik

Знамение Дионисию О Дионисии, сыне Гермократа, будущем тиране Дионисии Старшем, рассказывают следующую историю. Однажды он верхом переправлялся через реку, и его конь увяз в глине. Дионисий бросил коня, которого считал уже потерянным, и перебрался на другой берег. Тут он услышал ржание коня, который сумел освободиться и последовал за своим хозяином. Дионисий протянул руку к его гриве, но тут на неё опустился рой пчёл. Предсказатели сказали, что такое знамение указывает на единодержавное правление. Благодетельный Борей Когда Дионисий Старший двинул против Фурий большой флот с тяжеловооруженными воинами, налетел северный ветер и разбил большинство кораблей. В благодарность за свое спасение жители Фурий принесли Борею жертвы, постановили считать согражданином, выделили ему дом с участком земли и стали ежегодно справлять в его честь праздник. Борею также присвоили прозвище "Благодетель". Кому Гомер... Спартанский царь Клеомен говорил, что Гомер – поэт для лакедемонян, так как зовет к оружию, а Гесиод – поэт илотов, так как приглашает обрабатывать землю. Пострадавшие от собственных законов Ликург ввел закон, запрещавший женщинам отправляться на Элевсинские мистерии в повозках, запряженных парой лошадей. Нарушившая этот закон приговаривалась к большому штрафу. Первой нарушила этот закон жена самого Ликурга, и её обязали уплатить штраф. Закон Перикла признавал афинским гражданином только того человека, оба родителя которого были афинскими гражданами. Вскоре после этого погибли оба сына Перикла, а в живых остался только его незаконнорожденный сын по имени Перикл. Афинянин Клисфен ввел такую меру наказания, как остракизм (изгнание), и был первым к нему приговорен. Обиженный Фемистокл Когда отстраненного от командования Фемистокла афиняне опять призвали к власти, он сказал: "Не одобряю людей, которые используют один и тот же сосуд как ночной горшок и как ковш для вина". Две статуи Однажды Поликлет изваял две статуи, изображавшие одно и то же. Одну он сделал по всем законам искусства, а вторую в угоду толпе он делал так: по желанию всякого, кто к нему приходил, Поликлет послушно делал изменения и поправки. Наконец, он выставил обе статуи. Одна из них вызвала всеобщее одобрение, другая же была осмеяна. Тогда Поликлет сказал: "Статую, которую вы ругаете, изваяли вы, а ту, которой восхищаетесь, – я". О венках В Древней Греции венки на пиршествах надевались после окончания трапезы в знак перехода к винопитию и, следовательно, к почитанию бога вина Диониса.

Шёл уже десятый год с тех пор, как английский король Эдуард III (1312-1377, король Англии с 1327) объявил о своих притязаниях на французскую корону и объявил войну королю Филиппу VI (1293-1350, король Франции с 1328). Это положило начало целому периоду военных столкновений между двумя странами, которые историки позднее назвали Столетней войной. Эдуарду III к этому времени удалось (в 1340 году в битве у Слёйсе [sluis]) разбить сильный французский флот и добиться господства на море, но на суше крупных военных успехов англичане не добились. Попытки некоторых крупных военных операций, таких как осады Камбрэ и Турне, закончились безрезультатно, а французский король старался избегать прямого столкновения с основными вооружёнными силами англичан. Успехи англичан на суше исчерпывались тем, что многие крупные феодалы в Гаскони и Бретани поддержали притязания Эдуарда III на французский престол, но этого удалось добиться, лишь пообещав им различные привилегии и освобождение от налогов и сборов. Но за десять лет Эдуард III истратил на войну огромные суммы денег, казна опустела и в кампанию 1346 года англичане вступили без участия немецких и фламандских наёмников. На их оплату элементарно не было средств, да и за прошлые услуги с ними расплатились не полностью. Положение Филиппа VI тоже было довольно трудным, так как бурлил юг страны, подогреваемый англичанами, англичане постоянно разоряли земли его подданных, а крупные феодалы рвались в бой с англичанами и негодовали на поведение своего короля, который уклонялся от решительного сражения. Прежде чем начать описание битвы при Креси, следует кратко изложить предшествующие события, ибо это поможет лучше понять причину поражения французов. Красочные описания походов и сражений первого периода Столетней войны можно найти у Фруассара, но к сообщениям этого хрониста следует относиться критически: ведь он был поэтом, и фантазия иногда уносила его слишком далеко. Филипп VI предполагал, что англичане в 1346 году предпримут высадку своей армии в Гаскони, где сторонники Эдуарда III одерживали верх, и англичане старались своими действиями не разубеждать французов в подобном мнении. Однако 12 июля большой английский флот начал высадку десятитысячной армии на пляжах полуострова Котантен в Нормандии недалеко от городка Сент-Вааст-ла-Уг (Saint-Vaast-la-Hougue). Французы хоть и узнали о намеченном районе высадки противника, но слишком поздно, и не успели перекинуть в Нормандию значительных сил, а местное ополчение при виде огромного английского флота попросту разбежалось. Фруассар сообщает, что во время высадки произошёл неприятный инцидент, но находчивость английского короля спасла ситуацию: "Когда королевский корабль приблизился к берегу, король, облачённый в доспех, встал двумя ногами на борт и с великим порывом спрыгнул на землю. Однако при прыжке он поскользнулся и очень тяжело упал ничком на песок, так что кровь потекла по лицу. Находившиеся рядом рыцари подняли его и сказали:“Сир, вернитесь на ваш корабль! Вам ни к чему сейчас идти вперёд и сражаться. В этой битве мы вполне управимся и без вас. То, что вы упали и столь тяжело ушиблись, нас очень тревожит. Мы видим в этом недобрый знак!” Тогда король молвил в ответ своим рыцарям: “Господа, всё как раз наоборот! Это очень хороший знак: земля страждет меня и признаёт, что я – её природный сеньор. Идёмте же вперёд, во имя Бога и Святого Георгия! Сразимся с врагами!” От такого ответа все, кто стоял поблизости, очень обрадовались и сказали между собой, что король отменно себя одобряет". Высадка французской армии продолжалась пять дней, и за это время подвижные английские отряды успели захватить и разграбить соседний порт Барфлёр (Barfleur). Эдуард III в эти дни выпустил прокламацию к “моему народу Франции”, в которой угрожал смертной казнью тем из своих людей, кто будет виноват в преступлениях против местного населения. На военном совете Эдуард III решил, что английская армия пойдёт на Руан, а затем вдоль Сены направится к Парижу. 200 кораблей из состава английского флота должны были поддерживать армию со стороны моря, а остальные корабли возвращались в Англию. У Филиппа VI, как я уже говорил, в Нормандии не было значительных сил, и он не мог быстро перебросить свои отряды в район действия английской армии. Поэтому он разослал призывы к своим союзникам с просьбой о помощи, но на их быструю реакцию рассчитывать не приходилось. Несмотря на строгий запрет Эдуарда III, путь английской армии был отмечен грабежами местного населения и дымом от многочисленных пожаров: ведь не для того отправились солдаты на войну, чтобы овечками прогуляться по полям Франции. 26 июля англичане с ходу атаковали Кан и после жестокого сражения в тот же день захватили этот богатый город. Они захватили в плен более сотни французских рыцарей и много богатых горожан, за которых можно было получить выкуп, а общие потери французов оцениваются от 2500 до 5000 человек. Англичане в этом сражении потеряли только одного рыцаря, но около 500 солдат погибли не только во время боя, но и за пять дней разграбления Кана. Однако городской замок англичанам так и не удалось захватить. Эдуард III даже и не пытался помешать своим солдатам грабить и разорять Кан, "ибо его люди, обуреваемые жаждой наживы, так рассеялись по всему городу, что собрать их было нельзя", как меланхолически замечает Фруассар. Количество награбленных сокровищ и ценностей было так велико, "что даже пажи и слуги стали настоящими богачами". Эдуард III сначала не мог сообразить, что делать с такой огромной добычей, а потом решил, что вся добыча и пленники должны быть доставлены на корабли флота и немедленно отправлены в Англию. С этой операцией блестяще справился Уильям де Клинтон, граф Хантингдон (1304-1354), который с двумя сотнями солдат и пятистами лучниками доставил всю добычу на берег, погрузил на корабли и благополучно перевёз в Англию. 31 августа английская армия двинулась дальше в сторону Руана. 2 августа в северную часть Франции вторгся английский отряд под командованием барона Хью Гастингса (Hugh de Hastings, 1310-1347) в сопровождении значительного количества фламандских ополченцев. Одновременно активизировались проанглийские силы на юго-западе Франции. Филипп VI некоторое время пребывал в растерянности, и лишь 31 августа прибыл в Руан, объявив о сборе народного ополчения на севере страны. От планов двинуться навстречу Эдуарду III он вскоре отказался, опасаясь удара с севера, и ограничился указанием об уничтожении переправ через Сену, а также на всём пути следования англичан. 7 августа англичане вышли к Сене и двинулись в сторону Парижа вдоль южного берега реки. Французская армия двигалась параллельным курсом вдоль северного берега Сены. Никаких серьёзных попыток воспрепятствовать движению англичан французы не предпринимали, ограничившись разрушением мостов через реку. 14 августа англичане неожиданно для противника навели временный деревянный мост через Сену (по сохранившимся опорам старого моста) и начали переправу на другой берег реки, легко сломив сопротивление небольшого французского отряда. В течение трёх дней вся английская армия переправилась на северный берег Сены. Затем англичане сломали свой временный мост через реку и двинулись на север, уклонившись от сражения с французами, которые предполагали дать бой противнику на полях к югу от Парижа. Филипп VI, собрав большое войско, вдруг проявил необычную для себя активность и бросился в погоню за англичанами, рассчитывая догнать англичан на берегах Соммы, и ему даже удалось на сутки опередить армию Эдуарда III, выйдя к реке 20 августа. Когда англичане на следующий день появились на берегах Соммы, то обнаружили, что переправиться на другой берег реки практически невозможно. Два уцелевших моста через реку находились в хорошо укреплённых городах Абвиле и Амьене, а немногочисленные переправы охранялись сильными отрядами французских войск. 22 августа англичане предприняли несколько попыток переправиться через Сомму, но были отброшены, понеся серьёзные потери. 23 августа французская армия покинула окрестности Амьена и двинулась в сторону англичан, но Эдуард III уже приказал своей армии уходить вдоль берега Соммы в сторону моря. Французы, естественно, преследовали англичан, полагая, что наконец сумели загнать противника в ловушку. Однако англичанам и на этот раз удалось обмануть французов и ускользнуть. Некий пленник показал англичанам переправу Бланштак, шириной около трёх километров. На вид это было непроходимое болото, но во время отлива через Бланштак на другой берег Соммы мог легко переправиться любой человек. По словам Фруассара, этим пленником был некий Гобен Агаш, который сказал Эдуарду III: "Я знаю один брод, где дважды за сутки могут пройти шеренгой сразу двенадцать человек, и при этом вода не будет им выше колен. Всё дело в морском приливе: прибывая, он так наводняет реку, что никто не может её перейти. Но когда прилив, наступающий два раза в сутки, спадает, река становится в этом месте столь мелкой, что её легко переходят верхом и пешком... Дно брода, о котором, сир, я вам говорю, покрыто галькой из белого рухляка – настолько крепкого и плотного, что по нему можно безопасно возить повозки". Агаш также посоветовал королю поторопиться, чтобы его войско оказалось у брода перед восходом солнца. Эдуард III так обрадовался полученной информации, что пообещал отпустить Агаша со всеми его товарищами и щедро наградить информатора. Кстати, король позже сдержал своё слово. Английская армия начала собираться к выступлению ещё в полночь, на рассвете тронулась в путь и на восходе солнца оказалась у брода Бланштак. Однако отлив ещё не наступил, и англичане стали собираться на берегу Соммы. Манёвры англичан не остались без внимания французов, успевших выставить заслон на другом берегу Соммы из 500 латников и 3000 пехотинцев. Командовал этим отрядом Годемар дю Фэ (du Fay, 1282-1350), который выстроил своих воинов в три линии.

Война с Митридатом: осада Пирея и Афин Сулла прекрасно осознавал, что во время его отсутствия в Риме опять начнутся смуты; он лишь не мог себе представить их масштаба. Однако о событиях в Риме, которые произошли во время Митридатовой войны, мы поговорим перед описанием возвращения Суллы, который спешил на Восток за новой славой. Кроме того, за время победоносной войны [а в этом Сулла не сомневался!] он хотел покрепче привязать к себе армию. Понтийский царь Митридат за последнее время стал очень опасным соперником: он не только отнял у римлян их новую провинцию Азия, но ещё захватил Вифинию и Каппадокию, изгнав их царей, и уже вёл успешные операции по захвату греческих территорий и Архипелага. Греки, в основном, благосклонно относились к Митридату, и его военачальники присоединяли одну часть Греции за другой. Только Родос оказал сопротивление и сумел отразить нападение Митридата. Дальнейшее продвижение понтийских сил на запад римляне сумели только в Македонии, где они нанесли полководцам Митридата несколько поражений, но добиться перелома в ходе войны с царём Понта они не сумели. Претором в Македонии был Гай Сентий Сатурнин, который поручил ведение боевых действий против понтийцев своему легату Квинту Брутию Суре, но сил у римлян было маловато. Весной 87 года до Р.Х. армия Суллы (5 или 6 легионов) начала переправляться через Адриатическое море и высаживаться на сушу в районе Диррахий-Аполлония. Авангардом римской армии командовал Луций Лициний Лукулл, который от имени своего командующего приказал Суре возвращаться в Македонию, так как войну с Митридатом должен вести Сулла. Фессалия и Этолия оставались верными Риму, так что Сулла свободно в этих областях собирал средства для ведения войны и привлекал союзные контингенты. С приближением римской армии те города, которые уже признали власть Митридата, сразу же переходили на сторону римлян, так что сначала серьёзных столкновений с противником у Суллы не было, и ему легко удалось установить контроль над всем Пелопоннесом и Беотией. Но вот с Афинами ему пришлось повозиться. Обороной Афин руководил местный тиранн Аристион, а в Пирее укрылся полководец Митридата Архелай со значительными силами. Пирей был окружён прочными стенами высотой около 18 метров, которые построил ещё Перикл. Сулла часть своих войск направил к Афинам, а сам постарался захватить Пирей. Однако первые попытки взобраться на такие высокие стены оказались неудачными, так как осаждённые легко отбрасывали или ломали осадные лестницы и забрасывали римлян камнями. Попытки взять Афины с Пиреем голодом были обречены на провал, так как на море господствовал флот Митридата. Пришлось Сулле приступать к регулярной осаде городов. Длинные стены, соединявшие Афины с Пиреем, к этому времени сильно обветшали, и их останки пошли на строительство насыпи для осадных машин, которые строились в Элевсине и Мегарах. Металл для этих машин доставлялся из Фив, а дерево Сулла добыл, приказав вырубить рощи Академии и Ликея. Эллада была в шоке от такого варварства, но полководцу была нужна древесина. Ситуация для Суллы осложнилась ещё и тем, что в Риме верх окончательно взяли его враги Цинна с Марием, которые объявили Суллу вне закона. В такой ситуации Сулла не мог надеяться на получение денег и подкреплений из Италии, но в своей армии он был уверен. Средства для ведения войны Сулла также добыл простым и действенным способом: он приказал конфисковать сокровища различных греческих храмов, в том числе таких знаменитых, как храм Зевса Олимпийского, храм Аполлона в Дельфах и храм Асклепия в Эпидавре. Правда, Сулла пообещал вернуть всё изъятое, но серебро и золото он велел принимать по весу, чтобы вернуть такое же количество драгоценных металлов, но произведения искусства при этом погибали безвозвратно. Насыпь вокруг стен Пирея неуклонно росла, и Архелай приказал установить на крепостных стенах деревянные башни наподобие осадных, чтобы с них мешать осадным работам. Всё это время к Архелаю морем прибывали подкрепления, и вскоре его силы уже стали превышать по численности армию Суллы. Пока же Архелай был очень осторожен в своих действиях, но всё же изредка предпринимал вылазки за крепостные стены, чтобы мешать осадным работам римлян. Однако Сулла заслал в Пирей несколько разведчиков, которые под видом рабов сновали по всему Пирею и вынюхивали все новости о приготовлениях Архелая, а по ночам пращами перекидывали камешки с привязанными к ним донесениями на сторону римлян. Поэтому Сулла был в курсе всех этих “внезапных” вылазок воинов Архелая. Однажды Архелай спланировал хитрую атаку на римлян: его пехотинцы должны были атаковать римских солдат, строивших насыпь; после начала боя два отряда понтийской конницы должны были из Пирея с двух сторона атаковать и разгромить основные силы римлян и их лагерь. Сулла вовремя узнал об этих приготовлениях понтийцев, его солдаты были готовы к атаке неприятеля и наголову разгромили противника. Войско Архелая было наголову разбито, и только досадная случайность не позволила римлянам ворваться в Пирей. С этих пор Архелай стал ещё более осторожным и на новую атаку решился только тогда, когда его силы стали значительно превышать численность римлян. К этому времени высота римской насыпи почти сравнялась с высотой стен Пирея. Вскоре можно было ожидать выдвижения римских осадных машин на насыпь, так что Архелай решился дать настоящее сражение римлянам, тем более что он получил морем значительные подкрепления. Часть своей пехоты Архелай разместил вдоль крепостной стены, а сверху их прикрывали подразделения лучников и пращников. Это оборонительное подразделение должно было в удобный момент нанести удар по римскому флангу. Другую часть своей пехоты Архелай разместил внутри крепостных стен и вооружил их факелами; эти солдаты должны были поджечь римские осадные машины и сооружения, когда они станут доступны после атаки основных сил понтийцев. Сражение оказалось достаточно упорным и продолжительным. Атака понтийцев не увенчалась успехом, так как римляне упорно держали строй и сохраняли свои позиции. Через некоторое время понтийцы выдохлись и начали отступать; пришлось Архелаю самому вступать в бой, останавливать беглецов и вести их в новую атаку на римлян. Теперь уже дрогнули римляне, и только стойкость и мужество легата Луция Лициния Мурены позволили римлянам не отступить после атаки понтийцев. Перелом в сражении наступил, когда в бой неожиданно вступили солдаты вспомогательных войск. Их Сулла в своё время наказал за трусость и вывел из состава боевых частей. Эти солдаты возвращались со строительных работ и увидели, что понтийцы наседают на римлян. Они спешно вооружились и с ходу атаковали понтийцев, нанеся им фланговый удар. Понтийцы в панике бежали к Пирею, чтобы укрыться за мощными крепостными стенами, и тщетно Архелай пытался их остановить. Во время этой паники было убито более двух тысяч понтийцев, а сам Архелай оказался отрезанным от крепостных ворот, которые к тому же уже закрылись. Только с помощью верёвок, спущенных со стен крепости, понтийцам удалось спасти своего командующего, втащив его наверх. Да, римляне победили в этом сражении, обрели уверенность в своих силах, но и только. Сулла раздал награды, а с проштрафившихся в прошлом солдат он снял все позорные санкции за их решающий вклад в победу. Однако обе стороны сделали свои выводы из этого сражения: Сулла понял, что без господства на море ему Пирей не взять, не говоря уже о дальнейшей борьбе с Митридатом; Архелай же убедился в том, что одного только численного превосходства для победы над Суллой мало. Сулла прекрасно понимал, что из Италии он кораблей не получит, и обратился за помощью к родосцам, которые отразили нападение Митридата. Однако с Родоса пришёл вежливый отказ: его жители сохраняли преданность Риму, но не рисковали выводить свои корабли в открытое море, где господствовал флот Митридата. Тогда Сулла отправил Лукулла в Восточное Средиземноморье с задачей собрать с помощью союзных государств достаточно мощный флот. Среди зимы Лукулл на шести легких судах вышел в море и легко ускользнул от стороживших Архипелаг кораблей Митридата, так как в это время года навигация на Средиземном море обычно прекращалась, и понтийцы ослабили свою бдительность. Лукулл сумел добраться до Крита, который выразил свою поддержку римлянам и согласился выделить значительное количество кораблей. Затем Лукулл отправился в союзную Кирену, что в Северной Африке, но по дороге ему пришлось столкнуться с кораблями Митридата. Потеряв несколько кораблей, Лукулл бежал в Александрию, где был ласково встречен царём Египта Птолемеем IX. Лукулл на некоторое время застрял в Египте, так как Птолемей IX не собирался оказывать помощь римлянам и пытался замаскировать свою позицию пышным приёмом, который он оказывал римскому посланнику. Оставим пока Лукулла в Александрии и вернёмся в Грецию, где Сулла на зимний период переместил основной лагерь своих сил в район Элевсина и укрепил его глубоким рвом для защиты от конных атак противника. Новый, 86 год, начался для римлян довольно удачно, так как Сулла своевременно получил информацию от своих лазутчиков из Пирея и сумел перехватить большой конвой с продовольствием, который Архелай отправил голодающим Афинам. Одновременно легат Луций Мунаций Планк нанёс понтийцам поражение в бою возле Кирены, что на Эвбее, перебив около полутора тысяч солдат и захватив множество пленных. Планк и сам отличился в этом сражении, ранив понтийского военачальника некоего Неоптолема.

Отчего Париж не восстал против Коммуны? – Роль и значение центрального комитета. – Официальный журнал Коммуны. – Переписка с главным штабом немецкой армии. – Рабочие общества. – Республиканский календарь и красное знамя. – Комиссии или министерства Коммуны. – Тьер в роли правителя Франции. – Заседания Национального собрания в версальском театре. – Протест парижских газет. – Бегство Жирардена в Версаль. – Парижские мэры в Национальном собрании. – Торжество провозглашения Коммуны. – Сражение 2-го апреля. – Бюллетени обеих сторон. – Сражение 3-го апреля. – Густав Флуранс, его жизнь и трагическая кончина. – Взятие Шатильона. – Генерал Клюзере. – Декреты Коммуны. – Террористические меры. – Страсть к галунам. – Отставка четырёх членов Национального собрания. – Генералы Бийо и Галифе. – Аресты в Париже. – Съеденная рукопись. – Попытки примирения. – Коммунистические движения во Франции. – Роль Тьера в 1871 году и его характеристика в прошедшем. – Шаткость его убеждений и ретроградные наклонности. – Властолюбие страсть командования войсками. – Генерал Винуа. – Назначение МакМагона главнокомандующим версальской армией. – Маленькие причины, мешающие великим подвигам. – Монархические тенденции версальского собрания. Париж нередко упрекали в том, что при двухмиллионном населении он не протестовал против захвата власти горстью инсургентов и не произвёл контрреволюцию в пользу законного правительства, а покорно подчинился всем предписаниям Коммуны. Но, не говоря уже о том, что в Париже не было ни центра, ни учреждения, в которых энергические люди могли бы сойтись для переговоров о том, что должно предпринять, не надо забывать, что у Коммуны, для исполнения её предписаний, было под рукою более 200.000 национальной гвардии, хорошо вооружённой и озлобленной против версальского правительства, - а против такой дисциплинированной силы, что могли сделать протесты отдельных лиц? Центральный комитет передал свою власть Коммуне, но продолжал существовать, руководил всеми её действиями и заведовал преимущественно военными делами; так, он уничтожил военные суды, но потом вскоре восстановил их, уничтожил конскрипцию [рекрутский набор], но вскоре затем предписал род поголовного вооружения народа. В официальном журнале Коммуны комитет осыпал упрёками тех, кто заключил мир с неприятелем, но в то же время объявил, что твёрдо решил выполнять условия мира. В том же журнале комитет снимал с себя ответственность в убийстве генералов Леконта и Клемана Тома. Он сожалел об этих убийствах, но в то же время обвинял Леконта в том, что тот четыре раза приказывал стрелять в толпу, где были женщины и дети, а генерала Тома – в том, что он снимал планы монмартрских баррикад. А так как законы войны не допускают ни шпионства, ни убийства безоружных, то казнь генералов была делом народного правосудия. Много силы придало центральному комитету признание его прусскими военноначальниками. Управляющий императорской квартирой, командир 3-го армейского корпуса, генерал-майор Шлотгейм уведомлял из Компьена парижского коменданта, что "немецкие войска, занимающие северные и восточные форты Парижа, также как правый берег Сены, получили приказание сохранить дружеское и пассивное положение до тех пор, пока события в Париже не примут по отношению к немецким армиям враждебного характера и удержатся в формах, предписанных мирными переговорами; если же события примут враждебный характер, то с городом Парижем будет поступлено, как с врагом". Этот документ официальная газета коммуны напечатала огромными буквами, изменив в нём только “нейтральное” положение пруссаков на “дружеское”, что, конечно, не одно и то же. Поль Бруссе, делегат центрального комитета, заведующий внешними делами, поспешил отвечать прусскому генералу, что "революция в Париже, произведённая центральным комитетом, имеет существенно муниципальный характер и ни в каком отношении не враждебна немецким армиям. Что же касается до переговоров о мире, вотированных бордосским собранием, комитет не входит в их оценку". Передав власть Коммуне, центральный комитет продолжал тайно внушать ей самые крайние решения до последнего дня её владычества. 26-го марта в официальной газете были помещены два документа международной ассоциации рабочих и федерального совета парижских секций. Из статей этих ясно видно, что рабочие общества намерены были завладеть движением и направить его исключительно в свою пользу, в видах преобладания рабочих классов над всеми прочими. Устроившись в ратуше, Коммуна объявила благодарность от имени отечества национальной гвардии и центральному комитету. Коммуна попробовала вернуться к республиканскому календарю, назначив своё первое заседание 8-го жерминаля, но вскоре сама отказалась от этого счисления. В то же время она отвергла трёхцветное знамя и приняла красное, под странным предлогом, что и орифламма была также красного цвета. 31-го марта Коммуна объявила, что нельзя быть в одно время членом Коммуны и депутатом версальского собрания, но что в Коммуну могут быть допущены и иностранцы. Она разрешила также жильцам не платить домовладельцам за квартиру с октября 1870 года и запрещала исполнять какие-либо приказания, исходящие от версальского правительства. Все эти меры сопровождались громкими и оскорбительными фразами против версальцев, "начавших подлым образом душить за горло граждан, хотевших обесчестить их, навязав им короля". Во главе учреждённых Коммуной комиссий: исполнительной, финансовой, военной, судебной, продовольственной, рабочей, общественной безопасности и внешних сношений – стали лица никому не известные и оказавшиеся гораздо ниже того положения, в которое они были поставлены обстоятельствами. Вообще, несчастье Франции того времени заключалось в том, что в ней было очень мало сколько-нибудь замечательных лиц между всеми классами общества. За периодом организации Коммуны следовал период её деятельности. Соперничество двух правительств должно было решиться борьбою между ними. В Версале начали скоро готовиться к нападению на восставший город. Тьер собирал вокруг себя всякий день своих министров. Он составлял с генералом Винуа планы для осады столицы, и был очень доволен тем, что на него палата возлагала надежду снова властвовать над Парижем. Он чувствовал, что управляет всем, а это было для него всего дороже: он управлял бы даже на вулкане. Деятельность его была изумительна, особенно в такие преклонные лета. Работая с самого раннего утра, он принимал беспрестанно всех и говорил больше тех, кто являлся сообщить ему какие-либо известия. Между министрами его было мало согласия: одни склонялись к уступкам, другие – к решительным мерам против Парижа; к последним принадлежал министр внутренних дел Пикар и сенский префект Жюль Ферри, повторявший, что если бы ему дали триста человек, он не вышел бы 18-го марта из ратуши. Тьер отвечал ему на это, что лучший и вполне удавшийся план в подобном случае выполнен был в 1848 году в Вене генералом Виндишгрецом: он оставил в руках инсургентов столицу Австрии, а потом, собрав необходимые силы, занял её обратно. Но чтобы взять Париж, нужна была значительная армия, а на основании условий перемирия, Франция не могла иметь более 40.000 армии. Надо было войти в переговоры с немецким главным штабом об увеличении этого числа до 80.000. Немцы решили благосклонно прибавить ещё 20.000. таким образом, версальцы могли начать военные действия с армией в 100.000, составленною большею частью из пленников Седана и Меца, вернувшихся из Германии. В то же время всем свободным войскам было предписано сосредотачиваться в Версале. Полки и дивизии быстро формировались: но хотя всякий день увеличивал число войск, Тьер медлил начинать нападение ещё более и потому, что сначала было необходимо утвердить в войске дисциплину, ослабленную долгим пленом и последними печальными событиями. Тьер утверждал, что только быстрое оставление Парижа избавило войско от соприкосновения с народом и от искушения побрататься с инсургентами. Эту мысль Тьер развивал в особенности посланникам иностранных держав, также переселившихся в Версаль – лорду Лайонсу, князю Меттерниху, графу Мольтке [Младшему], Окуневу и Нигре. Представители всех других держав, даже Китая и Чили, также прибыли в Версаль, оставив в Париже свои канцелярии, с которыми продолжали сношения. В палате Тьер являлся очень редко. Странный вид представляли её заседания в великолепном придворном театре, где исполнялись оперы Люлли и мифологические балеты эпохи Людовика XIV. Бюро собрания находилось на сцене, где стояла декорация, изображавшая греческий портик. Президент сидел на месте, занимаемом некогда капельмейстером; трибуна возвышалась возле суфлёрской будки. Депутаты сидели в партере и ложе первого яруса, представляя таким образом зрителей, хотя, в сущности, они были действующими лицами парламентской комедии. Между тёмно-красными драпировками и золочёными украшениями барьеров лож резко выделялись чёрные сюртуки и лысые головы, отражавшиеся в зеркалах лож. О республике толковали под королевскими гербами и бурбонскими лилиями. На этих 800 представителей народа, которые легко могли бы сделаться конвентом, если бы у них было сколько-нибудь энергии, Франция смотрела со страхом и опасением. Большая часть муниципий высказалась за версальское правительство и многие из них прислали в Версаль свои депутации, которым Тьер повторял беспрестанно, что он будет твёрдо поддерживать республиканский образ правления. Парижская Коммуна оказалась, таким образом, изолированною, хотя в пользу её были демонстрации в Лионе, Марселе, Париже и других больших городах. Она постоянно надеялась и уверяла других, что провинции поднимутся и придут на помощь Парижу. Это была напрасная надежда. Борьба между тем готова была вспыхнуть, и беглецы из Парижа ежедневно приносили в Версаль известия, что Коммуна готовится к нападению. Прежде всего известие это проникло в литературу. 34 главные парижские газеты первые протестовали против захвата власти Коммуною, что поставило её во враждебные отношения к журналистике. Большая часть этих газет была монархического и реакционного оттенка, но некоторые из них вздумали даже вступить в полемику с Коммуной. Главный из этих полемистов, Эмиль Жирарден, явился в Версаль совершенно против своего желания. Он получил накануне записку от Вермореля, бывшего сотрудника газеты “Пресса”, а теперь одного из министров Коммуны. В записке говорилось, что если журналист не оставит тотчас же Париж, то будет арестован и заперт в Мазас. Это понудило, конечно, Жирардена тотчас бежать в Версаль. Несмотря на подобные факты, большинство Национального собрания всё ещё надеялось на возможность примирения, и в заседании 23-го марта произошла странная и отчасти комическая сцена, до сих пор ещё оставшаяся неразъяснённой: заседание уже оканчивалось, когда на левой стороне депутат Арно из Арьежа потребовал, чтобы в собрание были допущены парижские мэры. Прежде чем справиться о цели этого представления, в ложе авансцены, близ трибуны президента, открытой по приказанию квестора Браза, появилась масса лиц в трёхцветных шарфах. Они начали кланяться собранию; левая сторона стала аплодировать; правая встретила с ропотом это представление. Президент Греви принялся звонить изо всех сил; мэры начали улыбаться и делать непонятные жесты. Депутат Пракс Пари вскричал: "Вот аккредитованные посланники бунта!" Некоторые депутаты надели шляпы, другие закричали: "Шляпы долой!" Чтобы окончить эту комическую сцену, Греви закрыл заседание. Выходя из залы, ни депутаты, ни публика не понимали, зачем являлись эти мэры в палату. Арно из Арьежа говорил, что необходимо "соединиться сердцем с Парижем; убедить его, что мы составляем с ним одну национальную и республиканскую душу!" Пуская мэров в ложу, квестор Блаз припомнил, вероятно, что собрания первой революции принимали не раз депутации во время своих заседаний. На это раз, однако, парижским мэрам удалось только показать свои шарфы в версальском собрании. Когда в заседание 29-го марта пришло известие о торжественном провозглашении Коммуны, Национальное собрание пришло в волнение, видя, что наряду с ним возникло другое революционное правительство. Это провозглашение состоялось в Париже с большою торжественностью. В центре главного фасада ратуши, убранной красною драпировкою с золотыми блёстками, выстроена была эстрада, посреди которой, на высоком пьедестале, поставлен бюст Республики, осенённой красными знамёнами; вокруг были расположены кресла и одно из них на небольшом возвышении для президента Асси, известного члена Интернационала и агитатора в Крезо. С первого часа на площадь перед ратушей стали собираться федеральные батальоны со своими делегатами, украшенными огромным красным бантом на левой руке. Батальоны эти с трудом пробирались через многочисленные баррикады, воздвигнутые по всем направлениям. Многие отряды не могли дойти до ратуши и остались в соседних улицах. В четыре часа, при громе барабанов, на эстраде явились члены комиссий и Коммуны со своим президентом во главе. Начали стрелять из пушек, расставленных по набережной Сены. Раздались крики “виват!” На концах ружей поднялись в воздух и заколыхались солдатские кепи. Загремели трубы, гражданин Асси произнёс короткую речь, из которой никто не слыхал ни одного слова. Потом начали читать результаты выборов округов в члены Коммуны. Никому неизвестные имена встречались криками восторга, марсельеза гремела не умолкая; затем следовало ещё несколько речей, наполненных громкими фразами о свободе, братстве и солидарности; затем, при новых пушечных залпах батальоны гвардии начали проходить перед эстрадою, отдавая честь своему новому правительству и потрясая воздух громкими криками. Толпа долго не оставляла площадь перед ратушей и гуляла всю ночь. Вслед за торжеством Коммуна задумала выказать свою силу и предприняла нападение на Версаль. 2-го апреля, ранним утром, колонна федералистов в 2.000 человек, но без артиллерии, вышла из Парижа по большой дороге в Курбвуа. Передовые отряды версальской армии были, однако, готовы встретить парижан. Близ Бержера первою жертвою междоусобной войны пал Паскье, главный доктор версальской армии. Думая, что главный штаб армии находится в Курбвуа, он поехал туда по большой сен-жерменской дороге, но встретил неожиданно федералистов, давших по нему залп. Поражённый пулею в лоб, доктор упал мертвый с лошади. В то же время артиллерия версальцев начала стрелять в инсургентов. Они отвечали сначала дружными ружейными залпами, но вскоре принуждены были отступить. Дорога в Нёйи покрылась беглецами, среди которых картечь и бомбы версальцев производили страшные опустошения. После этой первой стычки начались обыкновенные в подобных случаях бюллетени о победе с обеих сторон. Версальцы обнародовали, что с их стороны убито всего восемь человек и ранено тридцать, а у неприятеля убито только несколько гвардейцев и тридцать взято в плен. Об участи последних версальцы скромно умалчивали; между тем Леонс Дюпон, бывший на месте побоища, вслед за стычкою, насчитал более двадцати повозок с трупами, увозимыми с места сражения. Что же касается до пленных, то он утверждает, что их расстреливали массами тотчас после окончания стычки. Это весьма возможно, если мы вспомним, что отрядом войск командовал генерал Галифе, привыкший во времена Второй империи расстреливать безоружных. Между тем исполнительная комиссия Коммуны в лице начальника штаба полковника Анри обнародовала, что огонь неприятеля прекратился, дух войска – превосходный, линейные войска массами присоединяются к национальной гвардии, с которой никто не хочет сражаться, кроме высших офицеров. Депеша прибавляла, что сам Бержере в Нёйи. Это, конечно, было только смешно, но в то же время газеты Коммуны печатали, что пансион молодых девушек, выходивших из церкви Нёйи, был буквально истреблён картечью солдат Фавра и Тьера. Это была уже гнусная выдумка, чтобы возбудить население Парижа против армии. Коммуна обнародовала также, что "роялистские заговорщики напали на национальную гвардию, и так как армия не хотела сражаться против них, то пустила в дело папских зуавов и императорскую полицию, а шуаны Трошю бомбардировали беззащитную деревню Нёйи". Поэтому, "принимая во внимание, что версальцы начали междоусобную войну и убили детей и женщин", Коммуна отдала под суд Тьера, Фавра, Пикара, Дюфора, Симона и Потюо и предписывала конфисковать их имущество. В тот же день Коммуна издала декрет, относящийся к церкви. Принимая во внимание, что первый основной принцип республики – свобода совести и, в особенности, что налог в пользу духовенства противен этому принципу, потому что заставляет граждан платить за обряды, в которые они не верят, и что духовенство всегда действовало заодно с монархиею против свободы, Коммуна постановила отделить церковь от государства, прекратить отпуск всяких сумм на духовенство и объявить все церковные имущества народной собственностью. Неудача первого столкновения 2-го апреля не расхолодила коммунаров; на другой же день значительный отряд их в 30.000 двинулся к Мон-Валерьену под начальством Густава Флуранса. Часть их заняла Рюэль, Буживаль, Нантер и Курбвуа. Версальские войска выбили их из этих местечек, разрушив устроенные ими баррикады. Предводитель войск Коммуны, Флуранс, погиб в тот же день. Это была замечательная, высоко даровитая личность. Сын знаменитого физиолога-натуралиста, он блистательно закончил курс наук в коллегии Людовика Великого. 25-ти лет он уже был профессором естественной истории во французской коллегии [College de France], где занял кафедру Кювье и читал историю человеческих рас. Лекции Флуранса имели огромный успех между молодёжью. Но в то же время католические органы обвиняли его в том, что он восстаёт против религии, церкви и власти вообще. Университет закрыл лекции молодого профессора. По смерти своего отца, он имел полное право занять его место на кафедре физиологии. Встретив отказ в своём справедливом желании, он обратился с просьбой к Луи-Наполеону, но тот отвечал, что не имеет права вмешиваться в назначение профессоров, а министр просвещения отказался положительно дать ему кафедру. Тогда Флуранс оставил Францию и переселился в Бельгию, где напечатал свои лекции под названием “История человека”. В то же время его публичные чтения в Брюсселе, Антверпене, Литтихе [Льеже] имели огромный успех. Но и там иезуиты преследовали учёного за его смелые идеи. Он отправился в Константинополь, где также читал лекции и писал статьи в газете “Courrier d’Orient”. Статьи эти, в которых он проповедовал братство между всеми восточными расами, произвели такое впечатление, что правительство приказало прекратить их. Основанная им газета “Etoile d’Orient” была также запрещена. Флуранс уехал в Афины, где правительство запретило ему говорить на площадях, и он перенёс свою деятельность во французскую газету “Independence hellenique”. В это время вспыхнуло возмущение на острове Кандии [Крит]. С горстью молодых греков Флуранс отправился на остров, где в продолжение целого года разделял все опасности и лишения с героическими горцами, страдая от холода и голода. Он писал оттуда корреспонденции в Европу, возбуждая везде участие к кандиотским инсургентам. В 1868 году во время всеобщих выборов в греческий парламент кандиоты послали в Афины депутацию, выбрав Флуранса его главою, но по прибытии их в Афины министр Булгарис ночью арестовал Флуранса и отправил его к французскому посланнику, который запер его на французском пакетботе. Депутация же была насильно отправлена обратно в Кандию. Печать и общественное мнение восстали против этого нарушения международного права, и Флуранс, отвезённый в Марсель, выпущен был там на свободу. Не повидавшись даже с семьёй, он в тот же день отправился в Афины и продолжал там писать против министерства Булгариса; но принуждённый оставить столицу Греции, удалился в Неаполь, где за одну статью в газете “Popolo d’Italia” его арестовали и заперли в тюрьму. Выпущенный оттуда в конце 1868 года, он вернулся в Париж и тотчас же начал действовать против императорского правительства. Приговорённый к трёхмесячному тюремному заключению за составление сходок в Бельвиле, он, выйдя из тюрьмы, дрался на дуэли с бонапартистским браво Кассаньяком и был опасно ранен. Заботы матери спасли ему жизнь. Он начал писать в газете “Rappel” статьи “Армия и народ”, в которых проповедовал солдатам республиканские идеи. Когда газета была запрещена, он перенёс свои статьи в “Марсельезу” Рошфора. После убийства Виктора Нуара Пьером Бонапарте, Флуранс употребил все усилия, чтобы тело писателя было привезено на кладбище Лашеза мимо Тюльери с целью поднять народ против убийц и Империи, но Рошфор, узнав, какие страшные приготовления сделал Канробер для подавления манифестации, успел с помощью Делеклюза похоронить Нуара в Нёйи. Разойдясь вследствие этого с Рошфором, Флуранс попытался 7-го февраля 1870 года произвести восстание в Бельвиле, захватил на одной сходке полицейского комиссара, но, не поддержанный толпою, должен был скрыться и бежать в Англию. Обвинённый в намерении убить Луи-Наполеона, он был заочно приговорён судом к ссылке. Это не удержало его ещё от нескольких попыток произвести республиканские восстания. Министр Оливье назначил цену за его голову. Флуранс отправился опять в Афины, где правительство поспешило выдать его по требованию французского посланника, но народ вступился за изгнанника, и он отправился опять во Францию, которую в это время наводнили немецкие полки. В конце августа он прибыл через Женеву в Жекс, где его приняли за прусского шпиона, и он встретил в тюрьме революцию 4-го сентября. Кремьё дал приказание выпустить его, и он явился в Париж 8-го сентября. Недовольный действиями правительства национальной обороны, он сформировал в Бельвиле пять батальонов вольных стрелков и с помощью их вздумал прежде всего низвергнуть правительство. 31-го октября он вместе со своими стрелками и толпою народа явился в ратушу, где заседали некоторые члены правительства, и провозгласил его низвержение и образование временного комитета общественной безопасности из Бланки, Дориана, Делеклюза, Мильера, Ранвье и самого Флуранса. Но Трошю и Ферри отправили батальоны национальных гвардейцев и бретонских мобилей очистить ратушу от непрошенных гостей, и только что составившийся комитет принуждён был капитулировать с правительством национальной обороны, тем более что его батальоны проникли в ратушу через подземный ход и окружили залу, где заседал комитет, уже начавший рассылать свои приказания мэрам и войску. Членов комитета выпустили из ратуши, обещали их не тревожить, произвести новые выборы, но потом начали захватывать поодиночке. 7-го декабря Клеман Тома арестовал Флуранса и запер его в Мазас, но вольные стрелки, бывшие под его командой, освободили его ночью 22-го января 1871 года. Скрываясь от преследования полиции, он написал брошюру “Paris livre” и 10-го марта был заочно приговорён к смерти, а 26-го избран в члены Коммуны по военной комиссии. Произведённый в полковники, он получил 2-го апреля приказание идти на Версаль во главе федералистов. Соединившись в 4 часа утра с генералом Бержере в Рюэле, Флуранс выстроил там баррикады, сражался отчаянно против значительно сильнейшего неприятеля. И когда отряд Бержере отступил, громимый пушками Мон-Валерьена, Флуранс, захваченный версальцами, был убит поручиком Демаре. О смерти его рассказывали различно. Мы приведём свидетельство беспристрастного очевидца этих печальных событий, Леонса Дюпона. Когда дивизия генерала Винуа выступила на равнину Рюэля, она была покрыта отдельными группами федералистов. Винуа дал по ним залп из пяти орудий и потом приказал кавалерии очистить равнину. Федералисты тотчас рассеялись, прячась по лугам, огородам и за отдельными домиками. Отряд, отправлявшийся в деревеньку Рюэль, начал обыскивать все дома, забирал скрывавшихся там инсургентов и соединял их в кучки для отправки в Версаль. Из одного домика, где производилась продажа вина, в жандармов выстрелили из револьвера. Они бросились в дом и в первой же комнате нашли высокого бледного человека с непокрытой головою, в наглухо застёгнутом пальто и высоких сапогах. Его схватили и потащили с лестницы к начальнику отряда, сидевшему на лошади у крыльца дома. Взятый в плен не сопротивлялся, но так как жандармы били и толкали его по дороге, он обратился к начальнику со словами: "Господин офицер, прикажите обращаться со мною по-человечески! Ведь подло бить безоружного человека". "Это ты, подлец!" - вскричал один жандарм, - "Ты стрелял в нас из окна!" Другой жандарм прибавил: "Я знаю его. Это Флуранс!" И прежде чем несчастный смог сказать слово, поручик Демаре вскричал в свою очередь: "А, так ты стреляешь в моих жандармов? И ещё жалуешься!" И страшным ударом сабли он рассёк ему голову. Флуранс упал на землю, обливаясь кровью, в предсмертных рогах. Другой жандарм выстрелил в него в упор и прекратил его страдания. В то же время из дома вытащили и другого пленника, раненого сабельными ударами жандармов. Это был итальянец Киприани [Чиприани], секретарь Флуранса. В карманах убитого нашли письмо его матери и телеграмму исполнительной комиссии: "Не приближайтесь к Мон-Валерьену: нам изменили". Труп Флуранса бросили в телегу и привезли в Версаль, куда пригнали и всех, захваченных в плен коммунаров. "Элегантная эмиграция Версаля", - говорит Леонс Дюпон, - "вымещала на этих несчастных весь страх и все опасения, какие она пережила в эти два дня. Она встречала пленных оскорблениями, ругательствами, даже побоями. Их всех заперли на ночь в сарай военного госпиталя, вместе с трупом Флуранса". Так погиб этот выдающийся член коммуны, самый даровитый и искренний из всех своих товарищей. Энтузиаст и фанатик, получавший до 100.000 франков годового дохода, он пожертвовал всем состоянием, блестящею будущностью, наукою, семьёю, для осуществления своего идеала – эмансипации пролетария и всемирной республики. Этой идее принёс он в жертву и свою жизнь, погибнув ужасной смертью на 33-м году. Узнав о своём несчастье, его старая мать приехала из Парижа, требуя хоть труп своего сына; но его поспешили уже зарыть на версальском кладбище. С большим трудом удалось ей выпросить позволение перевезти дорогой ей труп в фамильный склеп на кладбище Лашеза. Этот печальный обряд ей позволили совершить только глубокой ночью из опасения манифестаций. Поручика Демаре, убийцу безоружного неприятеля, правительство произвело за подвиг в капитаны. Пользуясь паникою, произведённою в рядах инсургентов, версальцы в ту же ночь захватили Шатийон. Занимавшие его федералисты не приняли даже самых обыкновенных предосторожностей, не выставили аванпостов и не оградили своих флангов. Лишённые поэтому возможности защищаться, полторы тысячи гвардейцев сдались безусловно со всеми пушками и ружьями. Командовавший ими генерал Дюваль, на которого Коммуна возлагала так много надежд, был тотчас же расстрелян на месте, где его взяли. Эти сражения обеспечили Версаль от неожиданного нападения федералистов, но в то же время, пострадав от канонады с фортов Исси и Ванв, версальцы убедились, что Коммуна обладает огромною артиллериею, и поэтому войти обратно в Париж будет не так легко, как это им казалось сначала. Со своей стороны Коммуна, испытав поражение своих войск, пришла в ярость. Потеряв двух своих лучших предводителей, она выбрала нового главнокомандующего – генерала Клюзере. Ещё прежде она предлагала звание начальника парижской национальной гвардии – Гарибальди. Но тот отвечал с Капреры учтивым отказом, ссылаясь на то, что в настоящем положении Франции необходимо сосредоточить всю власть в одних руках, и что предводитель войска не может зависеть от комитета, управляющего его движениями. Он рекомендовал им выбрать Виктора Гюго, Луи Блана, Феликса Пиа, Эдгара Кинэ или, наконец, генералов Кремера и Бийо; но Коммуна остановила свой выбор на Клюзере. Это было лицо также давно известное в революционных кружках. Ему было уже сорок восемь лет. Сын полковника, он служил сначала в мобилях, потом в Африке дрался с кабилами, но скоро вышел в отставку и, поступив волонтёром в войско Гарибальди, сражался подле него за освобождение Италии. По завоевании Неаполя и Сицилии он состоял в главном штабе итальянской армии, но оставил её и в 1861 году отправился в Америку сражаться против рабовладельцев. Адъютантом МакКлелана он получил на поле сражения чин полковника, потом – генерала. По окончании войны он основал в Нью-Йорке газету для поддержания кандидатуры генерала Фремонта в звание президента республики; но после избрания Гранта вернулся в Европу, чтобы принять участие в фенианском восстании. Под именем Аулифа он участвовал в 1867 году в нападении на замок Честер. Английский суд приговорил его к смерти, хотя он и протестовал в газетах, уверяя, что не участвовал в атаке. Тогда он переехал во Францию и печатал в “Courrier Francais” замечательные статьи о положении Соединённых Штатов. В следующем году он основал свою газету “L’Art” и за статьи в ней был посажен в тюрьму, где сошёлся с главными лицами интернационала. В 1869 году резкие статьи против организации армии в газетах “Democratie”, “Rappel” и “Tribune”, собранные им потом в отдельную книгу под названием “Армия и Демократия”, послужили поводом к новому осуждению его на тюремное заключение, но так как он был американским гражданином, то посланник Соединённых Штатов потребовал его освобождения; его только выслали из Франции. В 1870 году во время процесса Интернационала на суде было прочтено письмо Клюзере, в котором он предсказывал падение Империи. 4-го сентября, приехав в Париж, он вступил в редакцию “Марсельезы”, где напечатал такую резкую статью против правительства национальной обороны, что Рошфор должен был в открытом письме объявить, что не разделяет мнений своего сотрудника. Клюзере оставил Париж и отправился в Лион, где участвовал в восстании 28-го сентября. Потом в Марселе он организовал коммуну и провозгласил себя военным начальником южной Франции. Не выбранный в Национальное собрание, он явился на выборы Коммуны 26-го марта, но также не был избран. Несмотря на это, члены Коммуны назначили его 3-го апреля генералом, и он адресовал “парижскому народу” прокламацию, в которой говорил, что "вандейцы Шаретта и агенты Пиетри расстреливают пленников, убивают раненых и стреляют в перевязочные пункты". Это было, конечно, преувеличение, так как ни вандейцы, ни папские зуавы, ни шуаны, ни бретонцы Трошю, о которых упоминала каждая прокламация Коммуны, не входили в состав версальской армии, но в то же время генерал Галифе в своих приказах велел расстреливать на месте крестьян, сражавшихся против солдат. Озлобление враждующих сторон было действительно так сильно, что страшные жестокости совершались и версальцами, и коммунарами. Клюзере издал приказ насильно брать в батальоны всех неженатых граждан от 17 до 35 лет. Через день обязательная служба в батальонах была продолжена до 40 лет, и в неё привлекались и женатые. 6-го апреля вышла новая драконовская прокламация Коммуны. Каждое лицо, виновное в сношении с версальским правительством, немедленно заключалось в тюрьму, судилось присяжными и, если было обвинено, оставалось заложником парижского народа. Затем за всякою казнью версальцами военнопленного или приверженца Коммуны определялось казнить троих из этих заложников по жребию. Военнопленные версальцы поступали также в число заложников. В то же время Коммуна пыталась войти в сношение с иностранными державами, но циркуляр, отправленный Паскалем Груссе, к представителям иностранных дворов в Париже, остался без ответа. 7-го апреля Коммуна отправила в департаменты декларацию, объяснявшую инсургентам реакционные движения, обвинявшую версальское правительство. Но, возвещая наступление царства свободы, Коммуна принимала в то же время самые деспотические меры: запрещала сходки на бирже, запретила три газеты: “Debats”, “Constitutionnel” и “Paris-Journal”, закрывала церкви для богослужения и разрешала открывать в них клубы, где произносились невозможные речи и предлагались самые крайние меры. Национальный гвардеец, осмелившийся отказаться от обязанностей службы, или сражаться за отечество, лишался всех гражданских прав. Приверженцы Коммуны останавливали на улицах молодых людей, осматривали экипажи, врывались в омнибусы и насильно вербовали в гвардию не разделявших мнений Коммуны и не желавших драться за неё. В то же время все городские заставы строго охранялись, и из Парижа нельзя было никому уйти иначе как тайно, ночью, спускаясь по стене, переодеваясь, или посредством какой-нибудь хитрости. Доходило до того, что лица, преследуемые Коммуной, ложились в гробы и их выносили под видом покойников на кладбище в Иври. Декреты разных комиссий или министерств Коммуны противоречили один другому. 6-го апреля уничтожалось звание генерала в войсках Коммуны и начальником этих войск назначался поляк Домбровский вместо потерпевшего поражение Бержере, а через несколько дней Клюзере в официальном журнале назначал жалованье бригадным и дивизионным генералам. Раненым при защите “народных прав” назначалась пенсия в 1200 фр., половина – их вдовам, а детям, законным или нет – 365 фр. От 6-го до 10-го апреля версальская армия была в постоянной тревоге, потому что федералисты не переставали громить своею артиллериею пункты, занятые армиею; южные форты стреляли беспрерывно, тратя огромное число зарядов. Шатийон, Кламар, Мёдон, Севр, Бельвю были засыпаны ядрами. Несмотря на это, версальцы с каждым днём, хотя и незаметно, подвигались к Парижу. 7-го апреля Клюзере издал новую прокламацию, адресованную национальной гвардии, касающуюся странной стороны французского тщеславия. "Граждане", - говорил он в этой прокламации, - "я замечаю с горестью, что мы забываем наше скромное происхождение: с каждым днём начинает увеличиваться у нас смешная страсть к галунам, нашивкам, ленточкам, аксельбантам". Поэтому всем офицерам строго запрещалось прибавлять какие-нибудь украшения к своему мундиру. Вместе с уничтожением галунов один из батальонов XI-го округа вздумал уничтожить гильотину. Он отправился в улицу Фоли-Мерикур, где хранилось это изобретение Первой республики, и при рукоплесканиях толпы разбил его на куски, а деревянные части сжёг на костре. Третья республика, в обеих формах её – версальском собрании и Парижской Коммуне – действительно никого не гильотинировала, но зато расстреляла множество народа. Войны между одноплеменниками, а тем более междоусобные, бывают самые беспощадные и жестокие. После первых вооружённых столкновений между Национальным собранием и Коммуной четыре члена собрания, парижские депутаты Разуа, Флоке, Дюкро и Мильер вышли в отставку. Трое последних написали президенту собрания коллективное письмо, в котором говорили, что они сделали всё возможное, чтобы остановить междоусобную войну, но, не успев в этом, что место их, как представителей Парижа, не в Версале. "Теперь", - прибавляли они, - "наша единственная обязанность, как граждан, состоит в том, чтобы, согласно с нашей совестью, защищать угрожаемую республику". И они так стали защищать её в парижских газетах, что версальские органы подняли громкие крики. Министр юстиции прочёл с трибуны статьи Локруа, редактора газеты “Rappel”, и Мильера – в “Monument”. Локруа прямо говорил: "Это положение вещей не может продолжаться: надо, чтобы собрание уступило. Оно побудило народ двинуться на Монмартр. Оно своим сопротивлением длит кризис. Оно возбудило междоусобную войну". Дюфор объявил, что если бы Локруа не вышел в отставку, против него было бы начато судебное преследование. Генерал Бийо, член собрания, рекомендованный Гарибальди в начальники войск Коммуны, заявил с трибуны, что если федералисты имеют к нему такую доверенность, то он не имеет к ним никакой и считает своим долгом "предать позору преступников, которые на глазах пруссаков стараются довершить разорение страны и, составляя подонки общества, без имени и отечества, обманывают не знающих дела, терроризируют слабых, стараются обесславить республику". Генерал почувствовал необходимость сделать это заявление перед своими ратными товарищами, "которые сражаются с такою храбростью, защищая всеобщую подачу голосов – наш последний якорь спасения". Это генеральское красноречие обнаруживало, в громких фразах, отчаянного бонапартиста с его якорем – всеобщим голосованием, которое ещё так недавно миллионами голосов тёмной массы одобряло и войну с Пруссией, и императорский деспотизм. Но красноречие другого ратного товарища, генерала Галифе, пахло не фразами, а кровью. Он объявлял в своей прокламации, что "Война объявлена парижскими шайками, которые убивают моих солдат. Я также объявляю войну безо всякой пощады этим убийцам. Сегодня утром я дал им урок, да будет он им спасительным!" Урок этот заключался в расстрелянии сдавшегося в плен генерала Дюваля и его сподвижников. Изданная в Шату, прокламация эта предупреждала жителей, "в интересах их безопасности, что лица, давшие у себя приют врагам собрания, подлежат военному суду". Впадая в тон своего генерала, собрание приняло без всяких возражений и прений законопроект Дюфора об упрощении и сокращении судопроизводства в военных судах. На месте невозможно было расстреливать всех пленных, и в сараях бывшей саторийской фермы было их в то время уже более 1100 человек. Понятно, что такой образ действий вызвал крайние меры в Коммуне. Многочисленные аресты, более всего между духовенством, были произведены от 3-го по 16-е апреля. Взяты были заложниками: архиепископ Дарбуа, Кроз, священник Ларокетской тюрьмы, Дегерри, священник церкви Магдалины; начальник иезуитского дома, семинарии; викарий, патеры 26 закрытых церквей и др. Коммуна, желая воспользоваться своим законом о заложниках, предложила обменять Дарбуа на Бланки, захваченного версальцами. Правительство отказало наотрез, хотя знало, что раздражённая Коммуна не станет церемониться даже с архиепископом. Между захваченными были даже писатели, и одному из них, Жирардену, пришлось для своего спасения пожертвовать желудком. Как секретарь перевязочного пункта, устроенного журналистами, он смело переезжал из Парижа в Версаль и обратно, надеясь на то, что его охраняет повязка Красного креста. Но однажды его остановили на заставе и сказали, что он отправлен для допроса к начальнику полиции Раулю Риго. По дороге он вспомнил, что у него в кармане резкая статья против Коммуны, предназначенная в один из журналов. Опасаясь обыска, он решился истребить статью, но так как и разорванные кусочки могли изобличить её преступное содержание, бедняк придумал съесть статью, и всю дорогу, отрывая от неё кусочки, незаметно клал их в рот и, разжёвывая, проглатывал. А статья была в десяток страниц полных, на толстой бумаге! Жирарден был обвинен Коммуною в измене за то, что, по обязанности члена Красного креста, помогал раненым обеих враждующих сторон. Он был посажен в тюрьму, но с помощью друзей ему удалось бежать, что спасло его от печальной участи остальных заложников. Попытки примирить воюющие стороны всё ещё не прекращались. В Версаль являлись депутации от коммерческого синдиката, от “парижской лиги”. Тьер принимал их, повторял, что республика будет сохранена, но требовал, чтобы Коммуна разошлась – и тогда казнены будут только её генералы и начальники. Эта перспектива казней, даже и в случае покорности, не могла успокоить взволнованные и раздражённые умы, начинавшие волноваться и в других местах. Попытки восстания обнаружились в Марселе, Тулузе, Бордо и Лиможе. В последнем городе инсургенты убили полковника Билье, которого пощадили пули Рейхсгофена и Вильерсекселя. Префект департамента Верхней Вьенны был обвинён в собрании в том, что раздал жителям 6000 ружей. В Марселе расстреляли Гастона Кремьё, собиравшегося играть там роль Мазаниелло. Тьера беспокоили эти известия, но он не считал нужным сообщать подробности их Национальному собранию. Даже передавая о первом столкновении армии с войсками Коммуны, он не говорил о смерти Флуранса и Дюваля. Он повторял только, что власть не откажет в милосердии тем, кто к ней прибегнет, и что можно иметь снисхождение к заблуждению, но не к преступлению. Вообще, чувствуя, что он необходим, он держал себя в собрании довольно высокомерно и в законе об устройстве муниципий, рассматриваемом в собрании, вопреки мнений большинства настоял на том, чтобы в городах, где население свыше 20.000, мэры выбирались исполнительною властью. Он объявил, что сложит с себя власть, если собрание не примет этого предложения. Тьер позволял себе даже подсмеиваться над большинством, и не заискивал больше его благосклонности, как в Бордо, где давал торжественные обещания восстановить монархию, лишь бы его избрали главою исполнительной власти. В Версале он уже настаивал на поддержании республики, так как, по собственному признанию, она одна могла спасти Францию. Убеждение ли в этом сделало его из монархиста республиканцем на 75-м году, или желание играть всегда и везде первенствующую роль?.. Ответ на это не даёт современная история. Сам он, конечно, выставлял всегда мотивами всех своих поступков интересы Франции и принёс ей, действительно огромную пользу в последние годы своей жизни, но первоначальная карьера его, как государственного деятеля, далеко не блистала либеральными принципами. Как министр Луи-Филиппа, он защищал множество непопулярных и нерациональных мер, отстаивая наследственность звания пэра, сильно преследовал республиканцев, подкупил суммами секретного фонда жида Дейтца [виноторговец], продавшего правительству герцогиню Беррийскую, поддержал драконовские “сентябрьские” законы против печати в 1835 году, а в 1860 противился всеми силами электоральной реформе. Соперничая с Гизо, он постоянно митинговал против него, против Моле, и вообще против всех министров, стоявших во главе правления; поддерживая Мехмета-Али, он едва не вовлёк Францию в войну. Во время своего управления он не пользовался популярностью и приобрёл её только как глава оппозиции, враждуя против правительства и доказывая в палате, как ошибочны и вредны все меры внутренней и внешней политики, принимаемые правительством Гизо. Но когда накануне февральской революции министерство запретило банкеты, Тьер нашёл, что необходимо подчиниться этому приказанию, и только предлагал, чтобы оппозиция коллективно подала в отставку. Призванный королём в ночь на 24-е февраля, чтобы составить с Одилоном Барро новое министерство, он издал прокламацию к гражданам Парижа с девизом: "Свобода, порядок, соединение, реформы". Но на другое утро, осыпанный оскорблениями толпы, явился в палату только для того, чтобы сказать, что нельзя больше ничего сделать. Когда была провозглашена Республика, он заявил временному правительству, что присоединяется к ней, и явился кандидатом в Учредительное собрание, но, забаллотированный на больших выборах, попал в него только в июне. Вотируя за кандидатуру Кавеньяка, он сделался главою правой стороны, но в декабре поддержал кандидатуру Луи-Наполеона и, когда Биксио напомнил ему его прежние слова, что "подобное избрание будет стыдом для Франции", он отказался от этих слов и вызвал Биксио на дуэль, ничем, впрочем, не окончившуюся. В 1850 году Тьер вотировал за римскую экспедицию, закрытие клубов и выборный закон 31-го мая. Во всех речах, при всяком удобном случае, стоя во главе коалиции, враждебной республике, он преследовал её “безопасными эпиграммами”, как их называл Ламартин, и всеми силами поддерживал всякую реакционную или строгую меру. Арестованный 2-го декабря 1851 года, Тьер был заперт в Мазас, потом выслан заграницу. И только в августе 1852 года получил разрешение вернуться во Францию. Одиннадцать лет жил он частным человеком, занимаясь только историческими трудами. В 1863 году он решился, наконец, явиться в палату кандидатом оппозиции, и был избран, несмотря на происки министра Персиньи. Лучшие речи его в эту эпоху обнаруживали нелепость правительственных мер по отношению к внешней политике, хотя в то же время он постоянно отстаивал необходимость такой меры, как занятие Рима. Но он упорно указывал на опасность для Франции усиления Пруссии и, говоря о политическом положении Франции, произнёс фразу, сделавшуюся знаменитою: "Теперь нам уже не остаётся делать больше никаких промахов". В 1869 году он явился самым пламенным противником коммерческим трактатам, основанным на принципах свободной торговли; ярым протекционистом он был, впрочем, всю свою жизнь. Противник плебисцита и войны с Пруссией, он подвергся сильным оскорблениям в палате за эту оппозицию, а парижские избиратели протестовали против своего депутата, называя с негодованием его поведение “антифранцузским, антинациональным и антиполитическим”, и требуя, чтобы он подал в отставку. Чернь перебила даже стёкла в его доме и бросала в него камнями. Во время войны он внимательно следил за всеми её перипетиями и посылал из Трувилля стратегические заметки Луи-Наполеону, который, конечно, ими не воспользовался. 4-го сентября он предлагал в законодательном собрании учредить комиссию национальной обороны, но народное негодование уничтожило и собрание, и Империю. Вслед за тем он принял предложение временного правительства и отправился просить о вмешательстве иностранных держав для заключения мира, но ни в Лондоне, ни в Петербурге, ни в Вене, ни во Флоренции не решились принять сторону нации, испытавшей такое страшное поражение. Вернувшись в Тур, Тьер был послан к Бисмарку с просьбою о заключении перемирия для избрания Национального собрания, и должен был принять все тяжёлые условия победителей. Его заботы о спасении Франции были вполне оценены страною, и 26 департаментов выбрали его членом собрания, которое в свою очередь почти единогласно избрало его главою исполнительной власти с правом назначения министров. Принуждённый заключить мир на тяжких условиях, потери двух провинций и уплаты пяти миллиардов, Тьер сделался с тех пор действительным главою государства, управляя всеми его отраслями и учреждениями. В политике, финансах, коммерции, дипломатии, военном деле – везде он играл первенствующую роль, за всё принимал на себя ответственность. Но главною страстью его было всегда командовать армиею, передвигать войска и разыгрывать роль Наполеона. С тех пор, как он написал его историю и критически разобрал его походы и стратегические планы, он считал себя военным гением, по крайней мере, равным Наполеону по дарованию. Теперь обстоятельства предоставляли ему возможность осуществить свои планы, и он, конечно, не мог упустить такого случая. Занявшись сначала реорганизациею армии, сильно расстроенной неслыханными поражениями и пленом в Германии, он не торопился освободить парижан от Коммуны, составляя планы новой осады Парижа, которая должна была прославить его имя. Генерал Винуа, командующий версальскою армией, давно уже заметил, что Тьер больше высказывает свои мнения, нежели выслушивает его предложения. Винуа всё ещё советовал овладеть Парижем посредством быстрого, внезапного нападения, тогда как Тьер чертил планы правильной осады. Неудача монмартрской экспедиции, предпринятой генералом Винуа, не располагала к возобновлению подобных попыток, и Винуа не пользовался расположением солдат уже и потому, что подписал капитуляцию Парижа, хотя в стратегическом отношении его отступление от Седана с 33.000 корпусом, спасшимся от поражения, было весьма замечательно. Не сходясь поэтому во взглядах с Винуа, Тьер решился заменить его и выбрал МакМагона. Герцог Маджентский [МакМагон] только что вернулся в Париж из Висбадена, где он провёл шесть месяцев своего плена. 18-го марта, узнав о бегстве правительства в Версаль, МакМагон лёг однажды спокойно спать, но получил ночью от своего друга, военного министра Лефло, записку о немедленном оставлении Парижа, и в 5 часов утра уехал в Версаль, а в 8 Коммуна явилась уже в его отель и, не найдя там маршала, заняла его дом военным постоем. В первый день Святой недели Тьер послал за МакМагоном и сказал, что назначает его главнокомандующим версальскою армией. Маршал заметил, что товарищ его, генерал Винуа, не может служить под его командованием, когда сам был главным начальником. Тогда Тьер оставил под начальством Винуа шестой резервный корпус армии, а командование над пятью корпусами поручил МакМагону. Ещё одно маленькое обстоятельство мешало маршалу принять командование. Рана, полученная им при Рейхсгофене, в том месте, где оканчивается спина, не позволяла ему сесть на лошадь. Сколько раз в жизни Тьер сам сожалел о том, что он не умеет ездить верхом, и что, если бы даже мог носиться на коне перед войсками, его маленькая толстенькая фигура, в очках, приветствующая войска тоненьким резким фальцетом, не возбудила бы в них ни малейшего энтузиазма. Какие маленькие причины мешают иногда великим подвигам! Это сознавали многие, и даже Робеспьер, говоривший, что если бы он мог выехать на коне перед народом, а не был принуждён идти пешком, в процессии на празднике в честь верховного существа, то его историческая роль была бы гораздо значительнее. МакМагон нашёл однако же средство усесться на смирного коня, и войска приветствовали седого маршала, разбитого с такою славою при Рейхсгофене и Седане. Тьер был уверен, что этот главнокомандующий примет все его планы, как принимал их военный совет из пяти генералов, прикрывающий своею ответственностью все военные распоряжения Тьера. Бесцветность маршала и готовность его повиноваться влиянию окружающих его лиц – была давно известна. Более всех было довольно его назначением Национальное собрание, видевшее в нём опору монархии и легитимизма. А собрание и тогда уже высказывало свои реакционные стремления, явно выразившиеся потом в низвержении самого Тьера. И эти избранники народа удивлялись, что Париж и Франция смеют не верить их преданности к Республике, которую он, победив Коммуну, открыто предлагали продать герцогу Бордосскому. И будь эта последняя жалкая отрасль выродившейся династии несколько энергичнее, монархическая реставрация во Франции была бы неизбежна вскоре за подавлением Коммуны, совершенно основательно видевшей в версальском собрании явных врагов республики и отечества.

Подарки Маргариты Валуа Маргарита Валуа (1553-1615), дочь Генриха II и Екатерины Медичи, известная как "королева Марго", любила дарить своим любовникам достаточно дорогие вещи, стоимость которых никогда не была менее 500 экю, а то и достигала в цене до 3000 экю. Это могли быть дорогие шарфы, перевязи или прочее убранство, но чаще всего она дарила дорогие кольца. Марго требовала, чтобы ее любовники не прятали такие подарки, а открыто носили их, а так как кольца носятся постоянно, в отличие от дорогих одежд, то по этой причине она и отдавала им предпочтение. Рога принца де Конде Генрих Бурбон, принц де Конде (1552-1588), возглавлял партию гугенотов, и король Генрих III никак не мог ему отомстить, так как тот постоянно избегал встреч с королем. Но однажды жена принца де Конде, Шарлота де Ла Тремуй, явилась к королю, чтобы испросить милости для своего супруга. Король назначил ей аудиенцию в саду, где находился уединенный павильон, в котором и добился довольно легкой победы. Затем, чтобы усилить сладость мести, он пустил ее «по рукам», передав ее сначала своим друзьям, затем прочим придворным и даже лакеям. Впрочем, дама не очень-то и сопротивлялась. Позднее король говорил, что сполна отомстил своему мятежному подданному, так как не только сам переспал с его женой, но и украсил его голову весьма ветвистой короной из рогов именно потому, что тот сам мечтал стать королем. Вот ему и достался венец, но только не золотой, а роговой. Но это была уже вторая месть короля. А задолго до предыдущей история он лишил невинности Марию Клевскую (1553-1574), невесту принца де Конде, правда, многие утверждают, что он совершил это насильственным путем. Через два месяца он выдал ее замуж за принца де Конде как девственницу, и утверждают, что принц ничего не заподозрил. Де Фуа и графиня Тома де Фуа, когда учился в Павии, влюбился в Ипполиту Фьорамонте, графиню д’Эскальдасор, и та заметила это. На одном из балов она появилась в платье, расшитом золотыми факелами и серебряными мотыльками. Де Фуа повел даму танцевать и поинтересовался значением этих символов. Графиня объяснила, что с помощью сгорающих в пламени мотыльков она предупреждает мужчин о том, что им не следует слишком приближаться к ней и желать большего, нежели простое любование, ибо они все равно ничего не достигнут, а всего лишь сгорят, подобно мотылькам. Позже, когда де Фуа сложил с себя сан и сделал блестящую военную карьеру (он даже стал маршалом Франции), графиня сочла возможным уступить благородному кавалеру. Когда в 1525 году де Фуа был смертельно ранен в битве при Павии, он велел, чтобы его доставили в городской дом графини, где ему был предоставлен самый радушный прием и заботливый уход. Но через три дня маршал де Фуа умер, и графиня долго горевала о его смерти. Искусный жестянщик Во времена короля Генриха III однажды на ярмарку в Сен-Жермене некий жестянщик принес дюжину различных хитроумных приспособлений для надежного запора женских, ну, скажем, ворот. Это были разновидности пояса с полосой, проходящей между ног, в которой было проделано только несколько малюсеньких отверстий, чтобы несчастная жертва этого устройства могла хотя бы справлять малую нужду. Все это устройство запиралось на довольно сложный замок, и к нему прилагался всего один ключ, который должен был храниться у ревнивого супруга. Жестянщик клялся, что второго ключа к его устройствам не существует, а открыть подобный замок без ключа никому не удастся. Нашлось пять или шесть ревнивых мужей, которые купили эти устройства. О судьбе остальных дам мы ничего не знаем, но одна из жертв такого устройства была женой влиятельного придворного, поэтому-то до нас и дошло продолжение одной из этих историй. Эта ловкая дама была возмущена до глубины души и очень быстро нашла искусного слесаря (довольно молодого и симпатичного), которому и показала сие хитроумное устройство, а также и то, что под ним находится. Мастер быстренько изготовил запасной ключ и первым воспользовался открывшимися воротами, которые чуть было не заржавели под таким запором. Муж теперь спокойно оставлял свою жену под замком и отправлялся по своим делам и даже в длительные поездки, а ловкая дама открывала свои ворота, когда хотела и кому хотела. А муж так ничего и не заподозрил. Хочется надеяться, что и остальные жертвы этих запоров оказались столь же находчивыми. Эта история имела продолжение. Накануне следующего ярмарочного дня к упомянутому жестянщику явились несколько кавалеров, которые пригрозили ему смертью, если он и дальше будет торговать подобными мерзкими изделиями, и порекомендовали ему уничтожить те из них, что у него еще оставались. Жестянщик понял, что с ним не шутят, и удовлетворил просьбу кавалеров. Говорят, что он также изготовил запасные ключи к уже проданным устройствам. Птицы из Мавритании Как-то в Испании одна старая дуэнья проходила со своими юными подопечными через залу, стены которой были разрисованы крупными мужскими членами, а некоторым были пририсованы даже крылышки. Увидев их, старуха прошептала: "Как жаль, что живописцы не изобразили их такими же великолепными, каковы они на самом деле. Будто бы они не видывали настоящих". Услышав эти слова, девицы с интересом обернулись к дуэнье, а одна из них как бы наивно спросила у подруги, что это за редкостные птица нарисованы на стенах. Подружка ответила, что это птицы из Мавритании, и что живьем они еще красивее, чем на изображениях. Фрикционное искусство Генрих III заподозрил двух придворных дам в том, что они занимаются лесбийской любовью, и приказал своим приближенным проследить за ними. [В то время таких дам на французском языке называли "фрикционными" или говорили, что они занимаются donna con donna.] Одну из этих дам удалось застать врасплох, так что та даже не успела избавиться от искусственного мужского члена, крепко привязанного у нее между ног. После этого Генрих III заставил злополучных подруг продемонстрировать ему свои постельные развлечения.

Очередной выпуск об Антоне Павловиче Чехове мне захотелось начать с нескольких цитат самого А.П., записанных различными авторами воспоминаний, и избранными отрывками из писем А.П. Сначала приведу несколько высказываний Антона Павловича. "Послушайте, а вы знаете тип такой дамы, глядя на которую, всегда думаешь, что у неё под корсажем жабры?" "Ужасно обедать каждый день с человеком, который заикается и говорит глупости..." "В некоторой мере обязательно надо быть мастеровым, а не ждать все время вдохновенья". Однажды, читая газеты, он [Чехов] поднял лицо и, не спеша, без интонации, сказал И.А. Бунину: "Всё время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов". Владимир Галактионович Короленко (1853-1921) – писатель, журналист. Игнатий Николаевич Потапенко (1856-1929) – писатель и драматург, весьма популярный в конце XIX века. Чехов любил повторять, что если человек не работает, не живет постоянно в художественной атмосфере, то, будь он хоть Соломон премудрый, всё будет чувствовать себя пустым, бездарным. "Никаких сюжетов не нужно. В жизни нет сюжетов, в ней все перемешано – глубокое с мелким, великое с ничтожным, трагическое со смешным. Вы, господа, просто загипнотизированы и порабощены рутиной и никак не можете с ней расстаться". "Человек должен быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически". Теперь плавно переходим к письмам Антона Павловича. А.П. Чехов очень рано узнал о том, что он неизлечимо болен, и это наложило печать на всё его творчество. 10 декабря 1883 года он сообщал Николаю Александровичу Лейкину (1841-1906): "Вот уже три дня прошло, как у меня ни к селу, ни к городу идёт кровь горлом. Это кровотечение мешает мне писать, помешает поехать в Питер... Вообще благодарю, не ожидал!.. Три дня не видал я белого плевка, а когда помогут мне медикаменты, которыми пичкают меня мои коллеги, сказать не могу... Спасибо, хоть аптека отпускает по дешёвой цене. Всё-таки хоть этим утешаться можно... Как на смех, у меня теперь есть больные. Ехать к ним нужно, а нельзя... Не знаю, что и делать с ними... Отдавать другому врачу жалко, всё-таки ведь доход". 12 октября 1885 года он жалуется тому же Лейкину: "Да, непрочный кусок хлеба дает литература, и умно Вы сделали, что родились раньше меня, когда легче дышалось и писалось... Денежно я ужасно напуган и, вероятно, в силу этой денежной, совсем не коммерческой тугости я избегаю займов и авансов... Будь у меня деньги, я летал бы по городам и весям без конца..." 6 апреля 1886 года Антон Павлович поучает своего старшего брата, Александра Павловича Чехова (1855-1913), тоже вставшего на путь беллетристики: "Не выдумывай страданий, которых не испытал, и не рисуй картин, которых не видел, - ибо ложь в рассказе гораздо скучнее, чем в разговоре... Писал ли ты хоть одну вещь долее одного вечера?.. Нет и нет. Литература для тебя труда не составляет, а ведь это труд!" В октябре 1886 года А.П. с удовольствием сообщает старшему брату, что у него "появились литературные враги, стихи “Тенденциозный Антон”, где я назван ветеринарным врачом, хотя никогда не имел чести лечить автора". Чехов тогда ещё не прочитал этот пасквиль, а узнал о нём с чужих слов и почему-то решил, что он стихотворный; но это был прозаический рассказ, написанный, скорее всего, Алексеем Михайловичем Пазухиным (1851-1919), создававшим "малые" произведения под псевдонимом Аристарх Премудрый. Чуть позднее, 24 октября, он пишет ему о своей пьесе “Иванов”: "Современные драматурги начиняют свои пьесы исключительно ангелами, подлецами и шутами, пойди-ка, найди сии элементы во всей России! Найти-то найдёшь, да не в таких крайних видах, какие нужны драматургам. Я хотел соригинальничать: не вывел ни одного злодея, ни одного ангела (хотя не сумел воздержаться от шутов), никого не обвинил, никого не оправдал... Удалось ли мне это, не знаю". Своему дяде, Митрофану Егоровичу Чехову (1836-1894), Антон Павлович жаловался 18 января 1887 года: "Работа у меня нервная и волнующая, требующая напряжения... Она публична и ответственна, что делает её вдвое тяжкой... Каждый газетный отзыв обо мне волнует и меня, и мою семью..." В переписке с Алексеем Николаевичем Плещеевым (1825-1893) А.П. в 1888 году несколько раз касается темы партийности современной литературы: "Во всех наших толстых журналах царит кружковая, партийная скука. Душно! Не люблю я за это толстые журналы, и не соблазняет меня работа в них. Партийность особливо, если она бездарна и суха, не любит свободы и широкого размаха". В другой раз он пишет ему, что "в наше время литература попала в плен двунадесяти тысяч лжеучений..." Алексею Николаевичу Маслову (псевдоним А. Бежецкий, 1853-1922), А.П. жалуется 7 апреля 1888 года: "Все эти Гольцевы – хорошие, добрые люди, но крайне нелюбезные. Невоспитанны ли они, или недогадливы, или же грошовый успех запорошил им глаза - чёрт их знает, но только письма от них не ждите. Не ждите от них ни участия, ни простого внимания... Только одно они, пожалуй, охотно дали бы Вам и всем россиянам – это конституцию, всё же, что ниже этого, они считают несоответствующим своему высокому призванию". Виктор Александрович Гольцев (1850-1906) - редактор журнала “Русская мысль”. В письме к А.С. Суворину от 30 мая 1888 года Антон Павлович обрисовывает своё видение задач писателя: "Мне кажется, что не беллетристы должны решать такие вопросы, как Бог, пессимизм, и т.п. Дело беллетриста изобразить только, кто, как и при каких обстоятельствах говорили и думали о Боге или пессимизме. Художник должен быть не судьёй своих персонажей и того, о чём говорят они, а только беспристрастным свидетелем... Моё дело только в том, чтобы быть талантливым, то есть уметь отличить важные показания от неважных, уметь освещать фигуры и говорить их языком. Щеглов ставит мне в вину, что я кончал рассказ фразой:“Ничего не разберешь на этом свете!” По его мнению, художник-психолог должен разобрать, но я с ним не согласен. Пора уже сознаться, что на этом свете ничего не разберёшь". Алексей Сергеевич Суворин (1834-1912) – писатель, журналист, издатель газеты “Новое время”. Иван Леонтьевич Леонтьев (псевд. Щеглов, 1856-1911) - писатель и драматург. В письме к А.Н. Плещееву от 4 октября 1888 года А.П. обрисовывает и обосновывает свою общественную позицию: "Боюсь тех, кто между строк ищет тенденции, и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепенец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником – только и жалею, что Бог не дал мне силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консистории, так и Нотовичи с Градовским. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи... Потому я одинаково не питаю особого пристрастия ни к жандармам, ни к мясникам, ни к учёным, ни к писателям, ни к молодёжи. Фирму и ярлык я считаю предрассудком. Моё святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы, от лжи, в чём бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником". Осип Константинович Нотович (1849-1914) – писатель, издатель газеты “Новое время”. Григорий Константинович Градовский (1842-1915) – журналист. Ему же он пишет 23 декабря, 1888 года о состоянии российской литературной критики: "Критики нет. Дующий в шаблон Татищев, осёл Михневич и равнодушный Буренин - вот и вся российская критическая сила. А писать для этой силы не стоит, как не стоит давать нюхать цветы тому, у кого насморк. Бывают минуты, когда я положительно падаю духом. Для кого и для чего я пишу? Для публики? Но я её не вижу и в неё верю меньше, чем в домового: она необразованна, дурно воспитана, а её лучшие элементы недобросовестны и неискренни по отношению к нам. Нужен я этой публике или не нужен, понять я не могу. Буренин говорит, что я не нужен и занимаюсь пустяками. Академия дала премию – сам чёрт ничего не поймет. Писать для денег? Но денег у меня никогда нет, и к ним я от непривычки иметь их почти равнодушен. Для денег работаю вяло. Писать для похвал? Но они меня только раздражают. Литературное общество, студенты, Евреинова, Плещеев, девицы и проч. расхваливали мой “Припадок” вовсю, а описание первого снега заметил только один Григорович, и т.д. и т.д. Будь у нас критика, тогда бы я знал, что я составляю материал – хороший или другой, всё равно – что для людей, посвятивших себя изучению жизни, я так же нужен, как для астронома звезда... А теперь я, Вы и проч. похожи на маньяков, пишущих книги и пьесы для собственного удовольствия. Собственное удовольствие, конечно, хорошая штука, оно чувствуется, пока пишешь, а потом?" Анна Михайловна Евреинова (1844-1919) – журналист, юрист, редактор журнала “Северный вестник”. Сергей Спиридонович Татищев (1846-1906) – публицист, историк и дипломат. Владимир Осипович Михневич (1841-1899) – писатель, фельетонист и публицист. Виктор Петрович Буренин (1846-1921) – критик и фельетонист. Дмитрий Васильевич Григорович (1822-1899) – писатель. Российская Академия Наук 7 октября 1888 года присудила А.П. Чехову Пушкинскую премию в размере 500 руб. В январе 1889 года Чехов написал А.С. Суворину о возможности становления человека: "Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сечённый, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, - напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течёт уже не рабская кровь, а настоящая человеческая..." А 4 мая 1889 года Чехов в письме к тому же А.С. Суворину пишет о своей работе и жизни: "Если же из моей работы не выходит по две повести в месяц, или 10 тысяч годового дохода, то виновата не лень, а мои психо-органические свойства: для медицины я недостаточно люблю деньги, а для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работой, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать, не совершаю я поэтому ни выдающихся глупостей, ни заметных умностей. Я боюсь, что в этом отношении я очень похож на Гончарова, которого я не люблю и который выше меня талантом на десять голов. Страсти мало и прибавьте к этому и такого рода психопатию: ни с того, ни с сего, вот уже два года, я разлюбил видеть свои произведения в печати, оравнодушел к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, к успехам, неуспехам, к большому гонорару – одним словом, стал дурак дураком. В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни". Иван Александрович Гончаров (1812-1891) – писатель, цензор. Писатель и драматург Владимир Алексеевич Тихонов (1857-1914) заметил, что Антон Павлович "всегда думал, всегда, всякую минуту, всякую секунду. Слушая весёлый рассказ, сам рассказывая что-нибудь, сидя в приятельской пирушке, говоря с женщиной, играя с собакой, - Чехов всегда думал. Благодаря этому он сам обрывался на полуслове, задавал вам, кажется, совсем неподходящий вопрос и казался иногда рассеянным. Благодаря этому он среди разговоров присаживался к столу и что-то писал на своих листках почтовой бумаги". По мнению Михаила Павловича Чехова (1865-1936), младшего брата писателя, годы 1888-1889 были для Антона Павловича какими-то необыкновенными по душевному подъему: "Он всегда был весел, шутил много и без устали работал, не мог обходиться без людей". Внешность обманчива. Это мнение брата опровергает сам А.П. в одном из писем к Суворину в том же 1889 году: "Я положительно не могу жить без гостей. Когда я один, то мне почему-то делается страшно, точно я среди великого океана плыву на утлой ладье". В то время Антона Павловича часто посещали видения тёмной, грязной лестницы, в пролёт которой бросился Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888), которого он очень любил.

Раздражение парижан усилили ещё более первые декреты Национального собрания. Усиление анархических тенденций. – Переход от утопий к их осуществлению на деле. – Всеобщая дезорганизация. – Международная рознь во взглядах на преступление. – Нигилизм в России. – Коммунизм во Франции. – Причины революции 18-го марта. – Бордосское собрание. – Центральный комитет. – Артиллерия национальной гвардии. – Раздражение парижан. – Неумелые правительственные меры. – Годовщина Второй республики. – Экспедиция на Монмартр. – Бегство Тьера в Версаль. – Оставление парижских фортов. – Мон-Валерьен. – Убийство генералов Леконта и Клемана Тома. – Попытки к примирению. – Прокламации парижского и версальского правительства. – Манифестация 22-го марта. – Муниципальные выборы. – Что такое коммуна? – Очерк истории коммуны. – Римские муниципии. – Вторжение варваров и христианство. – Феодализм. – Свободные общины. – Муниципии в Италии. – Оттон I. – Миланская коммуна. – Ломбардская лига. – Коммуны во Фландрии и Франции. – Управление Парижем. – Германские вольные города. – Ганзейский союз. – Испанские фуэросы. – Английские привилегии. – Палата общин. – Превращение коммун в муниципии. – Комитет охраны общественного спокойствия. – Представители парижской коммуны. – Совет и секции. – Коммуна 10-го августа. – Наблюдательный комитет. – Комитет народного благосостояния. – Падение коммуны. – Газета Собрие. – Почему за Второй республикой должна была последовать Вторая империя? – Организация и цели Коммуны 1871 года. Семидесятые годы XIX столетия невольно останавливают на себе внимание историка и мыслителя. Никогда недовольство современным строением общества не высказывалось с такой дикой силой, с такой неукротимой энергией, как в последнее время. Враги общественного порядка, политического устройства, семейных отношений, нравственных и религиозных принципов, никогда не являлись в столь значительном числе, не действовали так решительно и единодушно, как в событиях, последовавших за падением Второй французской империи, за объединением Германии и Италии. Ненависть отщепенцев общества к его государственным и гражданским основам не ограничились резкой критикой, огульным порицанием всех учреждений. От утопических фантазий Томаса Мора, Кампанеллы, от попыток сенсимонистских общин и фурьеристских фаланстерий, от Икарии Кабе — ненавистники современной цивилизации перешли прямо к разрушению всех благ этой цивилизации, к уничтожению её передовых деятелей на троне и в управлении, к нивелированию всего, что выдаётся на поприще знания, искусства, творческой фантазии. От организации труда перешагнули ко всеобщей дезорганизации, к анархии Прудона, от демократического уровня — к преобладанию рабочего класса, от всемирного равенства и братства — к господству пролетариата, от коммунизма — к нигилизму и терроризму. Переход этот совершился очень быстро — die Todten reiten schnell – и современный анархист вполне олицетворяет собою определение человека, сделанное Гоббсом: “homo homini lupus”. И такими “волками человечества” полны теперь все общества, все государства. Смело проповедуют они теперь своё разрушительное учение в Германии, во Франции, Англии, Швейцарии, за океаном. Нет почти ни одного венценосца в Европе, который не подвергался бы опасности сделаться жертвой цареубийц. Правительства всех стран, конечно. Преследуют этих людей, но, не солидарные между собой в международных отношениях, не могут действовать единодушно, тогда как анархисты всех наций сплочены между собой единством своих целей. Не странно ли, в самом деле, что после такого потрясающего, мирового события, как убийство русского императора, дипломаты и кабинеты не могут согласиться между собою даже в том принципе, что убийство монарха подлежит такой же каре законов, как и всякое убийство... Разве не должна придать силы террористам мысль, что Гартман, покушавшийся взорвать императора со всей его свитой, разгуливает свободно по Англии и Америке и даже печатает в газетах подробности о своём покушении. Но если Россия в последнее время была потрясена страшными злодеяниями цареубийц, она может смело сказать, что людям этим нисколько не сочувствуют ни многомиллионная масса народа, ни интеллигентные классы общества. Дело преступления — у нас дело ничтожной горсти лиц, озлобленных тем, что их попытки произвести анархию в обществе, поднять народ для уничтожения семьи, религии и государства, не нашли отзыва в народе, который очень далёк от коммунизма и нигилизма. А межу тем в других странах эти учения пустили глубокие корни именно в народной массе, легко поднимающейся на призыв анархии. Таково было в 1871 году грозное восстание Парижской Коммуны, пролившее реки крови и до сих пор ещё волнующее не одни тёмные массы французского народа. Возникновение, усиление и падение этого странного правительства до сих пор ещё мало исследованы. Не говоря уже о других странах, в самой Франции нет беспристрастной истории Коммуны. Страсти, возбуждённые ею и волновавшие так долго всю нацию, ещё не улеглись и в настоящее время, когда прошло уже слишком десять лет со времени упорной борьбы и когда почти все её деятели уже сошли со сцены. Правда, враги Коммуны и её приверженцы поспешили представить описания этих кровавых событий, но в рассказах реакционеров и панегеристов нельзя искать истины, да и причины многих событий долгое время были неизвестны и неясны и только теперь начинают понемногу обнаруживаться. А между тем, исследование даже мелких фактов, относящихся к этой двухмесячной борьбе, весьма важно и любопытно не только для истории, но и для каждого мыслителя, и мы решились поэтому возобновить в памяти лиц, следивших за перипетиями борьбы по отрывочным газетным сведениям, сколько можно правдивую её историю, по рассказам очевидцев и некоторым, хотя далеко неполным, документам, появившимся в последнее время. Это тем более важно, что в Коммуну 1871 года анархические принципы были впервые применены к системе управления, осуществлены на деле в широких размерах. Уже и теперь видно, что в усилении восстания против тогдашнего правительства Франции виновато само это правительство, допустившее своими неумелыми мерами разрастись народному волнению. Нетрудно представить себе настроение парижан после ужасов пятимесячной осады столицы пруссаками и постыдной капитуляции 28-го января, которую даже не смогли назвать настоящим именем. Революцию 4-го сентября, низвергнувшую наполеоновскую империю, которая покрыла позором и кровью всю Францию, произвёл Париж. Несмотря на все ужасы голода и осады, на недостаток средств в защите, на бездарность наполеоновских генералов, напрасно избивших в бестолковых вылазках цвет парижской молодёжи, несмотря на знаменитый “план” бездарного Трошю, Париж всё-таки своим упорным, продолжительным сопротивлением дал возможность устроить оборонительную войну в провинции. Между тем, Национальное собрание, избранное в Бордо из приверженцев мира во чтобы то ни стало, не хотело ни знать, ни ценить услуг, оказанных Парижем республике. И в то время, когда парижское правительство и его генералы сюрпризом сдавали столицу пруссакам, упорно отказываясь дать под стенами её последнее сражение, которого громко требовал народ, в Бордо из 43-х лиц, которых Париж должен был избрать членами собрания, избран был только один член правительства национальной обороны — Жюль Фавр. Департаментские выборы в провинции поразили Париж, желавший продолжения войны и утверждения республики, в то время как провинции выборами депутатов доказали, что они хотят мира и склоняются к монархии. Раздражение парижан усилили ещё более первые декреты собрания, оскорбительный приём, сделанный Гарибальди, оставление генерала Винуа губернатором Парижа, назначение Орель-де-Паладина начальником национальной гвардии и слухи о всеобщем обезоружении этой гвардии, считавшейся лучшею гарантиею сохранения республики. И эти новоизбранные члены, не скрывавшие своих монархических наклонностей, призывали положить оружие лицам, пять месяцев отстаивавших честь и свободу Парижа. Противодействуя этим попыткам рапущения и обезоружения, батальоны гвардии сплотились в ещё более тесной организации и избрали так называемый “центральный комитет”. Это было не новое учреждение, но только преобразованное из “комитета бдительности” (Comite de Vigilance), сформированного тотчас после 4-го сентября. После несчастного сражения при Шампиньи, созвано было большое собрание национальной гвардии, на которое каждая рота отправила делегата; тогда же предложено было составить комитет, с целью побудить правительство к отчаянной и энергической защите. В конце декабря 1870 года центральный комитет издал первую прокламацию, требовавшую предания суду членов правительства национальной обороны. Прокламация была подписана 12-ю именами, и комитет принял название “республиканской федерации” или “центрального комитета национальной гвардии”. 28-го января он окончательно организовался, отдавал приказания батальонам, производил назначения, издавал дневные приказы, назначал сходки в каждом округе и в некоторых из них заменял муниципальное управление. 3-го марта центральный комитет обнародовал свой устав, в котором объявлял, что республика — единственная возможная система правления, что национальная гвардия имеет несомненное право назначать и сменять своих начальников, что комитет созывает общие собрания делегатов всех батальонов, составляет военный совет. 215 батальонов гвардии дали согласие на устройство этого комитета и предложили вносить на его расходы по 5 франков с каждого лица ежемесячно. Комитет брал на себя обязанность защищать жителей города и избавить его от врагов. Это было, таким образом, новое правительство, открыто заявлявшее себя враждебным правительству национальной обороны, не имевшему силы не только принять энергические меры, но даже протестовать против захвата его власти. В начале марта число членов центрального комитета простиралось до 45; но, чувствуя свою слабость в присутствии армии, он старался склонить её на свою сторону, в прокламации, где протестовал против вступления в Париж регулярных войск. Комитет хотел даже противиться вступлению пруссаков в столицу, но вследствие благоразумных советов, ограничился устройством оборонительного кордона на границах, условленных конвенцией. Накануне вступления пруссаков разнёсся слух, что пушки, принадлежавшие национальной гвардии, были забыты в Нёйи и Ваграмской аллее, которые должен был занять неприятель. Батальоны национальной гвардии, наскоро собравшись, отправились за этими пушками и перевезли их на Вогёзскую площадь, в Бельвиль, Шомон, Шарон, [Ля] Вийету, наконец, в Монмартр. Поставленные на возвышения и направленные на Париж, эти пушки пугали правительство и буржуазию, хотя в то же время и неприятельские пушки угрожали городу с его собственных фортов. Затем Национальное собрание издало несвоевременный декрет об уплате долговых обязательств, а генерал Винуа запретил множество республиканских газет. Всё это ещё более усилило народное раздражение. В годовщину основания Второй республики, 24 февраля, произошли демонстрации у подножия июльской колонны, убранной венками из иммортелей и красными знамёнами, а вечером иллюминованной разноцветными шкаликами [стеклянные светильники]. Моряки и солдаты братались с народом, кричали: "Республика или смерть!" В толпе заметили полицейского агента, корсиканца, служившего бонапартистскому правительству и записывавшего имена участвовавших в демонстрации; его схватили и бросили в воду. Но всё ещё могло уладиться, если бы последовали совету мэров и провозгласили открыто и ясно учреждение Республики. Вместо того, правительство прибегло к угрозам и, объявив, что оно примет энергические меры, решило в ночь на 18 марта захватить силою артиллерию национальной гвардии. По донесению шпионов и полицейских сыщиков, переодетых национальными гвардейцами, посланных для разведывания, генерал Леконт в 6 часов утра с полком линейных войск, батальоном Венсеннских стрелков и 200-ми жандармами взобрался на высоты Монмартра, напал на немногочисленный отряд, охранявший артиллерию, рассеял его после нескольких выстрелов и захватил с десяток пушек. Но выстрелы произвели переполох в округе, и национальные гвардейцы стали массами прибегать к Монмартру. Леконт приказал войску стрелять в гвардейцев, но войско не исполнило его приказание и побраталось с ними. Генерал был захвачен в плен и обезоружен. Только жандармы продолжали стрелять. Винуа, ждавший окончания экспедиции на бульваре Клиши, поспешил отступить, хотя у него уже заранее были заготовлены бюллетени о победе. Их пришлось заменить воззваниями, в которых правительство великодушно оставляло гвардии её артиллерию, которую не имело силы отобрать. Но в то же время заявлялась уверенность, что оружие это будет употреблено на защиту правительства от инсургентов, и национальная гвардия приглашалась присоединиться к регулярным войскам для защиты министров и национального собрания. Из трёхсот тысяч гвардии не более трёхсот человек отвечало на этот призыв. Ясно было, что революция овладела Парижем. Стычка на Монмартре была единственным кровавым эпизодом того дня. В Бельвиле, Менильмонтане и других местах солдаты при встрече с народом оборачивали ружья прикладом вверх и, в полдень 18-го марта, национальной гвардии принадлежала вся власть в городе. Вечером в этот же день глава исполнительной власти — Тьер, генерал Винуа, все министры и члены Национального собрания, находившиеся в Париже, бежали в Версаль, предписав следовать за ними всем войскам, оставшимися им верными. И это было настоящее бегство — так беспорядочно и поспешно совершилось переселение правительства в город, где ещё были свежи следы пруссаков, владевших им столько времени. Картину этого переселения наглядно и беспристрастно рисует журналист, Леонс Дюпон, в своих “Версальских воспоминаниях во время Коммуны”, помещённых в семи книжках журнала “Revue de France” за прошлый год. В рассказе Дюпона много любопытных и характерных подробностей об этой эпохе, и мы воспользовались ими для верной передачи событий в Версале, параллельно с теми, которые совершались в Париже. Садясь вечером в карету, Тьер в оправдание своего отъезда в Версаль сказал окружающим его лицам громкую, но бессмысленную фразу: "Наш долг заставляет нас удалиться. Дело идёт о Франции, а не о нас". Всякий поймёт, что долг, напротив, заставлял остаться, и что дело шло только о личной безопасности членов правительства. Тьер, уезжая, не успел даже предупредить об этом свою жену и тёщу и просил только передать им, чтобы они присоединились к нему как можно скорее и не забыли привезти с собой его камердинера Шарля, "без которого он не может жить". Начальник кабинета первого министра Пикара только случайно узнал об отъезде своего министра. Дорога в Версаль мгновенно покрылась экипажами чиновников и беглецов всякого рода, спешивших покинуть столицу. Из литераторов первыми прибыли в Версаль: Александр Дюма [сын], Теофиль Готье, Эмиль Ожье, Арсен Гуссе, Викторьен Сарду и Людовик Галеви. Можно представить себе, какая сумятица и бестолочь происходили в Версале, переполненном беглецами. Торопясь окружить себя сколько можно бОльшим числом войск, оставшихся верными правительству, Тьер отдал приказание, чтобы гарнизоны всех фортов левого берега оставили свои укрепления и стянулись к Версалю. Он не подумал даже занять сильным отрядом ни одних из ворот Парижа. Форты, правда, большею частью разрушенные прусскою артиллериею во время осады, не могли принести пользы тем, кто овладел бы ими, но между фортами был и Мон-Валерьен, занятие которого было чрезвычайно важно для обеих сторон. И между тем он был тоже оставлен гарнизоном. По счастью, центральный комитет не вздумал также послать туда несколько батальонов и занимался только захватом мэрий и административных постов. Но генерал Винуа, понимая важность обладания этим пунктом, отправился в ту же ночь к Тьеру — требовать отмены его распоряжения об очищении форта. Генерала едва впустили к Тьеру; он должен был долго парламентировать с госпожою Тьер, потом вместе с нею уговаривать упрямого старика, не хотевшего сознаться, что он сделал большую ошибку. Только угроза Винуа подать в отставку заставила Тьера сказать: "Ну, так делайте, как знаете". Винуа в тот же день занял форт целым полком, и когда 20-го марта инсургенты явились, наконец, чтобы в свою очередь занять его — им отвечали, что будут стрелять в них картечью — и они принуждены были удалиться. За нападение на Монмартр и смерть нескольких национальных гвардейцев, товарищи их отомстили в ту же ночь расстрелянием генералов Леконта и Клемана Тома. Первый был начальником несчастной экспедиции, второй захвачен в то время, когда он, переодевшись в светское платье, бродил около Монмартра, чтобы выведать намерения инсургентов. Этою жестокою и, во всяком случае, бесполезною казнью они хотели произвести окончательный и невозвратный разрыв между ними и правительством. Прошедшее этих генералов не представляло, впрочем, никаких выдающихся заслуг. Леконту было 53 года, и в последнее время он участвовал в сражениях при Шантильи и Шатору. Клеман Тома был квартирмейстером при Луи-Филиппе, но недовольный правительством, сделался ответственным редактором газеты “National”, обязанным отсиживать в тюрьме за настоящих редакторов по судебным приговорам. За это в февральскую революцию его сделали генералом, и во время июльского восстания он подавлял его самым энергичным образом. Неизвестно, что он делал во всё царствование Луи-Наполеона; но когда в ноябре 1870 года командующий национальною гвардией генерал Тамизье вышел в отставку, видя, что правительство национальной обороны не исполняет обещаний, данных им гвардии, Тома был выбран на место Тамизье. Новый начальник гвардии всё время воевал с нею, а не с пруссаками, препятствовал её всеобщему вооружению, устранял офицеров, враждебных Трошю, распускал батальоны рабочих, обвиняя их в трусости, и представил военному министру Лефло план, как "раз навсегда покончить с цветом парижской сволочи". Генерал Леконт был отведён сначала в Шаторуж, где он подписал декларацию, которою обязывался не обнажать своей шпаги против Парижа, потом приказ его войскам возвратиться в свои казармы. Оттуда его отвели в улицу Розье, где импровизированный суд снял с него поверхностный допрос. Туда же привели и Клемана Тома, и после короткого допроса оба генерала были приговорены к казни толпою, составленною из их же солдат, из национальных гвардейцев, гарибальдийцев и мобилей. Напрасно один гарибальдийский офицер настаивал, чтобы несчастных судили настоящим военным судом. Разъярённая толпа требовала их смерти. Генералов притащили в сад дома № 6, связали им руки и застрелили их. Через полчаса, в тот же день, привели двух морских офицеров, захваченных народом. Но после допроса отпустили, причём центральный комитет настаивал против казни генералов и доказывал, что он был не в состоянии помешать убийству. Шесть других офицеров, захваченных в то же утро, были отпущены инсургентами. Мэры и муниципальные советы Парижа вместе с некоторыми членами Национального собрания предлагали ещё средства к примирению: назначение Дориана парижским мэром, Эдмонда Адана — префектом полиции и генерала Бийо — командующим парижской армией, также производство муниципальных выборов и подтверждение привилегий национальной гвардии. Но пока в Версале раздумывали и обсуждали эти меры, все министерства, главный штаб, ратуша, национальная типография были заняты инсургентами. В несколько часов 32 баррикады были воздвигнуты на улицах, ближайших к Монмартру, Шомону и Клиши; городские заставы были заняты национальной гвардией. Генерал Шанзи, приехавший по железной дороге, был схвачен и отправлен в тюрьму, подвергаясь оскорблениям толпы. При отсутствии всех властей центральный комитет должен был, по естественному ходу дел, взять власть в свои руки, тем более что положение было отчаянное: с одной стороны пруссаки, владевшие ещё многими парижскими фортами, могли всякую минуту вмешаться в междоусобную войну, с другой стороны – правительство, оставив город во власти инсургентов, готовилось подавить их вооружённой силой; оно сделало воззвание волонтёрам провинций, призывая их в Версаль, но департаменты не отвечали на этот призыв. Впрочем, версальская армия быстро формировалась солдатами, находившимися в плену в Германии и возвращавшимися всякий день небольшими отрядами, вследствие заключения мира. Инсуррекция со своей стороны, заняв форты Исли, Ванв, Монруж и Бисетр, сделала в особенности ценное приобретение в Венсенском форте, где хранились военные запасы, амуниция и 400 пушек. Правительственный версальский журнал напечатал обширную прокламацию, в которой назначал адмирала Сессе начальником национальной гвардии, угрожал в особенности тем, что если правительство, заключив мир с прусаками, будет низвергнуто, то Париж будет неминуемо занят неприятелем. В то же время парижский официальный журнал со своей стороны также обнародовал прокламацию, в которой предписывал назначение и выборы парижских мэров и муниципальных советников. В присутствии этой новой власти Париж не знал, на что решиться; депутаты и мэры города не смели взять власть в свои руки, и часть граждан вздумала протестовать против никому неизвестных членов центрального комитета, захвативших все административные учреждения. 22-го марта из улицы Мира на Вандомскую площадь вышла толпа в тысячу человек, большею частью не вооружённых, и с криками: "Долой центральный комитет!" хотела прорваться через линию караульных постов и овладеть главной квартирой национальной гвардии. Их пригласили разойтись, но когда они продолжали оскорблять гвардейцев и хотели обезоружить их, те дали залп, и толпа обратилась в бегство, отстреливаясь из револьверов. Жертвами схватки были два национальных гвардейца и девять тяжело раненых, в числе которых один член центрального комитета. Между нападавшими был ранен Анри де Пэн, редактор “Paris-Journal”, бонапартист, постоянно осмеивавший республику. 26-го марта произошли несколько раз откладываемые выборы мэров и муниципальных советников, и центральный комитет передал им власть. В Париже раздались громкие крики: "Да здравствует коммуна!" "Парижские пролетарии", - говорил манифест центрального комитета, - "видя измену господствующих сословий, поняли, что пробил час, когда они сами должны спасти страну, взяв в свои руки управление общественными делами. Они поняли, что им принадлежит безусловное право сделаться хозяевами своей собственной судьбы". Но рабочее сословие не могло, конечно, вступить во владение уже готовым государственным механизмом, ведущим своё начало от времён монархии, когда она служила обществу могучим оружием в его борьбе с феодализмом. Сословие это образовало из среды своей Коммуну. Что же такое была эта Коммуна, которую так ненавидело правительство и так боялась буржуазия? Коммуна — территориальный участок, управляемый мэром и муниципальным советом и занимаемый гражданами, заведующими своими собственными делами. Учредительное собрание 1789 года так определило её: "Граждане, рассматриваемые со стороны местных отношений, происходящих от соединения их в городах или сельских участках, составляют коммуны". Но права и привилегии коммун в разные исторические эпохи и в разных странах так различны, что их нельзя подвести под один уровень. Русским словом “община” назвать её нельзя, потому что наше слово заключает в себя понятие и общинного владения или пользователя, чего не допускали коммуны западной Европы. Ламеннэ называет коммуну государством в миниатюре, Ботэн видит в ней основу социальной организации, Лабуле — школу свободы. Это ассоциация нескольких семей, живущих в определённой местности, заботящихся о своих правах и своих интересах. Образование и развитие коммун, их борьба с враждебными элементами, представляют любопытную страницу в истории народов, хотя история до последнего времени более политическою, чем экономическою стороной событий. Мы можем представить только самый краткий очерк истории коммун, чтобы видеть, чем различалась Парижская Коммуна 1871 года от её предшественниц. Происхождение коммуны восходит к первым векам основания человеческих обществ, хотя первобытные общества, как еврейские колена в Палестине или греческие в Аттике, были скорее маленькие государства, чем общины. В Греции и её колониях город всегда смешивался с государством. Только в Риме развилось муниципальное или коммунальное управление, и то не в самом городе, а в покорённых им областях. Тридцать латинских городов, покорившихся Риму в начале V века до Р.Х., после долгой борьбы сохранили свои местные права и прежние законы (jus Latii). Здесь явилось в первый раз различие между государственными и гражданскими правами. На последние Рим мало обращал внимания. Что ему было за дело, что какие-нибудь Вейи продолжали сами собирать и распределять свои доходы и издавать законы, относящиеся к местному управлению. Отняв у них право суда, право войны и мира и заключения союзов между собою и с другими народами, Рим лишил силы своих бывших врагов, а в борьбе с новыми врагами прежние могли принести ему существенную пользу; поэтому не следовало лишать их гражданских прав, не мешавших развитию государства. В этом отношении Рим долго следовал мудрой политике. Народам, оказывавшим ему упорное сопротивление, он давал звание союзников (civitas foederatae) и ставил их совершенно в те же отношения, в каких находились в средние века вассалы к своим сюзеренам. Такими привилегиями пользовались провинции Малой Азии, города Бельгийской Галлии и др. Гораздо в худшем положении находились города, присоединённые Римом под названием Vectigales и колонии галлии Нарбонской, по границам Мёзии, Иллирии, Паннонии. Впоследствии императоры охотно давали городам муниципальные права, хотя права эти простирались далеко не на всех жителей города или данной местности. Так, не говоря уже о рабах, которых закон признавал вполне бесправными, обширный класс населения – tributarii, оставался крепким земле, и хотя обрабатывал землю для себя, но мог быть продан вместе с нею. Муниципии управлялись лицами по выбору – декурионами, пользовавшимися во всех местных делах полною независимостью по отношению к центральной власти; они имели право решать даже некоторые судебные дела. В таких городах не было собственно никакой полиции, а присмотр за рынками, путями сообщения, зданиями и общественною безопасностью принадлежал эдилам. В некоторых местностях звание декурионов было наследственное. Город сам назначал налоги и распределял их, сам отдавал себе в них отчёт; Рим требовал только уплаты дани, поддержания путей сообщения и пополнения магазинов военных запасов. Эта незначительная связь между центром управления и управляемыми и была причиною того, что во время падения Рима целые провинции так легко отторгались от метрополии. Последний удар муниципиям нанесло вторжение варваров и христианство. Константин дал духовенству преимущество перед светскою властью; оно судило некоторые проступки и пользовалось юрисдикцией в гражданских делах; постепенно оно проникало и в местное управление. Епископ сделался администратором; он наблюдал за общественными работами и располагал доходами города, вмешивался в назначение муниципальных агентов. Наконец издан был декрет, которым все акты гражданской жизни должны были представляться на утверждение церкви. Везде начали возвышаться храмы, но общественные здания пришли в упадок; населялись аббатства, но города пустели; имущества стали завещать церквам. Религиозный фанатизм усилился, но патриотизм погас; иначе и не могло быть: церковь — духовное общество; судьба государства и перемены правления мало трогают её. Какой энергии можно требовать от лиц, живущих не от мира сего, возлагающих все свои надежды на награды и блаженства в лучшем мире? В то время когда варвары осаждали города, гражданам проповедовали только покорность воле провидения. Немудрено, что города быстро падали под напором внешней грубой силы. Эпоха переселения народов и вторжения германских племён в римский мир представляет картину всеобщего распадения. Особенно тяжело было вторжение в Галлию варваров-франков, уничтоживших все следы цивилизации более просвещённых варваров-готов. Франки были язычники, готы исповедовали учение Ария, но церковь не колебалась между еретиками и язычниками и приняла сторону последних. Франки сначала мало заботились о приобретении земель, гораздо более интересовались движимым имуществом покорённых ими племён и оставляли им большею частью их старинные права; но имущества, конечно, были все ограблены, и немногие из городов сохранили следы своих прежних учреждений. Победители ввели почти везде свои законы, составленные скорее для лагерей кочевых армий, чем для городов. Начальники отдельных отрядов — графы и герцоги, пользовавшиеся почти полной независимостью по отношению к своим сюзеренам, ввели повсюду в своих владениях феодальную и ленную систему. Эти мелкие тираны захватили вскоре в свои руки всё, что могли: они присвоили себе земли частных лиц, а жителей обратили в крепостное состояние; даже городских жителей феодальные владельцы имели право продавать своим соседям. Это ужасное положение не могло, однако, быть продолжительно: человеческое достоинство, попранное, униженное, оскорблённое, должно было, наконец, воспрянуть и сбросить с себя невыносимое иго. В стране, полной воспоминаниями великого прошлого, хотя и более других опустошённой варварами, возникли первые зачатки свободных общин. В лагунах Адриатики нашли убежище племена, бежавшие от гуннов и лангобардов. Там возникли многочисленные города под верховной властью Венеции; ближайшие к ней города — Милан, Пиза, Генуя, - последовали её примеру и устроились на демократических началах. Города Средней Италии — Амальфи, Гаэта, Неаполь, - ещё в VII веке сбросили с себя власть Восточной Римской империи. Верхней Италии возвратил её муниципальное устройство император Оттон I, заслуживший скорее название великого, чем франкский монарх Карл, не оставивший после себя никаких прочных учреждений. Оттон не давал городам письменных гарантий, но оставил их организоваться, как они сами хотят. Уже в X веке под покровом саксонского дома северная Италия покрылась муниципиями до того сильными, что они могли в следующих веках сопротивляться самим императорам, сделавшихся их врагами. Муниципии процветали, несмотря на различие управлявших ими сословий; так, в Болонье преобладало влияние юристов и дворян; в промышленной и торговой Флоренции аристократическая буржуазия одинаково отвергала участие в управлении дворянства и народа. В Генуе, напротив, в правители избиралось только высшее дворянство. Все эти муниципии устанавливались по образцу миланской, где власть принадлежала двум консулам, избираемым каждый год. Один из них был верховным судьёй, другой – начальником милиции. Исполнительная власть принадлежала совету, без которого консулы не могли постановлять своих решений. Избирательный сенат вырабатывал законопроекты для представления их народному собранию, состоявшему из всех граждан и собиравшемуся по звону колокола на главную площадь для того, чтобы отвергнуть или принять предлагаемые законы. Муниципиям принадлежало право войны и мира; они пользовались полной свободой во всё продолжение X и XI века. Если благосостояние их было непродолжительно – виною этому распри пап с германскою империей и соперничество городов между собой. Между Павией и Миланом, Генуей и Пизой, Пизой и Флоренцией начались истребительные войны; одни города принимали сторону императоров, другие — пап. Ломбардская лига, составившаяся из пятнадцати городов, после десятилетней борьбы сломила силы германского императора в XII столетии, но разошлась после победы и потеряла от этого все плоды своих усилий. В XIV столетии Италия потеряла уже всю свою воинскую доблесть, в ней не было более ни граждан, ни воинов. Подесты для своей защиты нанимали кондотьеров. Германские императоры снова приобрели в Италии полную власть, которой не могло противиться ослабевшее папство. Муниципии превратились в герцогства. Миланом деспотически правили Висконти; Вероною и Виченцею — Ласкала [делла Скала]; Феррарою и Моденою — д'Эсте; Мантуей и Реджиею — Гонзаги; Флоренцией — Медичи. По образцу миланской муниципии устроились и города Фландрии, процветавшие уже в XII веке; только в них труд образовался в корпорации, имевшие каждая свой устав. Ткачи, суконщики, красильщики, мясники, пивовары и др., - все имели свои хартии, своих избранных начальников, свои знамёна, свою полицию; в то же время они все были солидарны между собой; у каждого города Фландрии была своя писаная конституция. Антагонизм сословий возбудил вскоре и там междоусобия: цехи враждовали одни с другими. В конце XIII века во Фландрии уже не было крепостных; существовала полная свобода обучения; старшины и бургомистры заключали союзы с иностранными властителями; богатство страны возбудило зависть Франции, которая вмешалась в дела соседей и стала грабить её, в чём ей усердно помогали графы фландрские. Начались беспрерывные войны и страдания. Разбив французов при Куртрэ, города Фландрии начали воевать между собою. Вражда между Гентом и Брюгге достигла огромных размеров. Разорение страны довершили французские кондотьеры. Только во время владычества герцогов бургундских коммуны вошли в прежнюю силу. В Генте тринадцать выборных лиц заведовали административною частью; тринадцать других — судебною. Граждане разделялись на три корпорации; мещане, живущие своими доходами, глава которых был и городским головою; сословие ткачей со своим старшиною и пятьдесят два промышленных цеха, каждый с особым старшиною. Всякий старшина имел право созывать общее собрание; для этого ему стоило только развернуть своё знамя на рынке и сделать воззвание к народу. Эти привилегии были отняты Филиппом Добрым. Двадцать тысяч гентских жителей, последних защитников свободы коммуны, погибли при Гавре. В самой Франции, после борьбы с феодалами, коммуны тотчас же подпали всей тягости королевской власти. Ещё более непримиримым врагом коммун было духовенство. В средние века церковь захватила в свои руки все власти: гражданскую, политическую, судебную и пр. У епископа был свой двор, своё войско, свои крепости, свои камергеры. Духовенство налагало непомерные налоги, взимало подати со всего. Сомневаться в его власти было преступлением, восставать против неё — святотатством. Чтобы противиться его притязаниям, коммуны должны были составить из себя род постоянной народной милиции. Коммуны Тулузы и Руана имели даже право судить и казнить преступников. Везде господствовало выборное право, назначавшее мэра, старшин, присяжных, синдиков, консулов и др. Не достигнув развития и процветания итальянских и фламандских коммун, французские коммуны не испытали ни тяжёлых потрясений, ни беспощадных преследований. Древнейшая муниципальная организация Парижа состояла из сословия торговцев, глава которых носил звание "купеческого старшины". Это было очень важное лицо в городском управлении. При Филиппе-Августе город собирал в свою пользу доходы с навигации по Сене. Король охотно призывал в свой совет граждан города и, уезжая в крестовый поход, доверил им хранение своего личного имущества. Знаменитый парижский старшина Этьен Марсель задумал в половине XIV века совершить реорганизацию не только одного города, но и всего общества. Собранные им генеральные штаты декретировали политическое равенство всех граждан, уничтожение всех привилегий, всесословную подать, всеобщую воинскую повинность и коренную реформу судов и администрации. Это была полная революция, к сожалению, преждевременная, и поэтому неудавшаяся. И Марсель погиб, не осуществив своих намерений. Абсолютная монархия подавила вскоре даже зачатки этих плодотворных начал. В Германии вольные города возникли вместе с развитием торговли. Конфедерация этих городов постоянно враждовала с феодализмом и достигла вскоре громадных размеров в Ганзейском союзе. Это был союз не только оборонительный, но и наступательный между городами, соединёнными их торговыми интересами. К Ганзе принадлежали кроме Кёльна, Гамбурга, Любека, Ахена и польский Гданьск, и Рига меченосцев, и норвежский Берген, и русский Новгород. Тридцатилетняя война уничтожила благосостояние ганзейских городов. В Испании первые городские конституции — фуэросы — относятся к XI веку. В них преобладали уважение к человеческому достоинству и личная независимость. Между властителями и гражданами существовало полное согласие до тех пор, пока мавры угрожали стране. Единодержавие Карла V положило конец всем привилегиям и хартиям. Вильгельм-Завоеватель, высадившись в Англии, предоставил своим спутникам раздел завоёванной ими территории и, чтобы сохранить за собою такие древние муниципии, как Йорк и Лондон, оставил им все их привилегии. Наследники его, опираясь также на города и местечки, давали им хартии и сохраняли их прежнее устройство. Парламент, состоявший прежде из пэров и прелатов, должен был уже в половине XIII века допустить в свою среду двух депутатов из каждого города, занимавшихся, правда, только назначением и распределением налогов; но у кого в руках деньги, тот может завладеть и всею властью в стране, что действительно и случилось впоследствии. В то время, когда коммуны падали во всей Европе, в Англии целая избранная палата получила название “палаты общин” или комонеров. Но нигде средневековое устройство коммун и муниципий не могло сохраниться при развитии духа национальности в государстве. Нельзя было бы ввести ни гражданского равенства, ни единства судебных и административных узаконений, если б каждая коммуна, основываясь на своих старинных правах, обычаях и привилегиях, противилась принятию мер, общих для всего государства. Учредительное собрание 1789 года уничтожило не только муниципии, но и провинции древней Франции. Стремясь создать страну единую и нераздельную, собрание постановило, что все коммуны должны пользоваться одинаковыми правами и называться муниципиями. В последний раз коммуна возродилась с новою силою во Франции после революции 1789 года; до неё Париж разделялся на 21 квартал, и муниципалитет его состоял из главы купеческих старшин, четырёх старшин и 36-ти советников. Все эти звания были наследственны или замещались по назначению короля. Муниципалитет был настоящей аристократией среди высшей буржуазии. Декрет, созывавший Генеральные штаты, разделил Париж на 60 округов, но прежде чем они образовались в муниципию, в городе возникла другая, чисто революционная власть из собрания избирателей в членов Генеральных штатов. При известии о враждебном настроении двора и намерении его распустить Национальное собрание, избиратели эти в числе 300 начали сходиться сначала в частном доме, потом в ратуше. Незадолго до взятия Бастилии они смело захватили в свои руки, во имя народной безопасности, большую часть муниципального управления, созвали округа, сформировали национальную милицию и назначили постоянный комитет для охраны публичного спокойствия. Это собрание избирателей действовало, впрочем, вяло, нерешительно и было увлечено вперёд народным движением. Уже после взятия Бастилии оно захватило в свои руки управление городом и избрало Байи парижским мэром, а Лафайета — начальником Национальной гвардии. Этот муниципалитет был всё-таки подозрителен народу, так как в нём было много реакционеров, и он постановил обезоружить работников, стеснял свободу печати и пр., а когда король явился в ратуше, постановил воздвигнуть ему статую и провозгласил его “восстановителем свободы нации”. Байи сказал даже, что 14 июля народ снова “завоевал себе своего короля”. Парижские округи восстали против этого наивного увлечения и отправили в муниципалитет по два депутата из каждого округа, чтобы составить план управления городом. 30 июля 120 лиц, избранных округами, собрались в ратуше и приняли название представителей парижской коммуны. Они подтвердили назначение Байи и Лафайета, открыли благотворительные мастерские для рабочих без занятий, деятельно занялись устройством хлебных складов, полиции, национальной гвардии. Предметы ведения этих лиц не были, однако, точно определены. При множестве занятий число членов увеличено до 300, и новое собрание представителей коммуны принялось энергически преследовать заговоры роялистов. Комитет его возбудил процессы Ламбеска, Безанваля и Фавраса. Шестьдесят членов собрания составляли администрацию, 240 остальных — общий совет. Вследствие столкновений с мэром Байи, представители коммуны подали в отставку. Национальное собрание выработало для них новый устав, разделявший Париж на 48 отделов (sections). Избирателями в муниципалитет могли быть только граждане, уплачивающие прямой налог, равный трём дням подённой платы. Собрания этих избирателей назначали всех чиновников отдела, мировых судей, полицейских комиссаров и пр. Коммуна состояла из мэра, 16 администраторов, 32 членов муниципального совета, 96 членов общего совета, прокурора с двумя помощниками, секретаря с двумя помощниками, казначея, архивариуса и библиотекаря. Выборы всех этих лиц подвергались довольно сложной процедуре. Срок службы был двухгодичный. Мэр получал 72.000 франков жалованья, прокурор — 15.000, его помощник и секретарь — 6.000, полицейские администраторы — 3.000, остальные члены общего совета не получали никакого содержания. Обязанности мэра заключались в наблюдении за всеми частями администрации, но сам он ничем не управлял. Он мог остановить всякую меру, но обязан был в течение суток доложить о ней в общий совет. Мэр председательствовал с совещательным голосом во всех отделениях и занимал первое место во всех процессиях. Между 16 администраторами разделялось управление продовольствием, полицией, финансами, общественными учреждениями и публичными работами. Общий совет, заведывавший всем, что касалось города, издавал декреты по предложению членов или прокурора, издавал или кассировал постановления отделений и проч. Во время своего высшего могущества, в эпоху террора, коммуна была настоящим парижским конвентом, нередко господствовавшим над самим Национальным конвентом. Новая коммуна сформировалась в октябре 1790 года. Она сделалась ненавистною революционерам за то, что провозгласила военное положение после убийств на Марсовом поле. При возобновлении в ней, по уставу, половины членов в конце 1791 года, в неё вошли лица с более радикальным направлением. Мэром был избран Петион, прокурором Манюэль, Дантон его помощником. При вторжении народа в Тюльери 20-го июля 1792 года часть коммуны считала необходимым, чтобы народ произвёл давление на короля, с целью побудить его к утверждению декретов, назначению министров патриотов и к личному принятию принципов революции; но Петион с другими членами коммуны отправился в Тюльери, чтобы побудить народ удалиться, заявив свои желания, - и таким образом коммуна содействовала очищению дворца. Несмотря на это, двор имел неосторожность сменить Петиона и Манюэля. Тогда весь Париж вскричал: "Да здравствует Петион!" - и отставка его и Манюэля, утверждённая королём, была отменена Национальным собранием; мэр и прокурор с торжеством заняли своё прежнее место. Большинство коммуны было на стороне низвержения короля, но хотело употребить для этой цели легальные меры. В заседании 9-го августа каждый отдел избрал трёх комиссаров с неограниченными полномочиями для спасения отечества, и эта “коммуна 10-го августа” после падения королевской власти образовала из себя “наблюдательный комитет”, в который вступил Марат и который напрасно обвиняют в сентябрьских убийствах. При известии об убийствах в парижских тюрьмах коммуна оказала больше деятельности, чем Национальное собрание: она отправила комиссаров, чтобы остановить пролитие крови и охранила Тампль, которому угрожали убийцы. Она энергически отвергла всякую солидарность с наблюдательным комитетом и выказала столько же энергии, как и патриотизма, организовав общий набор парижан в армию. В Конвенте коммуна постоянно боролась с жирондистами, поддерживаемая монтаньярами. При новых выборах 1792 года в ней получил преобладание революционный элемент. 30-го мая 1793 года 42 секции Парижа восстали против Конвента и, учредив общий революционный совет, потребовали удаления, потом казни жирондистов. В это время власть коммуны была выше власти Конвента: она настояла на уничтожении католического культа, посылала комиссаров в департаменты, сделала очень много для улучшения управления госпиталями, продовольствием города, общественной благотворительностью; но комитет народного благосостояния ограничил власть коммуны и положил начало централизации. Робеспьер казнил прокурора коммуны Шометта и помощника его Эбера, сменив мэра Паша. Многие из членов коммуны были заключены в тюрьму. Собрания её происходили только два раза в месяц. Несмотря на это, коммуна приняла сторону Робеспьера 9-го термидора, но Конвент уничтожил её, отправив более ста её членов на гильотину. Управление Парижем было вверено комиссиям, назначенным правительством. Во время восстания в прериале III года инсургенты, захватив ратушу, пытались восстановить коммуну, но Конвент, подавив восстание, отнял у секций их артиллерию и так очистил их, что забравшихся в них роялистов спустя полгода надо было разгонять пушками 13-го вандемьера. Конституция III-го года разделила Париж на 12 округов с муниципалитетом и мэром в каждом округе; секции обратились в отделения, где заседали полицейские комиссары. С тех пор коммуна не возрождалась более, и только в 1848 году Собрие настаивал на необходимости её возрождения в своей газете, названой им “Парижская коммуна”. Издание этой газеты, где работали, под охраною волонтёров из рабочей бригады, редакторы в блузах и с двумя пистолетами, заткнутыми за красным поясом, прекратилось через три месяца после вторжения в типографию её национальной гвардии, уничтожившей печатные станки и набор. Собрие был посажен в тюрьму, откуда вышел только через несколько лет, умирающим и помешанным. Коммуна была враждебна не только монархическому, но и парламентскому правлению. По мере того как прогресс современной промышленности увеличивал сословную рознь между трудом и капиталом, парламентаризм стремился к порабощению труда, и каждая революция была только сословною борьбою. В 1830 году во Франции власть перешла из рук поземельных собственников в руки капиталистов, непосредственных врагов рабочих. Парламентская республика 1848 года была, по словам Тьера, формою правления, наименее разделявшею различные фракции господствующих сословий; зато она открыла пропасть между этими сословиями. Ввиду грозившего восстания пролетариата, имущие сословия были поставлены в необходимость предоставить исполнительной власти широкое право преследования и этим лишили Национальное собрание всех средств к обороне против исполнительной власти, которая в лице Луи-Наполеона, и разогнала собрание. Вторая империя, совершая государственный переворот, утверждала, что она защищает интересы крестьян, т. е. обширную массу производителей, не замешанную непосредственно в борьбе между трудом и капиталом. Основываясь на том, что она сломила подчинение правительства капиталистам, Империя выдавала себя за спасительницу рабочего сословия и рассчитывала объединить все классы общества, воскресив ложный призрак национальной славы. Империя явилась действительно единственно возможною формою правления, так как все убедились в неспособности буржуазии управлять народом, а рабочее сословие и не заявляло притязаний на эту способность. Немудрено, что все державы приветствовали Вторую империю, как спасительницу общества. Под её правлением торговая, промышленная и в особенности биржевая спекуляция достигли громадных размеров, наряду с наглым блеском безумной роскоши, нажитой плутовством и преступлением. Самым вопиющим скандалом французского общества и источником его порчи была Вторая империя. Прусское вторжение обнаружило всю гнилость этой государственной власти и спасённого ею общества. Необходимость реформ в этом обществе доказывалась криками, при которых пала с таким позором Вторая империя; крики эти были: "Да здравствует социальная республика!" Когда Париж увидел, что бордосское собрание не только не думает о социальных реформах, но и склоняется к монархизму в его более ненавистной для народа форма — легитимизма, он поднялся против правительства. Париж мог сопротивляться Версалю только потому, что осада освободила его от армии, место которой заступила национальная гвардия, состоявшая преимущественно из рабочих. Поэтому первый декрет коммуны 1871 года уничтожил регулярное войско и заменил его вооружённым народом. Коммуна образовалась из муниципальных советников, выбранных округами Парижа посредством всеобщей подачи голосов; члены её были сменяемы и ответственны и состояли преимущественно из рабочих. Они соединяли в себе исполнительную и законодательную власть. Все общественные должности в ней оплачивались заработной платой. Полиция потеряла свою правительственную власть и сделалась простым исполнительным орудием. Уничтожив армию и полицию, коммуна уменьшила и ограничила власть католического духовенства, этого орудия умственного порабощения народа; она лишила церкви и монастыри их имущества и доходов. Патеры должны были, по образцу своих предшественников, жить приношениями верующих. Все учебные заведения были освобождены от вмешательства церкви и государства и открыты для народа бесплатно. Судьи сделаны выборными и сменяемыми. Парижская Коммуна должна была служить образцом всем городам Франции. Заведывание делами сельских общин каждого департамента должно было принадлежать собранию уполномоченных, заседающему в главном городе округа. Таким образом, устанавливалась всеобщая децентрализация, не уничтожавшая нисколько единства нации. Коммунальное устройство государства вовсе не было союзом маленьких республик, мечтою Монтескье и жирондистов: оно хотело, напротив, возвратить общественному организму все силы, которые до тех пор отнимало у него государство. Наука народного права признаёт коммуну в двух видах, как корпорацию, аналогичную с фабриками, коллегиями, госпиталями и т. п., и как территориальный округ; поэтому, как община, она имеет право самоуправления под надзором государства, как часть территории — она должна подчиняться прямому действию центральной власти. Наука не решила ещё, в настоящее время, важного вопроса о том, в какой степени государство может допустить децентрализацию в различных органах власти, а от этого решения зависит устройство общин во всей Европе, так как общественные и народные учреждения всех наций стремятся к единству. Но какой бы системы ни держались приверженцы коммунального управления, они, конечно, не потребуют возвратить коммуне политическую, судебную и военную власть, которыми она пользовалась в периоды общественной анархии. Парижская Коммуна 1871 года попыталась захватить все эти средневековые права и уничтожить власть государства. Понятно, что она не могла иметь успеха. Как ни плохи были правление буржуазии и деспотизм империи, но власть рабочих, высказавшаяся в таких диких формах, как вражда к интеллигенции и истребление памятников искусства и цивилизации, была ещё невозможнее. Посмотрим же, чем ознаменовала своё управление Коммуна, вышедшая из народа и действовавшая его именем.

Указатель личных имён к сочинению Владимира Рафаиловича Зотова “Закулисная история парижской Коммуны 1871 г.” Антуан Эдмон Адан (1816-1877), сенатор, префект полиции. Луи Алексис (1835-1882), сапожник, член Коммуны. Шарль Амуру (1843-1885), член Коммуны. Фортуне Анри (1821-1882), журналист, поэт, член Коммуны. Феликс Антуан Аппер (Appert, 1817-1891), генерал. Антуан Арно (1831-1885), член Коммуны, член ЦК Национальной гвардии. Шарль Огюст Эмиль Артюр Арну (1833-1895), журналист, писатель, политик. Адольф Альфонс Асси (1841-1886), член ЦК Национальной гвардии, член Коммуны, полковник Коммуны. Гракх Бабёф (Франсуа Ноэль, 1760-1797), утопист-коммунист. Франсуа Ашиль Базен (1811-1888), маршал Франции. Пьер Виктор барон де Базенваль (1721-1791), генерал-лейтенант. Жан Сильвен Байи (1736-1793), астроном, первый президент Учредительного собрания, мэр Парижа. Гиацинт Камилл Одилон Барро (1791-1873), политик. Жюль Анри Мариус Бержере (1830-1905), генерал Национальной гвардии, член Коммуны. Герцогиня Беррийская – Мария Каролина Бурбон Сицилийская, герцогиня Беррийская (1798-1870), арестована в 1832 году. Жан-Батист Бийо (1828-1907), генерал. Альфред Эдуард Бийоре (1817-1877), художник, член Коммуны. Джакомо Алессандро Биксио (1808-1865), журналист, политик. Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк (1815-1898), 1-й рейхсканцлер. Луи Жан Жозеф Блан (1811-1882), журналист и историк. Луи Огюст Бланки (1805-1881), профессиональный революционер, член Коммуны. Эдуард Фердинанд виконт де Бомон-Васси (1816-1875), историк, писатель. Пьер Наполеон Бонапарт (1815-1881), принц, сын Люсьена Бонапарта (1775-1840). Луи Эжен Мари Ботэн (1796-1867), философ. Поль Мари Луи Бруссе (1844-1912), один из участников Коммуны. Антуан Маглуар Брюнель (1830-1904), офицер, член Коммуны, генерал Коммуны. Димитрий Булгарис (1803-1873), в 1868 году министр-президент Греции. Жюль Валлес (1832-1885), журналист, член Коммуны, писатель. Луи Эжен Варлен (1839-1871), член Коммуны. Пьер Везинье (1826-1902), журналист, член Коммуны. Огюст Жозеф Вердюр (1825-1873), учитель, член Коммуны. Эжен Вермерш (1845-1878), журналист, член Коммуны. Огюст Жан-Мари Верморель (1841-1871), журналист, член совета Коммуны. Жан Ипполит Огюст Делоне де Вильмессан (1812-1879), журналист и издатель. Князь Альфред Кандид Фердинанд цу Виндишгрец (1787-1862), австрийский фельдмаршал. Жозеф Винуа (1800-1880), генерал. Валерий Антоний Врублевский (1836-1908), польский революционер, член Национальной гвардии, генерал Коммуны. Наполеон Гайяр (1815-1900), “Гайар-отец”, один из идейных вдохновителей Коммуны. Людовик Галеви (1834-1908), драматург и прозаик. Гастон Александр Огюст де Галифе (1830-1909), генерал. Леон Мишель Гамбетта (1838-1882), министр внутренних дел в правительстве национальной обороны, премьер-министр 1881-1882. Джузеппе Гарибальди (1807-1882). Лев Николаевич Гартман (1850-1913), народоволец. Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787-1874, историк, политик. Александр Оливье Гле-Близуен (1800-1877), адвокат, депутат Учредительного собрания. Теофиль Готье (1811-1872), писатель. Франсуа Поль Жюль Греви (1807-1891), президент Национального собрания (1871-1873), 3-й президент Третьей республики (1879-1887). Паскаль Груссе (1845-1909), журналист, член Коммуны. Арсен Гуссе (Уссэ, 1815-1896), писатель. Виктор Гюго (1802-1885), французский писатель и поэт. Гастон д’Акоста (Да Коста, 1850-1909), историк, помощник Рауля Риго. Жорж Жак Дантон (1759-1794). Жорж Дарбуа (1813-1871), архиепископ Парижа. Гаспар Дегерри (1797-1871), аббат. Батист Декан (1836-1873), член Коммуны. Луи Шарль Делеклюз (1809-1871), член Коммуны. Симон Дерёр (1838-1900), сапожник, член Коммуны. Ярослав Домбровский (1836-1871), польский революционер, генерал Коммуны. Пьер Фредерик Дориан (1814-1873), политик, внёс большой вклад в укрепление обороны Парижа. Феликс Шарль Дуэ (1816-1879), генерал. Эмиль Виктор Дюваль (1840-1871), член Коммуны, генерал национальной гвардии. Клеман Дювернуа (1836-1879), журналист, бонапартист. Огюст Александр Дюкро (1817-1882), генерал, депутат Национального собрания. Александр Дюма-сын (1824-1895). Леонс Дюпон (1828-1884), издатель газеты "La Nation", автор воспоминаний. Жюль Арман Станислас Дюфор (1798-1881), министр юстиции в правительстве Тьера. Шарль Виктор Жаклар (1840-1903), журналист. Эмиль де Жирарден (1802-1881), журналист. Жан Поль Жоаннар (1837-1892), один из руководителей Коммуны. Франсуа Журд (1843-1893), бухгалтер, член Коммуны. Луи Эжен Кавеньяк (1802-1857), генерал, политик. Франсуа Сертен Канробер (1809-1895), маршал Франции, адъютант Наполеона III. Карл V Габсбург (1500-1558), король Кастилии и Арагона 1516-1556 как Карл I, император Священной Римской империи 1520-1556. Бернар Адольф Гранье де Кассаньяк (1806-1880), журналист и политик-бонапартист. Эдгар Кинэ (1803-1875), историк. Виктор Жозеф Клеман (1812-1878), член Коммуны. Анахарсис Клоц (1755-1794), Жан Батист де Валь де Грас барон Клоц, деятель Великой Французской революции. Гюстав Поль Клюзере (1823-1900), политик и журналист, член Коммуны. Луи Адольф Кошери (Кошри, 1819-1900), депутат Национального собрания. Камилл Кремер (1840-1876), генерал. Адольф Кремьё (1796-1880), юрист. Гастон Кремьё (1836-1871), председатель Департаментской комиссии марсельской коммуны. Жан Дезире Гюстав Курбе (1819-1877), художник, член Коммуны. Фредерик Этьен Курне (1839-1885), член Коммуны. Жорж Леопольд Кювье (1769-1832), естествоиспытатель. Эдуард Рене Лефевр де Лабуле (1811-1883), журналист, учёный, сенатор. Леонс Гийо де Лавернь (1809-1880), экономист, депутат Национального собрания. Луи Рене Поль де Ладмиро (1808-1898), генерал. Ричард Лайонс (1817-1887), английский дипломат, 1-й виконт Лайонс. Альфонс де Ламартин (1790-1869), писатель и политик. Шарль Эжен де Лоррен, принц Ламбеск (1751-1825). Робер де Ламеннэ (1782-1854), философ. Амедей Жером Ланглуа (1819-1902), журналист, политик. Шарль де Собер барон де Ларси (1805-1882), министр общественных работ в правительстве Тьера. Наполеон Ла-Сесилия (1835-1878), член Коммуны, полковник. Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Ла Файет (Лафайет, 1757-1834). Клод Мартен Леконт (1817-1871), генерал. Андре Лео (Леони Шансе, урожд. Бера, 1829-1900), журналистка. Адольф Эммануель Шарль Лефло (Ле Фло, 1804-1887), генерал, военный министр 1870-1871. Максим Лисбонн (1839-1905), актёр, полковник Коммуны. Эдуард Локруа (1838-1913), политик, депутат Национального собрания. Луи-Филипп I (1773-1850), герцог Орлеанский, король с 1830 по 1848 гг. Шарль Эрнест Люлье (Люйе, 1838-1891), командующий национальной гвардией. Джузеппе Мадзини (1805-1872), писатель, политик, революционер. Мазаньелло – Томмазо Аньелло (1623-1647), предводитель неаполитанского восстания 1647 года. Патрис де МакМагон (Мак-Магон, 1808-1893), генерал, 2-й президент Третьей Республики. Пьер Луи Манюэль (1751-1793), прокурор-синдик. Арман Мараст (1801-1852), журналист. Жан Поль Марат (1743-1793). Этьен Марсель (1302-1358), купеческий прево Парижа. Эдмон Межи (Megy, 1841-1884), член Коммуны. Никола Сесиль Франсуа Лео Мелье (1838/43-1907), член Коммуны. Франсуа Поль Мёрис (1818-1905), писатель, журналист. Рихард фон Меттерних (1829-1895), князь, австрийский дипломат, сын того самого Меттерниха. Мехмед Али-паша (Людвиг Карл Фридрих Детройт, 1827-1878), маршал Турции. Жан Батист Мильер (1817-1871), журналист. Жюль Мио (1809-1883), член Коммуны. Луиза Мишель (1830-1905), писательница. Луи Матьё Моле (1781-1855), граф, премьер-министр Франции (1836-1839 и 23-24 февраля 1848). Хельмут Карл Бернгард фон Мольтке Старший (1800-1891), граф, генерал-фельдмаршал. Хельмут Иоганн Людвиг фон Мольтке Младший (1848-1916), граф, племянник Мольтке Старшего. Джордж Монк (1608-1670), 1-й герцог Олбемарль, генерал-капитан. Фредерик Морен (1823-1874), преподаватель, журналист. Костантино Нигра граф ди Вилла Кастельнуово (1828-1907), итальянский дипломат. Виктор Нуар (1848-1870), журналист. Эмиль Ожье (1820-1889), драматург. Григорий Николаевич Окунев (1823-1883), дипломат, тайный советник. Луи Орель-де-Паладин (1804-1877), генерал. Улисс Паран (1828-1890), художник, член Коммуны. Жан Николя Паш (Pache, 1746-1823), мэр Парижа. Жан Жильбер Виктор герцог де Персиньи (1808-1872), министр внутренних дел при Наполеоне III. Жером Петион де Вильнёв (1756-1794), жирондист, мэр Парижа. Феликс Пиа (1810-1889), журналист, член Коммуны. Жозеф Мари Пиетри (1820-1902), политик. Луи Жозеф Эрнест Пикар (1821-1877), в 1871 году министр внутренних дел в правительстве Тьера. Оскар Плана (1825-1889), французский политик. Жан Батист Гюстав Планш (1808-1857), литературный и художественный критик. Луи-Пьер Алексис Потюо (1815-1882), адмирал, морской министр в правительстве Тьера, комендант южных фортов. Шарль Луи Эжен Прото (1839-1921), член Коммуны. Пьер Жозеф Прудон (1809-1865), философ, политик-анархист. Огюст Тома Пуйе-Картье (1820-1891), министр финансов в правительстве Тьера, сенатор. Эжен Разуа (1830-1879), политик. Габриель Ранвье (1828-1879), член Коммуны, командир батальона Национальной гвардии. Поль Эмиль Бартелеми Филемон Растуль (1835-1875), физик, член Коммуны. Луи Ратисбон (1827-1900), журналист, писатель, поэт. Доминик Теодор Режер де Монмор (1826-1871), член Коммуны. Рауль Риго (1846-1871), член Коммуны. Луи Натаниель Россель (1844-1871), член Коммуны. Виктор Анри Рошфор (1831-1913), журналист и политик. Эжен Руэр (1814-1884) по прозвищу “вице-император”, государственный министр. Викторьен Сарду (1831-1908), драматург. Бартелеми Сент-Илер (1805-1895), учёный, депутат Национального собрания, секретарь Тьера. Жан Андре Люсьен Серизье (1804-1871), коммунар. Жан Мари Жозеф Теодор Сессе (Saisset, 1809-1879), вице-адмирал. Жюль Франсуа Симон (1814-1896), министр народного просвещения в правительстве Тьера. Эрнест Луи Октав Курто де Сиссе (1810-1882), генерал, политик. Жозеф Мари Камилл Собрие (1812-1854), журналист. Франсуа Лоран Альфонс Тамизье (1809-1880), политик. Анри Луи Толен (1828-1897), гравёр, член Национального собрания, прудонист. Жак Леон Клеман Тома (1809-1871), генерал, начальник национальной гвардии Парижа. Алексис Луи Тренке (1835-1882), сапожник, член Коммуны. Луи Жюль Трошю (1815-1896), генерал. Луи Адольф Тьер (1797-1877), историк и политик, 1-й президент Третьей Республики (1871-1873). Георг Фридрих Альфред Фабрице (1818-1891), генерал, командующий немецкой оккупационной армией во Франции. Жюль Фавр (1809-1880), политик, министр иностранных дел в правительстве Тьера. Тома де Майи, маркиз де Фаврас (1744-1790), офицер королевской гвардии. Теофиль Шарль Жиль Ферре (1846-1871), член Коммуны. Жюль Ферри (1832-1893), политик, префект департамента Сена. Филипп (Жан Филипп Фенуйя, 1830-1873), член Коммуны. Филипп II Август (1165-1223), король Франции с 1180. Филипп III Добрый (1397-1467), герцог Бургундии с 1419. Шарль Тома Флоке (1828-1896), политик. Гюстав Флуранс (1838-1871), один из руководителей Коммуны, генерал. Джон Фремонт (1813-1890), кандидат в президенты США. Хам (Амедей де Ное, 1819-1879), карикатурист. Амилькар Чиприани (1843-1918), итальянский революционер-анархист. Анри Шарль д’Артуа, граф де Шамбор, герцог Бордоский (1820-1893), последний представитель старшей линии Бурбонов. Анри Жан Луи Шампи (1846-1902), член Коммуны. Николя Анн Теодюль Шангарнье (1793-1877), генерал, политик. Антуан Альфред Эжен Шанзи (1823-1863), генерал. Атанас Шарль Мари барон Шаретт де ла Контри (1832-1911), генерал. Людвиг фон Шлотгейм (1818-1889), генерал. Анж-Густав Шоде (1820-1871), юрист и журналист, расстрелян коммунарами. Пьер Гаспар Шометт (1763-1794), прокурор-синдик. Жак Рене Эбер (1757-1794), помощник прокурора-синдика. Рауль Юрбен (1837-1902), член Коммуны.

Литературный герой Как же реальный барон Мюнхгаузен стал литературным героем? Кстати, при жизни сам Мюнхгаузен никогда себя бароном не называл, а гордо именовался ротмистром российской армии. Литературным героем Мюнхгаузен стал ещё при жизни, благодаря своему таланту блистательного и остроумного рассказчика. Исследователи установили, что первые сюжеты о приключениях барона Мюнхгаузена были опубликованы дипломатом Рохусом Фридрихом графом цу Линар (1708-1781) в 1761 году в его книге “Der Sonderling” [чудак, оригинал]. В этой книге напечатаны три истории о приключениях некоего немецкого офицера на российской службе; никаких намёков на личность Мюнхгаузена в книге не было. Несомненно, что Линар слышал рассказы Мюнхгаузена, но когда он побывал в поместье Боденвердер, так и осталось неизвестно. Рохус Фридрих, кстати, побывал в Петербурге в 1749 году с дипломатической миссией от датского двора, но вряд ли встречался там с поручиком Мюнхгаузеном. А вот его более знаменитый старший брат, Мориц Карл граф цу Линар (1702-1768), много лет служил в России, был фаворитом Анны Леопольдовны и, вполне вероятно, лично знал поручика Мюнхгаузена. Публикация книги графа Линара никак не сказалась на репутации ротмистра Мюнхгаузена – мало ли германских офицеров служило в России, - так что ещё целых двадцать лет он услаждал своими рассказами многочисленных друзей и знакомых, оставаясь добропорядочным помещиком. В 1781 году в восьмом выпуске берлинского альманаха “Vademecum fur lustige Leute ” (“Путеводитель для весёлых людей”) анонимным автором были опубликованы 16 историй о похождениях и приключениях некоего немецкого офицера. Автор публикации сообщал, что эти рассказы принадлежат господину M-h-s-n’у, живущему в H-r’е. В 1783 году в девятом выпуске этого альманаха были опубликованы ещё две истории, рассказанные господином M-h-s-n’ом. В состав этих 18 историй вошли и три истории из книги графа Линара, но в альманахе господина M-h-s-n’а ещё не называют бароном, хотя намёк и был весьма прозрачным. Вероятно, автор этих публикаций неоднократно присутствовал на сборищах у ротмистра Мюнхгаузена, слушал его забавные рассказы, а потом записал некоторые из них с собственными приукрашениями. Несмотря на многочисленные усилия немецких учёных, установить личность автора этих публикаций так и не удалось, хотя большие подозрения вызывает Рохус цу Линар и/или его родственники. Достоверно никто не знает, был ли господин Мюнхгаузен или его соседи знакомы с публикациями в “Vademecum”, скорее всего, нет. Однако настоящая известность была уже не за горами. Дело в том, что в Англии давно жил некий господин Распе, который уже десять лет скрывался от немецкого правосудия за кражу редких монет из собрания ландграфа Касселя, а до этого частенько бывал в Англии по различным делам. Рудольф Эрих Распе (1737-1797) к этому времени был уже довольно известным в Германии и Англии литератором, но денег эти занятия приносили ему совсем немного. (Вот он и соблазнился редкими монетками!) И тут ему на глаза попались публикации забавных историй в Vademecum’е. Фамилию M-h-s-n Распе разгадал очень быстро, так как ещё в 1764 году посвятил свой перевод латинских сочинений Лейбница на немецкий язык Герлаху Адольфу барону фон Мюнхгаузену (1688-1770), ганноверскому министру и кузену нашего героя. Учёные до сих пор спорят о том, был ли Распе лично знаком с ротмистром Мюнхгаузеном, но никаких доказательств их возможных встреч не было обнаружено. Как бы то ни было, Распе собрал опубликованные в Vademecum’е рассказы, обработал их в единое целое, сочинил несколько новых историй и предложил сей труд лондонскому издателю М. Смиту. Издателю рассказы показались очень забавными, а так как Распе написал книгу для английских читателей и наполнил её множеством английских же реалий, то М. Смит решил рискнуть и издать эту книжечку. Так в конце 1785 года (хотя на титульном листе и значится 1786-й) в Оксфорде вышла в свет книжка под названием “Baron Munchausen’s Narrative of his marvellous Travels and Campaigns in Russia”, т.е. “Повествование барона Мюнхгаузена о его чудесных путешествиях и походах в России”. Так впервые на свет вышел барон Мюнхгаузен. Заслуга Распе заключается в том, что он обработал и соединил в логической последовательности разрозненные прежде рассказы и органично добавил к ним новые сюжеты. Если в Vademecum’е было всего опубликовано 18 рассказов, то теперь их стало уже 27. Распе считал себя серьёзным учёным, а потому выпустил книгу о приключениях барона Мюнхгаузена анонимно. Книга имела бешеный успех у публики и только за первый год выдержала шесть изданий. Во второе издание Распе добавил морские рассказы Мюнхгаузена, а пятое издание было им ещё существенно переработано и дополнено; можно сказать, что это практически новая книга. В предисловии к пятому изданию Распе написал: "Быстрота, с которой разошлись первые четыре издания этой книжечки. – её, может быть, следовало бы назвать ещё более просто, “Каратель лжи”, - достаточно убедительно доказала, что читатели по достоинству оценили её моральное значение. Настоящее, пятое издание содержит значительные добавления, которые мы включили, надеясь, что их не сочтут недостойными корня, к которому они привиты". В том же 1786 году литературный барон Мюнхгаузен вернулся в Германию, а помог ему в этом поэт Готфрид Август Бюргер (1747-1794). Бюргер одним из первых в Германии обратил внимание на изданную в Англии книжку о приключениях барона Мюнхгаузена и возмутился тем, что о приключениях их национального героя написали книгу в Англии. В предисловии к первому немецкому изданию книги Бюргер написал: "Что ни говорите, а всё-таки странно видеть приведённые ниже рассказы, рождённые на германской почве и в разнообразной форме облетевшие все уголки своего отечества, наконец собранными и напечатанными за границей. Быть может, Германия и на этот раз оказалась несправедливой к собственным заслугам? Быть может, англичане лучше понимают, что такое юмор, как он ценен и как много чести делает тому, кто им владеет?" За основу для первого немецкого издания приключений барона Мюнхгаузена Бюргер взял второе лондонское издание Распе, переработал его, убрав понятные только англичанам детали, и разделил книгу на две части: приключения барона в России и морские приключения Мюнхгаузена. Свою книгу Бюргер издал в Геттингене, тоже анонимно, чтобы избежать претензий со стороны реального Мюнхгаузена и его родственников, а местом издания обозначил Лондон. Очень предусмотрительные детали. Но настоящим подарком для почитателей приключений барона Мюнхгаузена явилось второе издание книги Бюргера, которое основывалось на пятом издании Распе. Теперь Бюргер не только переработал текст Распе, углубив сатирическую направленность книги, но и добавил множество новых приключенческих сюжетов. Такими новыми сюжетами являются, например, восьминогий заяц, охота на уток с кусочком сала, полёт на ядре, вытягивание себя и коня из болота за косичку на голове, похождения задней части разрубленного коня и множество других. Свою вольность в обращении с заимствованным текстом Бюргер объяснял довольно просто: "Мы не считали столь уж важным педантично придерживаться буквальной точности или отвергать приходящие на ум вставки лишь на том основании, что их не было в оригинале... Мы сочли возможным рассматривать эту книжечку при её втором немецком издании, так же как и при первом, не как доверенное нам имущество, а скорее как свою собственность, которой можно с полным правом распоряжаться по своему усмотрению". Только от добавлений Бюргера текст книги увеличился на 30%, и это не считая переработки авторского текста Распе. Но пока этот литературный Мюнхгаузен путешествовал где угодно, только не в Германии. Чтобы ликвидировать досадный пробел, Генрих Теодор Людвиг Шнорр (1760-1835) в 1789 году выпустил “Дополнение” к удивительным приключениям барона Мюнхгаузена, но эта книга в России известна гораздо меньше, чем труды Распе и Бюргера. Шнорр, пожалуй, был единственным автором, который мог быть лично знакомым с реальным бароном Мюнхгаузеном; во всяком случае, он довольно точно писал о Боденвердере и о поместье барона. Так началось триумфальное шествие барона Мюнхгаузена по разным странам. Во Франции его узнали уже в 1787 году, а в России о его приключениях узнали в 1791 году из книги “Не любо не слушай, а лгать не мешай”. Однако, скорее всего, образованная публика знала об удивительных приключениях барона Мюнхгаузена ещё раньше из английских или немецких изданий, так как книги на русском языке тогда в России ещё не пользовались слишком большой популярностью. Различные продолжения, дополнения, переделки приключений барона Мюнхгаузена или его родственников невозможно перечислить. Нам достоверно неизвестно, как реальный ротмистр Мюнхгаузен относился к славе своего литературного тёзки. Никаких документальных свидетельств по этому поводу не сохранилось, но вряд ли барон с удовольствием читал о хвастливых приключениях литературного Мюнхгаузена. Исследователи считают, что барон приходил в гнев, когда соседи или праздные путешественники теперь задавали ротмистру российской армии вопросы о его приключениях. При жизни Распе и Бюргера их книги о приключениях барона Мюнхгаузена издавались анонимно. После смерти Бюргера его авторство первых немецких изданий о приключениях нашего барона было установлено довольно быстро, так что около полувека Бюргер считался единственным создателем литературного барона Мюнхгаузена. Только в 1847 году для первых английских изданий книг о приключениях барона Мюнхгаузена было установлено авторство Распе. Осталось сказать несколько слов о внешности барона Мюнхгаузена. Единственный достоверный прижизненный портрет Иеронима Мюнхгаузена был создан Г. Брукнером в 1752 году: наш герой изображён в парадной форме ротмистра Кирасирского Его Императорского Величества Великого Князя Петра Фёдоровича полка. К сожалению, сохранилась только чёрно-белая фотография этого портрета, а оригинал пропал в годы Второй мировой войны. На портрете изображён статный моложавый мужчина плотного телосложения без бородки и усов. На беду реального барона Мюнхгаузена в 1854 году художник Гюстав Доре (1832-1883) создал свой образ барона Мюнхгаузена, который ничего общего не имеет с реальным бароном. Доре создавал карикатуру на императора Наполеона III, и изобразил Мюнхгаузена худосочным человеком с усами и бородкой клинышком, которых в середине XVIII не носили. Портрет, созданный Доре, и другие его иллюстрации к приключениям нашего барона стали каноническими, и большинство изображений барона Мюнхгаузена происходят от этого французского художника. Даже в музее Мюнхгаузена в Боденвердере памятник барону восходит к гравюре Доре, - помните, когда наш герой поил переднюю половину своего коня. В заключение надо сказать несколько слов об изданиях приключений барона Мюнхгаузена в России. Здесь, как и в СССР, приключения барона чаще всего издаются в пересказе для детей, который сделал К.И. Чуковский, и автором указан Распе, хотя в книгу входят приключения, созданные Бюргером. Это, по-моему, несправедливо со стороны издателей. В 1985 году в СССР издательством “Наука” в серии “Литературные памятники” (малый формат) были изданы “Приключения барона Мюнхгаузена”. В этот томик вошли полный текст приключений барона, созданный путём объединения книг Распе и Бюргера, дополнения Шнорра и 18 рассказов господина M-h-s-n’а. Достаточно любопытное издание.

Будапешт, 30-31 октября Рано утром 30 октября прилетевшие в Будапешт Микоян и Суслов встретились поочерёдно с Надем Имре и Кадаром Яношем. Они обсудили вопросы скорейшего урегулирования положения в стране, дальнейшего развития советско-венгерских отношений (с выводом советских войск из Венгрии), воссоздания многопартийной системы и т.п. Ободрённый поддержкой советских руководителей, Надь Имре в 14.28 выступил с новым обращением к стране, в котором, в частности, говорилось: "В интересах дальнейшей демократизации жизни страны мы ликвидируем однопартийную систему и устанавливаем правление на основе демократического сотрудничества возрождающихся коалиционных партий. В соответствии с этим мы образуем в рамках национального правительства узкий кабинет, членами которого являются Надь Имре, Тилди Золтан, Ковач Бела, Эрдеи Ференц, Кадар Янош, Лошонци Гёза и представители социал-демократической партии, которые будут определены позднее [Кетли Анна (1889-1976)]... Венгерское правительство обращается к командованию советских войск с призывом немедленно начать их вывод с территории Будапешта. [Они выводятся уже второй день!?] Одновременно правительство сообщает народу страны, что безотлагательно приступит к переговорам с правительством СССР о выводе советских войск с территории Венгрии. От имени венгерского правительства заявляю, что рождённые революцией демократические органы самоуправления венгерское правительство признаёт, опирается на них и рассчитывает на их поддержку". После Надя к венгерскому народу обратились Тилди, Эрдеи и Кадар. Разволновавшийся Тилди (бывший священник) выступил с несколько наивной речью и в частности сказал: "Мы – малая нация, но мы хотим свободно жить в нашей стране, жить своей национальной жизнью. Я убеждён, что если народы и руководители СССР увидят, что ведут переговоры не с униженной, а со свободной нацией, с представителями свободной нации, то отношение будет другим – между нами будет больше взаимопонимания, уважения и любви..." Тилди даже назвал 23 октября более значительной датой в истории Венгрии, чем 15 марта 1848 года. В тот же день в Будапеште прошли съезды или организационные собрания партии мелких сельских хозяев и национально-крестьянской партии (известной также как партия Петёфи). Принято решение о создании Комитета революционных вооружённых сил, который должен заменить прежние органы охраны порядка. Генерал Кирай Бела, председатель Комитета революционных вооружённых сил, объявил о начале операции “Голубой дождь”, которая свелась к отлову и немедленному уничтожению функционеров ВПТ и, особенно, ненавистных повстанцам сотрудников госбезопасности, которых выявляли по коричневым (а не жёлтым, как часто пишут) ботинкам особого покроя. Из замка близ Ретшага освобождён кардинал Миндсенти Йожеф (1892-1976, примас Венгрии с 1945), где он с февраля 1949 года отбывал под домашним арестом своё пожизненное заключение. Рано утром 31 октября кардинал Миндсенти прибыл в Будапешт и был радостно встречен сотнями верующих. Что ещё происходило интересного в Венгрии? Задунайский национальный совет из Дьёра начал устанавливать контакты с провинциальными революционными комитетами в западной части Венгрии. По всей стране проходили антикоммунистические и антисоветские акции. Новые переговоры между Надем и Дудашем результатов не принесли. Перед зданием посольства США в Будапеште собралось несколько сотен демонстрантов, огласивших свои требования: премьер-министром должен стать кардинал Миндсенти, министром обороны – Малетер, а советские войска до 15 ноября должны покинуть страну. Если эти требования не будут выполнены, то Запад должен предпринять вооружённое вмешательство. Наслушавшись западных голосов, венгры и не подозревали, что Запад и не собирался вмешиваться в венгерские события. В Вашингтоне с интересом наблюдали за ходом событий в Венгрии. Вот несколько выдержек о положении в Будапеште 30 октября из секретных сообщений посольства США: "В течение всего дня население Будапешта пребывало в состоянии безумия". Из телефонограммы от 31 октября, переданной в 13.00: "Когда в 12.25 русские покинули Белварош [центр Пешта], где они охраняли здания министерства обороны и внутренних дел, начался день “длинных ножей”. Повсеместно убивали спрятавшихся работников УГБ". Что же Москва? Ещё утром 30 октября Надь Имре убедил Микояна в необходимости проведения описанных выше мер. Кадар подтвердил Микояну свою верность коммунистическим идеалам и решимость защищать социалистические ценности. Характерно, что позднее в своём радиовыступлении Кадар обращался не к братьям-венграм, как это делало большинство выступивших, а к трудящимся страны и товарищам по партии. Микоян по телефону успокоил Хрущёва, заверив, что ситуация в Венгрии налаживается, Надь и Кадар ведут себя как надо. Получив такую информацию, Президиум ЦК КПСС весь день посвятил рассмотрению и написанию “Декларации правительства Союза ССР об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими государствами” от 30 октября 1956 года. Документ рождался в жёстких спорах и слишком велик, чтобы я мог привести его здесь полностью. Относительно венгерских событий Декларация заявляла: "Ход событий показал, что трудящиеся Венгрии... справедливо ставят вопрос о необходимости устранения серьёзных недостатков в области экономического строительства, о дальнейшем повышении материального благосостояния населения, о борьбе с бюрократическими извращениями в государственном аппарате... Советское Правительство, как и весь советский народ, глубоко сожалеет, что развитие событий в Венгрии привело к кровопролитию... Имея в виду, что дальнейшее нахождение советских воинских частей в Венгрии, может служить поводом для ещё большего обострения обстановки, Советское Правительство дало своему военному командованию указание вывести советские воинские части из города Будапешта, как только это будет признано необходимым Венгерским правительством. Вместе с тем, Советское правительство готово вступить в соответствующие переговоры с правительством Венгерской Народной республики и другими участниками Варшавского договора по вопросу о пребывании советских войск на территории Венгрии". 31 октября Президент США генерал Дуайт Эйзенхауэр (1890-1969) скептически отнёсся к Декларации, которая была опубликована 31 октября, так как не был уверен в искренности советских руководителей. Получив же сообщение о вооружённом вмешательстве Франции и Великобритании в Суэцкий кризис, президент США прокомментировал эти события с прямотой простого солдата. Затем Эйзенхауэр отправил Хрущёву послание, в котором заверял его, что США считают Венгерские события внутренним делом Восточного блока, и вмешиваться не собираются. Об отсутствии интереса у США к Венгерским событиям заявил и Государственный секретарь Джон Фостер Даллес (1888-1959). Следует отметить, что эта Декларация родилась мёртвенькой, так как утром 31 октября настрой советских руководителей резко изменился: они получили сообщения о зверствах повстанцев в Будапеште и об углублении Суэцкого кризиса. На заседании Президиума ЦК КПСС Хрущёв заявил: "Если мы уйдём из Венгрии, это подбодрит американских, английских и французских империалистов. Они поймут это, как нашу слабость, и будут наступать". Было принято решение о немедленном создании альтернативного “революционного рабоче-крестьянского правительства” Венгрии, которое должен возглавить Кадар Янош. Штабу Особого корпуса в Тёкёле было поручено разработать операцию по свержению контрреволюционного режима. Впрочем, в штабе Особого корпуса этим вопросом занимались с самого начала венгерских событий. Было решено значительно усилить присутствие советских войск в Венгрии, введением дополнительных воинских частей, а также привлечь для выполнения интернационального долга воинские контингенты ГДР и Румынии. Новые (дополнительные) части советских войск начали входить на территорию Венгрии уже во второй половине дня. Почему я начал обзор событий 31 октября с Вашингтона и Москвы? Потому что именно там в этот день и была предрешена судьба Венгерского восстания. В Будапеште с самого раннего утра царила эйфория победы. Ещё бы: почти все требования повстанцев выполнены, советские войска покинули Будапешт и начаты переговоры о полном выводе советских войск из Венгрии. Теперь перед ними стояла задача создания подлинно народного правительства и выхода страны из Варшавского договора. В этот день в Будапеште проходили съезды демократической народной партии, христианско-демократической партии, партии независимости и партии венгерской революционной молодёжи. Молодёжь потребовала освобождения кардинала Миндсенти, который уже с утра находился в своей резиденции. Социал-демократы решили создавать новое правительство в коалиции с демохристианами. Дудаш Йожеф не признавал никого и расширял сферу влияния своего “правительства”, прихватив несколько правительственных и партийных зданий, в том числе здания Верховной прокуратуры и Военного трибунала. Во второй половине дня в Будапеште состоялось объединённое совещание командиров повстанческих отрядов, руководителей партий и оппозиционных организаций. Через некоторое время Надь Имре провел совещание с командирами повстанческих отрядов и только что избранными членами комиссии Венгерского национального революционного комитета. По результатам этой встречи было объявлено, что генерал Кирай Бела назначен руководителем революционного комитета вооружённых сил, а полковник Малетер Пал – заместителем министра обороны. Эта информация была явно запоздавшей, так как объявляла положение de facto.

Это нормально. Изображение не всегда было грифонов. Считается, что если нет ушей/рогов, то это изображение хищной птицы, типа такой http://arkaim.co/gallery/image/2237-38666-1368810682-chk/ http://arkaim.co/gallery/image/2305-2900938-pt/ Т.ч. в Вашем случае, если нет обломов и непроливов, то птичка.