Yorik

Главное цену не задирать ;)

Время египетского похода Прогуливаясь в парке замка Монбелло (где он установил королевский этикет), Наполеон признался однажды Мио, французскому послу во Флоренции: "В сущности, я еще ничего не совершил... Что ж вы думаете, мой триумф в Италии должен послужить возвеличению адвокатишек Директории — этих Карно и Баррасов? Или укреплению Республики? Бредовая мысль! Республика тридцати миллионов человек! С нашими-то нравами, нашими пороками... Эта химера опьяняла французов, но она развеется как дым... Им нужна слава, удовлетворенное тщеславие, но свобода? Нет, это не для них". В Египте любовницей Бонапарта стала Полина Фуре. Когда лейтенант Жан Фуре узнал об этом и застал жену во дворце Бонапарта (голой и в ванной), он избил ее плетью. Бонапарт явился к избитой любовнице и услышал от нее: "Арестуйте его, бросьте его в тюрьму!" Комментирует Леон Дюшан: "Бонапарт так не поступил, ибо он прежде всего был военным, а потом уже любовником. Он заявил коротко:"Этого я сделать не могу. Но ты завтра же подавай на развод". После быстро оформленного развода Бонапарт уже открыто везде появлялся со своей официальной любовницей Полиной Беллио (такова ее девичья фамилия). Больше всех издевался над Фуре генерал-майор Бертье, который сострил: "Этот бедняга Фуре не понял, какая удача ему выпала. С такой женой этот стрелок никогда бы не промахнулся". Но все знали, что сам Бертье был рогоносцем, и его любовница почти открыто изменяла ему. Во время битвы под Сен-Жан-д'Акр Бонапарт испытывал недостаток в пушечных ядрах. Чтобы обеспечить ими артиллерию, он придумал способ, который дает представление об "ином измерении" войн той эпохи. Он посылал на берег несколько храбрецов; вражеские пушки открывали по ним огонь из всех батарей, а потом солдаты подбирали ядра, получая по пять су за каждое, и французские пушки немедленно возвращали их отправителю. Бонапарт очень хотел, чтобы Полина родила ему ребенка. В этом случае он собирался развестись с Жозефиной и жениться на ней, но судьба была против этого. И когда Бонапарт покидал Египет, он оставил Полину на берегу. Вместе с брошенной армией... Создатели наполеоновской легенды уверяют нас, что, плывя во Францию, он день и ночь глядел на "маленькое солнце, которое пылало на западе круглые сутки, и казалось, манило к себе корабль". Они вкладывают ему в уста слова: "Не бойтесь, это не зловещая, а счастливая звезда, "моя звезда". И, если им верить, он только ненадолго спускался в кают-компанию, чтобы поесть и с последним глотком снова бежал на мостик, чтобы непрерывно созерцать знак своей судьбы. Как всегда бывает, действительность намного менее романтична. Не испытывая особого интереса к астрономии, Бонапарт предавался другой страсти — он азартно играл в карты. Обычно биографы представляли это его пристрастие в весьма безобидном виде; но Бурьен в своих мемуарах выражается без обиняков: Бонапарт не брезговал известными способами "помочь своей удаче", и другие игроки не раз уличали его в передержках. Таким образом, легенда несколько модифицируется. Вместо романтического образа молодого человека, избранника судьбы, со взглядом, обращенным к своей звезде, мы видим на этом корабле, плывущем во Францию, офицера-честолюбца, рвущегося к власти и умеющего сплутовать... В конце сентября 1799 года любовница Барраса мадемуазель Ланж стала героиней небольшого скандала, характерного для Парижа. Она заказала свой портрет Жироде, талант которого в это время уже был общепризнан. Художник исполнил заказ и вывесил картину в Салоне, где она вызвала большой интерес парижан. Мадемуазель Ланж тоже явилась "полюбоваться на себя" в сопровождении критика из журнала "Салонный Арлекин". Увидев картину, она завопила: "Какой ужас! Что за негодяй этот художник... У меня совсем не такой нос!" У мадемуазель Ланж начался нервный припадок, и ее пришлось уложить на канапе. На следующее утро критик разнес в своей газете живопись Жироде. Художник в негодовании изрезал полотно на кусочки, сложил в пакет и отослал заказчице. Но в отместку он тайно нарисовал другой портрет мадемуазель Ланж, изобразив ее нагой в виде Данаи, осыпаемой золотым дождем. Муж ее был изображен на картине в виде индюка. Посетители Салона были в восторге и шутили: "Теперь теологам не к чему вести споры о том, к какому полу принадлежат ангелы".

Будапешт, 31 октября – 1 ноября Основная беда Венгрии и восстания 1956 года заключалась в отсутствии единого руководства революционным процессом. Даже командиры повстанческих подразделений не могли согласовать кандидатуры руководителей страны. Руководители же вновь создаваемых партий и не собирались помогать революционному правительству: их больше волновали проблемы воссоздания собственных партийных структур и возврат конфискованного коммунистами имущества. К вечеру 31 октября узкий состав президиума ЦК ВПТ объявил о самороспуске Венгерской партии трудящихся и о создании Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП). В этот момент новая по названию партия создавалась под Надя Имре и его сторонников. В здании Будапештского горкома ВПТ весь день безрезультатно происходили поиски подземной тюрьмы госбезопасности. К вечеру группа повстанцев с тремя танками окружили будапештскую тюрьму. Охранники не оказали никакого сопротивления повстанцам, и на свободу вышло около 800 человек, которые отбывали сроки, как за политические, так и за уголовные преступления. 120 освобождённых заключённых выразили желание немедленно вступить в ряды национальной гвардии, и им была предоставлена такая возможность. В провинциальных центрах страны продолжалось победное шествие повстанцев, которые брали власть в свои руки и преследовали активистов коммунистического режима, особенно из числа “госбезов”. Почти на всём протяжении границу между Венгрией и Австрией теперь контролировали отряды повстанцев. В телефонограмме, переданной 1 ноября в Вашингтон, посольство США так описывала положение в Будапеште: "Вчера толпа методично крушила всё подряд, уничтожала находившиеся в городе советские памятники, и никто этому не препятствовал... Партизаны раздобыли грузовики и начали уличные облавы на “госбезов”... Сегодня, утром 1 ноября, положение, в основном, прежнее. Вооружённые люди бродят по городу, и всякий, у кого есть оружие и если ему того хочется, может останавливать и обыскивать автомашины. В дневные часы американский персонал может передвигаться по городу в полной безопасности, однако ночные поездки не рекомендуются". 1 ноября Рано утром, вернее, ещё ночью, Надь Имре был разбужен сообщением о вводе новых советских воинских частей на территорию Венгрии. Эта информация как будто переродила старого коммуниста и мгновенно превратила его в ярого контрреволюционера. Надь сразу же собрал в здании Парламента человек восемь руководителей Республики и партии для обсуждения вопроса о том, что следует делать, и выступил с предложением о выходе Венгрии из Варшавского договора. Это совещание не было собранием кабинета министров, и оно не приняло никакого решения, так как против предложения Надя выступили председатель Президиума Венгрии Доба Иштван (1898-1968), председатель Государственного собрания Ронаи Шандор (1892-1965) и Кадар Янош. Впрочем, существуют свидетельства, что Кадар вначале согласился с предложением Надя, и изменил свою позицию после беседы с Мюннихом Ференцом. Однако едва совещание закончилось, как Надь Имре сообщил собравшимся журналистам о выходе Венгрии из Варшавского договора. Он принял на себя всю ответственность за данное решение. После этого события стали развиваться стремительно и непредсказуемо. Кадар Янош в своём утреннем радиовыступлении говорил о “нашей славной революции”. Однако после записи этого радиовыступления Мюнних Ференц сообщил Кадару об изменении политики Москвы, которая решила силой подавить венгерскую революцию. Им обоим были предложены посты в новом руководстве Венгрии, и в тот же день они загадочным образом исчезли из Будапешта, чтобы в тот же вечер объявиться в Москве вместе с ещё несколькими министрами-коммунистами. Уже задним числом они объявили о своём выходе из правительства Надя Имре. Вскоре после полудня Надь Имре сообщил советскому послу Юрию Владимировичу Андропову, что, так как СССР продолжает вводить в Венгрию новые воинские части, Венгрия расторгает Варшавский договор и объявляет о своём нейтралитете. Венгрия также обращается в ООН с просьбой о помощи для защиты своего суверенитета и нейтралитета. Об этом решении были проинформированы все основные дипломатические представительства в Будапеште и генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршёльд (1905-1961). Пресс-конференцию для журналистов из западных стран провели Лошонци Гёза и Тилди Золтан. В тот же день Надь Имре отправил правительственную телеграмму на имя Президиума Верховного Совета СССР с просьбой о скорейшей присылке в Будапешт полномочной делегации для быстрейшего начала переговоров о выводе советских войск из Венгрии. Советское же руководство в это время вело лихорадочные переговоры с руководителями социалистических стран и крупных западных компартий. Вначале Хрущёв вылетел в Брест, где вечером этого же дня встретился с Гомулкой и руководителями ГДР, которых он проинформировал о скором вводе советских войск в Венгрию для подавления контрреволюции. Интересно, что ещё утром Гомулка выступал с поддержкой венгерской революции. Утром 2 ноября польская газета “Трибуна люду” опубликовала обращение ЦК ПОРП “К рабочему классу, к польскому народу”, в котором решительно осуждалось вмешательство советских вооружённых сил в венгерские дела. Но уже вечером 1 ноября под давлением Хрущёва Гомулка изменил свою позицию и одобрил курс советского руководства на силовое решение венгерской проблемы. Надь Имре весь день находился в каком-то лихорадочном состоянии. После объявления о нейтралитете Венгрии, Надь несколько раз связывался с советским послом Андроповым и требовал от того разъяснений относительно ввода новых советских войск в страну. Андропов убеждал Надя, что опубликованная в “Правде” Декларация отражает стремление СССР к мирному разрешению венгерского кризиса и остаётся в силе. Надь Имре в течение всего дня получал донесения из Дебрецена, Мишкольца и других мест о пересечении венгерско-советской границы всё новыми частями Советской Армии. У него не было оснований не верить этим донесениям, но Надь по одному ему ведомым причинам не давал хода этой информации. Однако некоторые из руководителей восстания уже начали зондировать почву для спасения. Так Лошонци и Санто в этот день посетили посольство Югославии и спросили у посла о возможности предоставления политического убежища для руководителей восстания и членов их семей в том случае, если силы контрреволюции [т.е. советские войска] будут угрожать их жизни. Однако Далибор Солдатич никаких инструкций из Белграда по данному вопросу не получал и ответил венграм уклончиво. Жизнь в Будапеште потихоньку налаживалась, стали открываться магазины и лавки, в которых появились продукты. Люди видели, что советские войска уходят из города, и радовались своей победе. Очень мало кто знал о вводе дополнительных советских воинских контингентов в страну. Правда, небольшая революционная газета “Igaszag” 2 ноября опубликовала передовую статью под заголовком “Так они уходят или возвращаются?”, но подобные публикации погоды не делали. Перечислим теперь основные события в Венгрии за 1 ноября. Генерал Кирай Бела активизировал работы по созданию сети защитных сооружений в Будапеште и вокруг него для отражения советской агрессии. К этому времени в Венгрию уже вернулись около 4000 бывших офицеров хортистской армии, и по приказу генерала Кирая в Будапеште начала работать реабилитационная комиссия. За 1 и 2 ноября комиссия рассмотрела 500 прошений от бывших офицеров о восстановлении в венгерской армии и удовлетворила около 300 из них. Одновременно в зданиях Верховной прокуратуры и Верховного трибунала начали функционировать революционные судебные органы. В этот день было объявлено о создании венгерской радикальной партии, о воссоздании венгерской партии свободы, а “Партия революционной венгерской молодёжи” обратилась к кардиналу Мидсенти с просьбой стать почётным председателем этой партии. В Дьёре объявлено о создании “Национального совета Дунантула (Задунайского края)”, который принял постановление о создании “Армии Дунантула”. Решено объединиться с революционными организациями в Мишкольце и Эгере. Группа Дудаша сразу же предложила руководству Дунантула создать совместное правительство, называя правительство Надя незаконным и прокоммунистическим. Революционный комитет венгерских журналистов призвал всех коллег к борьбе с “властью Москвы” и, вообще, “коммунистическим засильем”. В Австрии развёрнута активная деятельность в поддержку венгерской революции. В Вене функционирует “Международный комитет спасения народов от большевизма”, который в это время возглавил бывший начальник УСС Уильям “Буффало” Донован (1883-1959). Донован несколько раз пересекал австро-венгерскую границу для координации действий различных революционных групп, а также наставлял своих разведчиков. Он также несколько раз встречался с Дудашем Йожефом и обещал ему посильную поддержку. Натовские разведчики решили воспользоваться смутным временем и организовали группу из 200 диверсантов, в основном, англичан, чтобы попытаться захватить новейший советский танк Т-54 и переправить его на Запад. Не дремал и “Красный крест”, который на своих транспортных средствах к 4 ноября переправил в Венгрию около 500 хорошо подготовленных бойцов. В 20.00 по радио с кратким обращением к венгерскому народу обратился Надь Имре: "Ощущая большую ответственность перед венгерским народом и историей и выражая единую волю миллионов представителей венгерского народа, венгерское национальное правительство провозглашает нейтралитет Венгерской Народной республики. Венгерский народ желает жить в обстановке мира и подлинной дружбы со своим соседом, Советским Союзом, и со всеми народами мира на основе принципов независимости и равноправия и в соответствии с духом Устава ООН... Многовековая мечта венгерского народа тем самым становится реальностью... Мы призываем соседние и далёкие от нас страны уважением отнестись к этому непоколебимому решению нашего народа. Именно теперь стали подлинно истинными слова, что, вероятно, ещё никогда в истории наш народ не был столь единодушен в своём решении".

Действительно, к этому времени единого командования французской армией просто не существовало. Каждый отряд рыцарей действовал по своему разумению, не считаясь с действиями соседей, так что ни о какой координации сил французов уже не приходилось думать. Французские рыцари отважно неслись на позиции врага, не обращая внимания на груды трупов своих товарищей и огромное количество павших лошадей. Вынужденные маневрировать, они расстраивали свои ряды и попадали под убийственный огонь английских лучников. Следует отметить, что доспехи французских рыцарей представляли собой или кольчуги, усиленные металлическими пластинами, или сборные металлические доспехи, но железо, из которого делались эти изделия, было очень низкого качества, очень мягким, так что с дистанции около 100 м и ближе длинные английские луки легко пробивали защиту французов. Стальных же доспехов тогда ещё просто не существовало, и даже в битве при Азенкуре только около двух десятков самых богатых французских рыцарей смогли позволить себе защиту из нового металла. Безумные атаки французов продолжались до наступления темноты, и некоторые хронисты насчитывают до 15-16 или даже 17 подобных атак. Все хотели доказать свою храбрость и рвались в бой. Последние атаки французы произвели уже после захода солнца, так при установившейся малооблачной погоде на небе ярко сияла луна. В паузах между атаками в дело вступали так называемые копейщики, которые проскальзывали сквозь строй своих латников и занимались тем, что приканчивали французских рыцарей, которые не могли подняться без посторонней помощи. Фруассар даёт подробное, но презрительное, описание таких эпизодов: "Там, среди англичан, были пешие уэльсцы, которые обычно следуют за войском и которых зовут грабителями или ратным сбродом. По своему обыкновению они носили большие ножи. И вот, крадучись и неприметно пройдя между английскими лучниками и латниками, они бросались вперёд и рыскали средь этих сеньёров и их людей, которые не могли помочь ни своим лошадям, ни себе самим. Держа наготове кинжалы, топоры и короткие боевые рогатины, крепкие и прочные, англичане убивали людей легко и беспрепятственно, не прилагая большого труда и не встречая сопротивления, ибо французы были беспомощны и не могли друг друга выручить. Это было несчастье, доселе невиданное – чтобы столько добрых людей погибло без боя!" Случаи спасения упавших рыцарей были немногочисленны. Например, в большой опасности оказался граф Гийом I де Намюр (1324-1391), когда под ним была убита лошадь. На помощь графу пришли люди из его свиты, которые “с великим трудом его подняли”. Фруассар отмечает: "Граф был спасён лишь благодаря дружным усилиям своих людей, которые взяли руководство на себя и вывезли его из опасного места". Во время операции по спасению графа де Намюра погиб рыцарь Луи де Жюплё. Рыцарь Тьерри де Сансель был знаменосцем у сеньора Жана д’Эно (?-1356). Во время атаки он сумел прорваться сквозь ряды англичан и оказался у них в тылу. Но его раненый конь попал в одну из многочисленных ловушек, де Сансель упал и долго находился в беспомощном положении. Его спас оруженосец, который увидел, что его господин попал в беду, объехал стороной английские позиции и привёл к де Санселю свежую лошадь. Оруженосец помог рыцарю выпутаться, взобраться на новую лошадь, и другим окружным путём они вернулись к своим. Это по Фруассару; по другой версии данного рыцаря звали Жан де Фюссель (Fusselles). Но подобных случаев спасения было в тот вечер не слишком много. Англичане стойко удерживали свои позиции и продолжали оставаться на них даже тогда, когда атаки французов полностью прекратились. Эдуард III опасался, что ночью или утром могут подойти новые отряды противника, и приказал всем оставаться на своих местах; также был подтверждён запрет преследовать уходивших французов, а также раздевать и снимать доспехи с мёртвых (до особого распоряжения). Поэтому английское войско, кроме самых знатных рыцарей, буквально рухнуло спать на тех же местах, где они сражались с французами. Французы же под покровом ночи начали быстро рассеиваться по всем направлениям, и их спасению очень помогло отсутствие преследования со стороны англичан. Так, говорят, что Карл Богемский (1316-1378), сын павшего короля Жана де Люксембурга, вместе со спутниками покинул поле боя и скакал без перерыва до самого Амьена. Схожим образом поступили и другие знатные рыцари, которые уцелели во время этого сражения. Король Филипп VI не принимал никакого участия в битве при Креси, хотя многие историки и пишут о том, что под ним будто бы убило двух лошадей, а сам король был ранен стрелой. Ничего подобного не было! Да, увидев, что его армия разбита, Филипп VI захотел тоже броситься в атаку, чтобы его не считали трусом, но Жан д’Эно (или иначе Иоанн Геннегауский, которого неправильно называют графом), барон Шарль де Монморанси (?-1381) и другие советники короля смогли удержать его от столь неразумного поступка. Они рекомендовали королю отступить, чтобы собрать новое войско для борьбы с англичанами, и не подвергать опасности корону Франции. Вняв призыву советников, король с небольшой свитой (всего около 60 человек, из них 5 баронов) отправился в замок Лабруа, где они немного передохнули и поехали дальше в Амьен, куда и прибыли на рассвете. Филипп VI расположился в аббатстве Дюгар и решил оставаться там до полного выяснения всех обстоятельств катастрофы. Рано утром 27 августа Эдуард III выделил отряд из 500 латников и 2000 лучников, который должен был выяснить, не появились ли в окрестностях Креси новые отряды французов. Как вскоре выяснилось, эта предосторожность не была излишней, так как к месту сражения со своими отрядами спешили великий приор Франции (неустановленное лицо) и герцог Рауль I Лотарингский (1318-1346), к которым присоединилось ополчение Руана, Бове и Амьена. Англичане довольно легко опрокинули не ожидавших нападения французов и на этот раз довольно долго преследовали убегавших врагов. Только герцог Лотарингский со своим отрядом пытался сдержать атаку англичан и погиб в этом бою. Англичане же в этой операции истребили около 2000 французов. Английский отряд вернулся в своё расположение, когда Эдуард III вместе с принцем Уэльским выходил из церкви Креси после мессы. Выслушав донесение командиров отряда об их утренних приключениях, король решил, что больше серьёзных атак со стороны французов не будет, и поручил Реджинальду Кобэму и Ричарду Стаффорду с несколькими герольдами обойти поле сражения и составить список всех убитых рыцарей, которых удастся опознать. В помощь им был выделен отряд из 400 человек для переворачивания и переноски трупов. Кроме того, король приказал снимать с убитых рыцарей, с их доспехов, одежды или оружия, изображения их гербов. Кобэм со Стаффордом занимались подсчётами до темноты и смогли предоставить Эдуарду III списки погибших, когда король уже ужинал. Если верить Фруассару, то картина французских потерь выглядела так: "И стало известно из этих списков, что они нашли лежащими мёртвыми в поле 11 представителей высшей знати, считая одного прелата, 80 рыцарей-банеретов, примерно 12 сотен однощитных или двухщитных рыцарей и добрых 15 тысяч других воинов... А у англичан мёртвыми были найдены только три рыцаря и примерно 20 лучников". Слепо доверять Фруассару явно не стоит, так как у этого хрониста в различных рукописях количество потерь разнится. Майкл Нортбур (Northburgh или Northborough, ?-1361), который во время этого похода был одним из секретарей Эдуарда III, а с 1354 года стал епископом Лондона, в своём отчёте сообщает, что потери французов за 26 августа составляет 1542 рыцаря и оруженосца, не считая тех, кого не удалось опознать , и пехотинцев; а 27 августа – около 2000 пехотинцев и ополченцев. Потери англичан в этом сражении составляют, по разным источникам, 40 латников и примерно 200 лучников. Перечислим поимённо лишь наиболее знатных участников, погибших в битве при Креси, большая часть из них упомянута Фруассаром: король Чехии Жан де Люксембург, или Иоанн Слепой; граф Карл II Алансонский, младший брат Филиппа VI; граф Людовик I де Блуа-Шатийон, сын Маргариты де Валуа (1295-1342), родной сестры Филиппа VI; граф Фландрии Людовик I де Невер (1304-1346); герцог Рудольф (Рауль) I Лотарингский, женатый вторым браком на Марии де Блуа (1323-1380), племяннице короля Филиппа VI; граф Симон I Зальм; граф Жан IV д’Аркур; граф Луи II де Сансерр (1305-1346); граф Анри IV де Водемон; граф Робер III, сеньор де Боменил. Вероятно, в этой же битве погиб граф Филипп III де Флоранж. Сведения хронистов о том, что в этом сражении погибли или архиепископ Руана Николя Роже, или архиепископ Нима Бертран де До основаны на недоразумении из-за близости дат их смерти от даты сражения. На следующий день Эдуард III и принц Уэльский, одетые в траурные одежды, присутствовали при торжественном захоронении в церкви Креси наиболее знатных рыцарей. Король Жан де Люксембург и его зять граф Анри IV де Водемон были немного позднее похоронены в аббатстве Альтмюнстер (Люксембург), которое до наших дней не сохранилось. В понедельник Эдуард III провозгласил, что объявляет перемирие на три или четыре дня, чтобы французы могли похоронить своих мертвецов, и повёл свою армию на север. К этому времени он уже знал, что ему не удалось установить контроль над Нормандией, так как гарнизоны оставленные в Кане и других местах, были уничтожены французами. Чтобы успешно вести войну на территории Франции, англичанам требовался хороший укреплённый опорный пункт и порт на побережье Английского канала (Ла-Манша), так как Крота был слишком мал для этих целей. Англичане могли бы атаковать Булонь или Кале, и Эдуард III решил захватить Кале, который находился в самой узкой точке Английского канала и располагался ближе к Фландрии. Осада Кале началась 3 сентября 1346 года, но об этом я расскажу в другой раз. Пока же вернёмся к Филиппу VI, к которому явились оставшиеся в живых военачальники; новый король Чехии Карл де Люксембург, Луи II де Маль (de Male, 1330-1380), новый граф Фландрии и Невера, граф Гийом I де Намюр, и остававшийся при короле Жан д’Эно. Командиры доложили королю, что их воинские контингенты разбежались и их невозможно собрать, а потому и они покидают короля, чтобы собраться с новыми силами. Одновременно король обрушил свой гнев на генуэзских арбалетчиков и приказал казнить некоторых из них, но вскоре остыл и прекратил репрессии в их отношении. Генуэзцы же поспешили покинуть не слишком гостеприимную Францию, да ещё им и не заплатили, так как большинство командиров погибло в сражении. Вскоре Филипп VI перебрался в замок Пон-Сент-Максенс, что в 46 км от Парижа, где провёл несколько недель, находясь в состоянии полной прострации. Из этого состояния короля смог вывести только его сын герцог Жан (Иоанн) Нормандский (1319-1364, с 1350 король Франции Иоанн II). Узнав о поражении французов при Креси, герцог прекратил осаду Эгийона и поспешил в Париж, куда и прибыл 8 октября. Не найдя отца в Париже, герцог Нормандский предпринял розыски Филиппа VI в окрестных замках, обнаружил отца в Пон-Сент-Максенсе и уговорил его вернуться в Париж. Почему же французская армия, имея значительное численное превосходство, потерпела столь сокрушительное поражение? Причин различные исследователи находят множество: тут и прошедший дождь, и высокий боевой дух англичан, и превосходство длинных луков над арбалетами, и т.д. Несомненно, каждая из названных причин сыграла свою роль в поражении французов, но главное заключается в том, что французская армия плохо организованным и недисциплинированным сборищем хорошо выученных отрядов. Вспомните, когда поступил приказ всем остановиться, армия так и не смогла его выполнить. А зря. Ведь французам пришлось вступать в бой с ходу, не имея времени для отдыха и приёма пищи. Англичане же имели день отдыха и занимали прекрасную оборонительную позицию. Арбалетчики вообще не хотели вступать в бой в этот день, так как они были усталыми, несли весь день арбалеты на себе, а отряды прикрытия, которые должны были во время сражения прикрывать стрелков щитами, остались далеко позади. Даже если не обращать внимания на дождь, который мог намочить тетиву у арбалетов, следует учитывать, что арбалетчики должны были атаковать в гору и стрелять против солнца, а дальность поражения была у английских луков выше, чем у арбалетов того времени. Но они оказались совершенно беззащитными против града английских стрел, и, естественно, побежали. Так что об их трусости и предательстве говорить не стоит. Французская кавалерия перед боем не выстроилась в боевой порядок, не передохнула, и её первая линия столкнулась с бежавшими арбалетчиками, что только усилило хаос в рядах наступающих. Единого командования у французов в этом сражении не было. Отряд каждого сеньора обладал прекрасной выучкой, но чаще всего действовал почти самостоятельно, не учитывая действий других подразделений и не пытаясь налаживать взаимодействие. Все хотели показать свою удаль...

Окончание войны с Митридатом Узнав о нахождении в близлежащих водах флота Лукулла, Фимбрия обратился к нему с лестным предложением, стать победителем Митридата, если он согласится выделить свой флот для морской блокады Питаны: тогда царю будет некуда деваться, они захватят его в плен и с понтийской угрозой будет навсегда покончено. Однако Лукулл отклонил это “заманчивое” предложение и прибыл к ожидавшему его в Херсонесе Сулле. По пути от Родоса, где он значительно усилил свой флот, до Халкиды Лукулл очистил от понтийских гарнизонов все значительные острова в Эгейском море и в паре сражений нанёс чувствительные поражения адмиралам Митридата. Тем временем Архелай по поручению Митридата вступил в переговоры с Суллой, который тоже стремился к наиболее быстрому окончанию войны, чтобы вернуться в Италию и навести там порядок. Но Сулла был победоносным полководцем и собирался вести переговоры с позиции силы, чтобы заключить мир на самых выгодных для Рима условиях. Дальнейший ход переговоров ясно показал, что у Митридата в данный момент нет сухопутных сил, которые могли бы противостоять сулланской армии; царь был вынужден спасаться даже от небольшого соединения Фимбрии. А имеющийся флот... Что ж, у Суллы тоже появился свой флот. Переговоры между Суллой и Архелаем начались с того, что посланник царя признал справедливость действий Суллы, но заявил, что причиной войны стала чрезмерная жестокость римских магистратов в Азии. Царь соглашался прекратить войну против Суллы, собирался возместить ему издержки за проведённую кампанию, а также хотел помочь ему деньгами и войсками для наведения порядка в Риме, где, как известно Митридату, дела у Суллы обстояли не лучшим образом. Сулла не собирался вести переговоры в этом ключе и сухо заявил, что если у азиатов был какие-то претензии к действиям магистратов, то они должны были обжаловать их действия в Сенате. На самом же деле причиной войны стала жажда Митридата к приобретению новых земель и обогащению. Кроме того, Сулла напомнил Архелаю об избиении десятков тысяч италиков по всей Малой Азии. Однако Сулла выдвинул достаточно мягкие условия для заключения мира между Понтийским царством и Римом и гарантировал их от имени Сената. Вот эти условия: Митридат возвращает Пафлагонию и Галатию Риму, а Каппадокию и Вифинию их прежним государям, Ариобарзану и Никомеду; Митридат выплачивает Сулле 2000 талантов (которые он изъял на Хиосе) и возвращает хиосцам 70 кораблей, покрытых бронзовыми листами, со всем снаряжением и экипажами. Также Сулла выдвинул требования об обмене пленниками и заложниками, и о снабжении римской армии продовольствие за счёт Митридата. Если Митридат соглашался на эти условия и обзывался их выполнять, то Сулла от имени Сената объявил бы его союзником римского народа. Это были достаточно мягкие условия, так как за Митридатом сохранялись все его владения, которыми он располагал до начала антиримской кампании. Сулла также собирался обезопасить Митридата от действий войск под командованием Фимбрии. Архелай отправил доклад о предложениях Суллы своему царю, вывел все гарнизоны из греческих городов и стал ждать ответ Митридата. Сулла же пока переместился со своей армией в Фессалию, где заказал строительство довольно большого количества кораблей. Вскоре вернулись посланцы от Митридата и сообщили, что царь согласен на большинство предложений Суллы; он только не хочет возвращать Пафлагонию и отдавать корабли. Может быть, Митридату и стоило поторговаться с Суллой, в надежде, что тот очень спешит вернуться в Италию, не знаю, но он передал проконсулу, намекая на его не совсем официальный статус, что мог бы получить более выгодные условия для заключения мира, если бы повёл переговоры с Фимбрией. Ох, зря Митридат так поступил! Сулла пришёл в бешенство и наорал на митридатовых послов. По словам Плутарха, Сулла кричал: "Что вы говорите? Митридат притязает на Пафлагонию и спорит о флоте? А я-то думал, что он поклонится мне в ноги, если я оставлю ему правую его руку, которою он погубил столько римлян! Но погодите, скоро я переправлюсь в Азию, и тогда он заговорит по-другому, а то сидит в Пергаме и отдает последние распоряжения в войне, которой и в глаза не видал!" Аппиан добавляет, что Сулла пообещал разобраться и с Фимбрией. Архелаю с трудом удалось успокоить Суллу. Он заверил проконсула, что сам отправится к царю и убедит его в справедливости всех требований Суллы или покончит с собой. Сулла тем временем прошёлся по Фракии, а затем переправился с частью армии через Босфор и остановился у Дардании, что в Троаде. Туда же явился и Митридат, который захотел лично встретиться с Суллой. Сулла прибыл на переговоры в сопровождении около двух тысяч человек, а Митридат привёл с собой целое войско из 20 000 солдат и множества всадников в дорогих одеждах. Переговоры велись на глазах у солдат. Сулла не подал Митридату руки и выставил просителем царя. Митридат попытался оправдать свои действия, но Сулла прервал его, удивившись, что царь оправдывается, и перечислил все его преступления против римского народа и его союзников. Жёсткая речь Суллы произвела на Митридата такое сильное впечатление, что он больше не спорил с проконсулом и согласился на все его условия: и в отношении Пафлагонии, и в отношении затребованных Суллой 70 кораблей. Сам царь собирался погрузить своё войско на корабли и вернуться в Понтийское царство (в старых границах). Однако заключение мира с римским полководцем ещё на гарантировало Митридату мира с Римом – ведь Сенат мог и не утвердить подобный договор, как это и произошло в действительности. Легионеры Суллы были удивлены тем, что Сулла заключил такой мягкий мир с Митридатом, а не стал добивать врага римлян, хотя для этого были все условия. Да и богатства уплывали от солдат. С трудом Сулла сумел убедить своё войско, что если бы Митридат объединился с Фимбрией, то их положение стало бы очень трудным. Другое дело, что Фимбрия и не собирался заключать союз с царём Понта, а сам хотел стать его победителем, но ведь солдаты Суллы об этом не знали. Сулла представил своему войску Фимбрию и его солдат, как бунтовщиков, которые убили своего консула и теперь грабят союзные с Римом территории. Очень сильно от солдат Фимбрии пострадала Вифиния, но наибольший резонанс вызвало разграбление Трои. Город уже раньше признал власть римлян и подчинился Сулле, но по этой-то причине Фимбрия и хотел покарать жителей Илиона. Он заявил жителям города, что раз они признают власть римлян, то должны впустить его в город. Горожане подчинились, а Фимбрия сразу же отдал город на разграбление своим солдатам и велел стереть его с лица земли. О взятии Фимбрией Илиона любопытные сведения приводит Страбон: "Когда Фимбрия стал хвалиться, что он на одиннадцатый день захватил этот город, который Агамемнон взял лишь с трудом на десятый год, имея флот в тысячу кораблей, причём вся Греция помогала в походе, один из илионцев заметил:“Да, но у нас не было такого защитника, как Гектор”". В это время Фимбрия узнал, что Сулла заключил мир с Митридатом и отпустил того с флотом домой, в Понт. Больше ловить в Азии ему было нечего, и, опасаясь Суллы, Фимбрия двинулся внутрь Малой Азии, но около города Фиатира (ныне Акхисар) его перехватили легионы Суллы. Сулла потребовал, чтобы Фимбрия немедленно передал ему командование армией, которое он незаконно удерживает после убийства консула Флакка. Фимбрия в свою очередь заявил, что не желает подчиняться человеку, объявленному на родине вне закона и врагом римского народа, а командование армией он осуществляет по единодушному желанию своих солдат. Сулла не стал спорить, а велел легионерам начать строительство осадных сооружений вокруг лагеря Фимбрии. Такие действия нашего полководца привели к тому, что из лагеря Фимбрии началось массовое дезертирство солдат, которые братались с солдатами Суллы и помогали им в строительстве осадных сооружений. В самом лагере Фибрии солдаты открыто заявляли своим командирам, что не будут воевать против римлян и италиков. Попытка Фимбрии связать своих военачальников общей клятвой провалилась, как не удалась и его попытка подослать наёмного убийцу к Сулле. Фимбрия понял, что проигрывает эту партию, и попросил Суллу о встрече, чтобы приватно договориться с ним, но полководец прислал не переговоры своего легата Рутилия. Разочарованный таким оборотом дела, Фимбрия поинтересовался, на какую должность в армии Суллы он может рассчитывать, но Рутилий ответил, что Сулла настаивает на немедленном удалении предводителя бунтовщиков из Азии. Фимбрии пришлось подчиниться решению Суллы, который выделил ему сопровождающих до Пергама. Там, по сообщению Аппиана, Фимбрия вошёл в храм Асклепия, где и попытался покончить жизнь самоубийством, но неудачно, так что верному рабу пришлось прикончить своего хозяина. Плутарх же сообщает, что Фимбрия покончил жизнь самоубийством в осаждённом лагере. В общем, довольно тёмная история, но после убийства консула Флакка, Фимбрия не мог надеяться на снисхождение и в Риме. После этого Сулла передал солдат Фимбрии под командование Мурены, а сам занялся наведением порядка в Малой Азии. Первым делом он восстановил римскую провинцию Азия и отменил в ней все законы и постановления во время оккупации её Митридатом. Затем он восстановил Никомеда на троне в Вифинии, а Ариобарзана – в Каппадокии, а сам на зиму 85/84 годов перебрался с армией в район Эфеса. В этом городе, который особенно отличился во время резни италиков, устроенной Митридатом, Сулла произвёл показательную чистку и сурово покарал отличившихся тогда эфесцев. Впрочем, сам город Сулла приказал не трогать, а только велел конфисковать имущество подобных преступников. Не следует думать, что все перестроечные мероприятия Суллы были с восторгом встречены местными жителями. Некоторые города из числа бывших союзников отказывались признавать власть римлян, но с непокорными Сулла поступал жёстко и отдавал их на разграбление своим солдатам. Не забывал Сулла и о финансовой стороне своей экспедиции. “Освобождённые” города должны были не только кормить зимовавшую армию, но и выплатить римлянам громадную контрибуцию в 20 000 талантов для компенсации расходов по своему освобождению. Кстати, фискальная структура, созданная Суллой в провинции для сбора налогов и реквизиций, оказалась настолько удачной, что просуществовала без существенных изменений ещё сотню лет. Не стоит думать, что Сулла выжимал из подконтрольных территорий все соки. Напротив, Хиос, пострадавший от Зенобия, и Илион, разрушенный Фимбрией, получили от Суллы значительные средства на восстановление и были освобождены от всяческих налогов и сборов. Такие же льготы получили территории и города, остававшиеся верными Риму: Лидия, Родос, Магнесия и некоторые другие. Если позднее Сенат и отказался ратифицировать мирный договор Суллы с Митридатом, то все пожалования, сделанные Суллой верным союзникам были утверждены.

Да ничего страшного и даже правильно, тенденция-то у ваших руководителей сохраняется :(

Лот «Каменный топор с рисунком, рукоять дерево.» Местонахождение: в одном месте, под городищем Дикий Сад , ( одно из самых крупных и известных поселений Киммерийцев на Юге Украины . Описание: древнейшие топоры про Киммерийцев , найдены под поселением дикий сад , все топоры из одного места и одной глубины ( добавлю фото с рыбалки :) . основной экспонат классический топор с остатками рисунка и вкраплениями дерева , найден вместе с палкой , на глубине до 6-7 метр . вся сопутка только вместе с лотом.

Да, хотя политики Болгарии не пригласили политиков России в очередной раз (но пригласили политиков Турции), все равно с Праздником Славяне!

Не всегда, согласен, но иногда и не нож ;) И уж если часть из них ножницы, то уж наверняка вторая часть не боевые ножи, а именно хозяйственные, как и считают историки.

Георгий Иванов Георгий Иванов, несмотря на нравственное уродство (именно так оценивало Г. Иванова большинство знакомых), был одним из самых умных людей на Монпарнасе. Яновский писал о нём: "Трудно понять, в чём заключался шарм этого демонического существа, похожего на карикатуру старомодного призрака… Худое, синее или серое лицо утопленника с мёртвыми раскрытыми глазами, горбатый нос, отвисшая красная нижняя губа. Подчёркнуто подобранный, сухой, побритый, с неизменным стеком, котелком и мундштуком для папиросы. Кривая, холодная, циничная усмешка, очень умная и как бы доверительная: исключительно для вас! ...существо его, насквозь эгоистическое, было совершенно безразлично к любому визави... Но стихи он любил и для них, пожалуй, жертвовал многим (indirectement, т.е. косвенно). Такого сорта монстры встречаются на каждом шагу в искусстве; в Париже того времени Иванов не являлся исключением; он становился чем-то единственным только благодаря высокому классу своих стихов... Иванов – человек беспринципный, лишенный основных органов, которыми дурное и хорошее распознаются". Иванов оказывал большое влияние на молодых поэтов: его боялись, уважали и слушались. Большую роль тут играла ловкость его литературной кухни. Лаской и таской он упорно добивался своего. Так по требованию Иванова Варшавский, имевший репутацию "честного" писателя, написал в "Числах" ругательную статью о Сирине (Набокове). Через двадцать лет Варшавский сокрушенно удивлялся: "И зачем я это сделал? Не понимаю". В годы Второй мировой войны Иванов говорил, что "в Москву я готов вернуться даже в обозе Гитлера". Вот немцы в Париже, и Иванов начинает их использовать по старому рецепту, только до войны он обходил богатых евреев и занимал у них деньги, а теперь их место в его жизни заняли немцы. Но вот немцы бегут, и Иванов готов немедленно записаться в Союз Советских Патриотов - еле его отговорили от этого. Иванов уверял, что лесть всегда действует положительно, даже если ей не верят. Иванов не играл ни в какие игры, азартные или коммерческие. Его сексуальная жизнь – довольно сумрачная картина. Тяготел Иванов скорее к "реакционному" сектору в своих взглядах, хотя убеждений, принципов у него почти не было. Бессознательно любил и уважал только сильную власть и великую державу; требовал порядка и, главное, иерархии при условии, что он, иванов, будет причислен к элите. Единственно, стихи свои он воспринимал как настоящую реальность и тут не жалел себя. Встречи с Керенским действовали на Иванова тонизирующе: "Верховный главнокомандующий", - насмешливо, но с петербургским трепетом, повторял Иванов, - "Вы заметили, как он держал меня за пуговицу и не отпускал? Подумайте, Верховный великой державы во время войны". Когда цитировали знаменитый стих Ходасевича: "Я руки жал красавицам, поэтам, вождям народа..." - Иванов неизменно объяснял: "Это он Керенского имел в виду, других вождей народа он не знал".

Считается, что английское войско в этом сражении насчитывало примерно 8500 человек, из которых всадниками (да и то спешившимися) были не более 2500 человек. У французов было около 12 000 всадников и отряд из 6000 генуэзских арбалетчиков. Впрочем, существуют и другие оценки сил противников. Около часа ушло у французов на построение войск в боевые порядки. Построение французской армии тоже можно считать, состоявшим из трёх частей. Авангард французов возглавляли генуэзские арбалетчики под командованием Антонио Дориа, которых должны были прикрывать всадники слепого чешского короля Жана де Люксембурга (1296-1346, король Чехии с 1310) и его сына Карла (1316-1378). Вторую группировку французов возглавляли граф Карл II Алансонский (1295-1346), младший брат короля, и герцог Рудольф I Лотарингский (1318-1346). Резервом, в котором находился и Филипп VI, командовал сам король. Считается, что количество всадников во всех трёх частях французской армии было приблизительно одинаковым. Я уже упоминал, что перед сражением прошёл сильный дождь, который внёс некоторые коррективы в предстоящее сражение. Английские лучники во время дождя сняли тетиву со своих луков и прятали её в шлемах, а генуэзские арбалетчики были лишены такой возможности, что сказалось на дальнобойности их оружия. Кроме того, земля стала грязной и скользкой, что должно было затруднить действия кавалерии. Первыми в бой около 17.00 вступили генуэзцы, которым солнце светило прямо в лицо. Двинувшись в бой, генуэзцы три раза приостанавливали своё продвижение для выравнивания строя и сопровождали свои действия громкими устрашающими криками, что, впрочем, не оказало никакого влияния на англичан. Подойдя на расстояние примерно в 130 м до позиций англичан, арбалетчики сделали первый залп, который почти не принёс никакого вреда англичанам из-за того, большинство болтов просто не долетели до англичан (тетива арбалетов стала влажной). Тут в бой вступили английские лучники, которые навесным огнём нанесли очень большие потери арбалетчикам и вынудили их отступить, если вообще не обратили их в бегство. В дальнейших бедах французов обычно обвиняют беспорядочно отступавших арбалетчиков и графа Алансонского, который приказал убивать генуэзцев, мешавших атаке французской конницы, но почему-то почти никто не обращает внимания на причины случившегося столкновения. И генуэзские арбалетчики, и французские рыцари прекрасно знали правила поведения различных частей войска во время сражения. Даже отступая, арбалетчики должны были выстроиться колоннами, чтобы пропустить через свои ряды всадников. Почему же этого не произошло? О дожде, сделавшим склон холма очень скользким, я уже говорил. Но этот склон холма был изрезан англичанами большим количеством канав и ям, которые должны были затруднить действия французской конницы. Кроме того, позиции лучников были дополнительно защищены рядами кольев с острыми наконечниками, которые вкопали в землю в направлении на противника своими остриями. Разведка французов не заметила этих ловушек, и первыми пострадали от них арбалетчики. Во время атаки арбалетчики могли перешагивать через эти канавы, и они не слишком затрудняли их действия. Но когда началось отступление, арбалетчики начали поскальзываться в грязи, сваливаясь в ямы и канавы, так что никакие усилия их командиров не смогли выстроить их ровными рядами для пропуска французской кавалерии. Панику среди отступающих арбалетчиков усилил грохот выстрелов двух или трёх бомбард, которые были в распоряжении Эдуарда III. Хотя многие хронисты пишут о многочисленных убитых и раненых вследствие данного артобстрела, их заявлениям вряд ли стоит верить: скорее всего, эффект от применения бомбард был чисто психологический. Ведь в противном случае и французы, и англичане активно применяли бы артиллерию в будущих сражениях, но ведь даже в битве при Азенкуре пушки на поле сражения ни разу не выстрелили. Когда граф Алансонский повёл своих всадников в атаку, то наткнулся на дезорганизованную толпу арбалетчиков, загораживавших ему дорогу, и приказал рыцарям прокладывать дорогу сквозь этих людей с помощью мечей. Вот что пишет Фруассар об этом фрагменте сражения: "Когда король Франции и его брат, граф Алансонский, увидели, сколь худо держатся генуэзцы, то сказали:“Убивайте пехоту! Они мешают нам и без нужды загораживают дорогу!” Тут увидели бы вы, как французские латники, крутясь среди пехотинцев, бьют, разят и убивают их; многие храбрые люди вместе со своими конями падают наземь, барахтаются в давке, и никто не в силах к ним пробраться, чтобы помочь встать". Так Фруассар косвенно подтверждает то влияние на ход сражения, которое оказали грязь, вбитые колья и вырытые англичанами ямы и канавы. Кроме того, английские луки продолжали свою смертоносную работу: "Тем временем английские лучники мощно и без перерыва стреляли вверх, и ни одна из этих стрел не пропала даром. Они насквозь пронзали и пробивали тела людей и лошадей, головы, руки и ноги латников, нанося им тяжкие увечья, раны и смерть. И при этом латники даже не знали точно, откуда летят стрелы". В результате первая атака французов выглядела следующим образом: граф Алансонский повёл за собой мощную лавину, состоявшую из блестящих рыцарей, но до линии обороны английских латников добрались лишь несколько разрозненных групп грязных и уставших рыцарей. Кони французских рыцарей были перебиты английскими лучниками, а их владельцы легко уничтожены англичанами или валялись в грязи и не могли подняться без посторонней помощи. А вот этой-то помощи как раз и не было. Дальше началось какое-то безумие, и следующие атаки французов можно описать почти одними же и теми словами: стройные линии французских рыцарей бросались в атаку, натыкались на группы отступавших товарищей, трупы павших лошадей и барахтающихся в грязи рыцарей. И всё это происходило под непрекращающимся огнём английских лучников. В результате перед спешившимися английскими рыцарями представали в большинстве случаев разрозненные остатки блестящего атакующего строя, в основном, уже в пешем строю, которых англичане безжалостно истребляли. Большинство подробностей о ходе этого сражения до нас не дошло, и хронисты сохранили для нас лишь несколько эпизодов. Когда чешский король Жан де Люксембург узнал от своих спутников, что дела французов обстоят далеко не лучшим образом, то этот слепой рыцарь выразил желание поучаствовать в бою и сказал: "Милые сеньоры! Я горячо вас прошу, заклиная вашим вассальным долгом, проведите меня в битву столь далеко, чтобы я мог нанести один удар мечом". Тогда три его спутника так связали поводья своих коней, чтобы доставить короля в бой и при этом не потерять его из виду; никто же из этих рыцарей уже не смог бы вернуться назад в одиночку – только все вместе. Рыцарь Генрих фон Мюнх, который ранее участвовал в разведывательных поездках французов, повёл этот отряд обходным путём и вывел их прямо на позиции, которые занимал отряд принца Уэльского. Удар противника был таким сильным и неожиданным, что англичане были вынуждены немного отступить, но вскоре подоспела помощь от графа Нортгемптона и Томаса Хатфилда, и весь отряд короля Чехии был уничтожен; спаслись только два оруженосца короля, которые потом и рассказали об этой отважной атаке. Первым в этой схватке погиб Генрих фон Мюнх, потом пали лошади под спутниками короля Чехии. Англичане не знали, что перед ними король Чехии, стащили Жана де Люксембурга с коня и убили его. Спутников слепого короля потом нашли рядом с его телом, и их кони были связаны между собой и с конём короля. Серьёзные неприятности отряду принца Уэльского доставила и атака отряда под командованием графа Людовика I де Блуа. Участникам сражения показалось, что англичане дрогнули, начали отступать, а жизни принца Уэльского угрожает серьёзная опасность. Тогда граф д’Аркур послал гонца к королю с просьбой о присылке подкрепления. Фруассар приводит несколько вариантов беседы Эдуарда III с гонцами, сочинённых им в разное время. В первом варианте "два английских рыцаря из рати принца прибыли к королю Англии и сказали:“Сир, соблаговолите прийти на помощь Вашему сыну, ибо он находится в очень опасном положении!” Король спросил, есть ли у принца какие-нибудь раны и повреждения. Ему сказали: “Да, но не слишком тяжёлые”. Тогда молвил король в ответ этим рыцарям: “Возвращайтесь к нему и больше не зовите меня до тех пор, пока он не будет ранен настолько сильно, что станет беспомощным. Дайте мальчику заслужить себе шпоры”. После этого рыцари покинули короля и вернулись к принцу, в его рать". В другой рукописи этот эпизод описан Фруассаром более подробно и с разъяснениями. Томас Бошем (1313-1369), граф Уорик, который сражался в свите принца Уэльского, прислал к Эдуарду III одного из рыцарей: "Ему дали дорогу, и сказал он, обратившись к королю:“Дорогой сир! Я послан теми, кто оберегает принца, вашего сына. Они вас извещают, что имеют опасение, как бы военная мощь французов не одолела их, ибо слишком она велика”. Король спросил: “А мой сын, в каком он состоянии?” Рыцарь ответил: “Во имя Бога, сир, он ещё силён, здрав и бодр духом”. Тогда сказал король: “Итак, ступайте обратно к тем, кто вас послал, и скажите от меня, что для юноши настал час заслужить себе шпоры! И не приходите больше меня просить до тех пор, пока у него будут силы держать в руке копьё или меч. Ибо, если угодно Богу и монсеньёру святому Георгию, победа будет за нами!” С этим ответом и вернулся рыцарь назад". Недаром Фруассар прославился ещё в молодости, когда был поэтом. Но тут же этот хронист так разъясняет поведение Эдуарда III: "Однако скажу вам, почему король ответил именно так. Оттуда, где он стоял, было хорошо видно, как французы ведут наступление. Внимательно вглядевшись, король и его люди сочли способ их действий неудачным и настолько плохим, что хуже некуда".

Война с Митридатом: победы у Херонеи и Орхомена В центре Мурена сумел остановить и даже немного потеснить фалангу понтийцев. Архелай бросил свою конницу на помощь фаланге, но римская конница сумела нанести рассекающий удар по коннице понтийцев, обратила её в бегство и загнала в горы. Тогда Архелай направил на римлян свои боевые колесницы с ножами на колёсах, но из-за тесноты колесницы не сумели набрать скорость и были легко остановлены римской пехотой, которая воткнула копья в землю. Испуганные возничие повернули колесницы вспять и ринулись обратно, сея панику в своих рядах. К этому времени уже завершилась операция по обходу и штурму Фуриона. Понтийский гарнизон был захвачен врасплох и бежал, кубарем скатываясь с горы. Римляне просто резали бегущих врагов. Внизу бегущих понтийцев перехватил Мурена, который направил поток беженцев в сторону понтийской армии. Архелай как раз в это время перестраивал свою армию для нанесения удара по римлянам, когда в его фланг врезалась охваченная ужасом толпа своих же солдат и на время расстроила боевой порядок. Оказалось, что основные события в этом сражении только ещё начинаются. Архелай сумел навести порядок в своем войске и опять выстроил его в боевом порядке. Римляне тоже перегруппировали свои силы: Сулла командовал правым флангом своей армии, Мурена – левым, а легаты Гортензий и Гальба командовали подкреплениями. Атаку начали понтийцы. Так как линии армий противников выстроились под углом друг к другу, то сначала Архелай обрушился на левый фланг римлян и начал теснить солдат Мурены, пытаясь отрезать их от основных сил и взять в кольцо. На помощь Мурене пришли когорты Гортензия и Гальбы, но Архелай бросил против них 2000 своих всадников и сумел разъединить левый фланг римлян, окружив силы подкрепления. Правый фланг римлян ещё не вступал в бой, когда Сулла узнал о тяжёлом положении, в котором очутились солдаты Гальбы и Гортензия. Возглавив отряд конницы, Сулла вдоль линии своих войск двинулся на помощь окружённым солдатам Гортензия. Архелай предвидел такой шаг Суллы, оставил Гортензия с Гальбой в покое и поспешил нанести удар по правому флангу римлян, который при отсутствии своего полководца дрогнул и начал отступать. Наведя некоторый порядок на левом фланге, хотя Мурена всё ещё находился в тяжёлом положении, Сулла быстро вернулся к солдатам правого фланга. Римляне воодушевились присутствием своего полководца, прорвали ряды понтийской армии и обратили противника в бегство. Сулла сразу же переместился на левый фланг своей армии, но там Мурена тоже сумел перейти в контрнаступление. Когда началось отступление обоих флангов понтийской армии, то не смогли удержать свои позиции и солдаты центра – в панике понтийские солдаты бросились бежать. Сулла приказал преследовать бегущих врагов, которые достигли стен своего лагеря, но не смогли попасть внутрь, так как Архелай приказал запереть все ворота и не впускать никого внутрь лагеря до его особого распоряжения. Так он надеялся заставить своих солдат воевать до победы. Растерявшиеся понтийцы попытались выстроиться в боевой порядок, чтобы противостоять римлянам, но управление войсками было уже утеряно, и римляне просто резали слабо сопротивлявшихся врагов. Понтийцы опять бросились к стенам своего лагеря и на этот раз ворота им открыли, но на плечах бегущих понтийцев в лагерь ворвались торжествующие и беспощадные римские легионеры. Аппиан так описывает заключительные эпизоды этого сражения: "Не имея у себя ни военачальников, ни руководителей, чтобы выстроить их в порядке, не узнавая своих военных значков, брошенных, как это бывает в беспорядочном бегстве, они без труда были избиты: одни из них – врагами, так как не успели развернуться против них, другие же – своими собственными товарищами, так как они в беспорядке метались в большом количестве на узком пространстве. Они вновь бросились к воротам лагеря и толпились вокруг них, упрекая тех, кто их не впускал. С упреками они указывали им на их общих отеческих богов, на другие их близкие отношения, говоря, что они погибают не столько от врагов, сколько от тех, которые с таким презрением не хотят их принять к себе. Наконец Архелай, позднее, чем это было нужно, открыл ворота и принял их, вбежавших туда в полном беспорядке. Увидав это, римляне, усиленно побуждая друг друга, бегом бросились вслед за бегущими, ворвались в лагерь и тем окончательно закрепили победу". Древние авторы утверждают, что в этом сражении понтийцы потеряли убитыми и пленными около ста тысяч человек, а римляне, согласно мемуарам Суллы – всего 14 или 15 солдат. Впрочем, к этим числам следует относиться с большой осторожностью, но достоверно известно, что Архелай сумел увести в Халкиду не более десяти тысяч солдат, что подтверждает огромные потери понтийского войска. Римское войско после такой блестящей победы провозгласило своего полководца императором, а Сулла приказал соорудить два трофея: один на поле боя, а другой – возле Фуриона. Сам Сулла всячески подчёркивал, что победа одержана благодаря его счастью, которое даровали ему боги, в первую очередь Юпитер, Марс и Венера. Особенно Сулла подчёркивал роль прародительницы Венеры, которая даровала ему удачу во всех делах, и изображение этой богини можно найти на монетах, отчеканенных по приказу полководца в это время. Победа Суллы произвела огромное впечатление на греков, чьи симпатии к Митридату сильно пошатнулись, и некоторые полисы стали отказывать в повиновении царю. Царь решил жестоко покарать строптивцев и жестоко расправился с жителями Хиоса, но это деяние произвело обратный эффект. Несколько городов взялись за оружие, а в Эфесе был убит военачальник Зеноб, отличившийся до этого на Хиосе. Митридату пришлось изрядно потрудиться, чтобы навести порядок в своих владениях, а ведь ему надо было собирать новое войско для войны с Суллой. Сулла хотел переправиться в Малую Азию, чтобы окончательно сокрушить Митридата, и уже прибыл с армией в Фессалию, когда узнал, что в Беотии высадилось новое понтийское войско. Полководец Дорилай привёл 80000 солдат, собранных Митридатом, из них 15000 конницы, и к ним присоединились остатки армии Архелая, так что у понтийцев опять собралась очень большая сила. Сулла немедленно повернул назад и привёл свою армию почти в те же края, где была одержана предыдущая победа, но теперь он расположился на равнине близ Орхомена. Так как у понтийцев было значительное преимущество в коннице, то Сулла приказал свой лагерь оградить глубоким рвом, шириной около трёх метров (9 футов), а затем такими же рвами римляне стали рассекать и всю равнину. Архелай понял, что его коннице эти рвы могут нанести непоправимый ущерб во время сражения, и приказал своему войску атаковать римлян. Сражение начала понтийская конница, которая атаковала римские стройбаты и охранявшие их когорты. Атака противника оказалась для римлян неожиданной, а разбегавшиеся стройбатовцы ещё стали сеять панику, так что Сулле не сразу удалось навести порядок в своём войске. Он на коне метался между отрядами, пытаясь воодушевить солдат и построить их в правильный боевой порядок. Древние историки считают, что перелом наступил тогда, когда Сулла спешился с коня, схватил древко с орлом одного из легионов и прокричал: "Если кто спросит вас, римляне, где вы предали вашего вождя Суллу, скажите: когда он сражался под Орхоменом". После этого войско удалось выстроить в боевой порядок, остановить напор понтийцев, а потом и вынудить его отступить. После небольшой передышки понтийцы опять атаковали, но теперь им уже противостояло организованное римское войско, которые выдержало первый удар противника, а затем перешло в контратаку. Понеся большие потери, понтийцы поспешили укрыться в своих укреплениях. Сулла очень не хотел, чтобы Архелай опять ускользнул от него, и разослал по всей равнине группы разведчиков, которые должны были бы сообщать обо всех передвижениях понтийских войск. Рано утром римляне начали штурмовать лагерь понтийцев, которые отчаянно защищались и сами переходили в контратаки. Но вскоре римлянам удалось разрушить угол вала и сбросить противника с него. Первым в лагерь понтийцев ворвался командир одного из легионов (или военный трибун) Луций Минуций Базил, который убил первых встреченных врагов. За ним последовали командиры более мелких подразделений и остальные солдаты. В войске понтийцев началась паника, и римляне начали уничтожать противника. Часть понтийцев погибла в лагере или при бегстве, но бежать-то оказалось некуда, так как на пути отступавших солдат оказались топкие болота, в которых утонуло множество солдат. Считается, что в этом сражении больше понтийцев утонули в болоте, чем погибли на поле боя. Опять римляне одержали полную победу над армией, которая значительно превышала их войско по численности, но уступала в умении воевать. Однако Архелаю опять удалось ускользнуть: он пару дней скрывался в болотах, а потом на лодке с небольшим отрядом перебраться в Халкиду. Войско опять чествовало Суллу титулом императора (вторично!), а победоносный полководец раздал награды особо отличившимся воинам. Так как беотийцы при появлении армии Дорилая опять переметнулись к Митридату, Сулла приказал разграбить всю их область и переместил свою армию в Фессалию, где надеялся дождаться кораблей, добытых для него Лукуллом. Лукуллу за время отсутствия не удалось склонить Египет к союзу с Римом, но он проехался по союзным государствам в восточной части Средиземного моря и, где угрозами, а где лестью, сколотил довольно приличный флот и спешил на помощь Сулле. В это же время на арену боевых действий выдвинулся со своей небольшой армией Фимбрия, которому удалось переправиться в Малую Азию и навести страх на Митридата. Понтийский царь даже был вынужден бежать из Пергама и искать убежище в приморском городе Питана, где Фимбрия и осадил его. Кажется довольно странным, что Фимбрия с войском не превышавшем шести тысяч человек смог добиться подобного успеха? Это могло произойти только в том случае, если после двух сокрушительных поражений от Суллы у него под рукой не оказалось достаточных сил для сопротивления Фимбрии.

Стратегические планы и действия версальской армии. – Оборонительная линия федералистов. – Оставление инсургентами ворот Сен-Клу. – Дюкатель. – Официальные известия о вступлении войска в Париж. – Тьер и МакМагон у Мон-Валерьена. – Домбровский. – Вейссе и секретарь Гютцингер. – Продажа ворот Сен-Клу. – Постепенное занятие Парижа. – Последние прокламации Коммуны. – Пожары 24-го мая. – Сражения 25-го мая. – Взятие огромных баррикад 25-го мая. – Занятие высот Шомона и кладбища отца Лашеза. – Последние битвы на улицах Парижа. – Потери армии и коммунаров. – Сражения на баррикадах. – Рауль Риго. – Густав Шоде. – Заседания Национального собрания. – Бегство и поимка Рошфора. – Убийство доминиканцев. – Лувр и его библиотека. – Пленники в Мазасе. – Приказы о поджогах и поджигатели. – Убийство архиепископа и ларокетских заложников. – Расстреливание массами. – Ложные пожарные. – Делеклюз. – Мильер. – Варлен. – Версальские пленники: Асси, Вердюр, Юрбен, Тренке, Груссе, Режер, Верморель. – Ферре. – Статистика коммунаров. – Возможно ли в близком будущем возрождение коммуны? – Члены Коммуны в общественной и частной жизни. – Главная причина восстания и главный контингент Коммуны. – Мнение Мадзини и Росселя. – Коммуна в настоящее время. – Судьба главных коммунаров. – Необходимость кротких мер. – Уроки, которые можно извлечь из истории Коммуны. В воскресенье, 21-го мая, первые отряды версальской армии вступили в Париж. Каким образом произошло это — до сих пор не разъяснено вполне, но в то время, когда одни историки Коммуны объясняют это простою случайностью, всегда возможною во время хода военных действий, другие видят в этом явную измену. Мы приведём главные варианты рассказов об этом событии, но прежде всего обратимся к стратегическим планам и действиям армии, которые оставляли в стороне при изложении внутренних дел Коммуны. При начале восстания все южные форты Парижа, кроме Мон-Валерьена, были в руках Коммуны. В первых числах апреля версальская армия заняла, без сопротивления со стороны жителей, местечки Шатийон, Мёдон, Бельвю, Севр и Сен-Клу; отдельные отряды утвердились в Рюйеле, Нантере, Вильнёв-л-Этане. Южная ограда Парижа, бастионированная от ворот Майо до Жантийи, представляла только один доступный пункт — в Пуан-дю-Жур, но его прикрывал форт Исси, и потому поведены были траншеи и воздвигнуты батареи против этого форта, и прервано телеграфное и железнодорожное сношение Парижа с югом, по дороге в Орлеан. Постепенно были заняты в этом направлении, но не без жаркого боя, деревня Коломб, Курбвуа, редут Женвийер, и замок Бекок, откуда батареи начали действовать против батарей Клиши и Аньера. Заняв эту последнюю станцию, версальцы ограничили действия инсургентов правым берегом Сены. Они нападали ежедневно на траншеи между Кламаром и Шатийоном, но были постоянно отражаемы. Скоро потеряли они важный передовой пункт — деревню Мулино, взятую приступом, потом кладбище, парк и траншеи форта Исси, железнодорожную станцию Кламар и сообщения между фортами Ванв и Исси, наконец, и этот последний форт, оставленный своими защитниками, по невозможности в нём держаться. Та же участь постигла вскоре и форт Ванв. Перейдя Сену, версальцы отрыли параллель в 1.500 метров длины от моста Бийянкур до квартала Принцев, и довели её до Монмартра. Другой корпус отрыл параллель позади озера Булонского леса. Всякий день армия, разрушая оборонительные работы и баррикады коммунаров, подвигались к стенам Парижа, где во многих местах уже были пробиты бреши. Понимая, что приступ близок, коммунары усиливали огонь артиллерии, наносивший большой вред армии. На правом берегу залпы их даже ночью, при электрическом свете, не позволяли продолжать осадных работ между Отёйем и Пасси. Со своей стороны осаждающие осыпали стены градом бомб и ядер с форта Мон-Валерьен и батарей Монтрету, Исси, Ванва и Булони. Официальный рапорт главнокомандующего версальской армией говорит, что 21-го мая всё уже было готово к приступу, как вдруг пришло известие от начальника правого фанга атаки, генерала Дуэ, что войска, бывшие в траншеях, вошли в Париж через ворота Сен-Клу. Рапорт прибавлял: "Инженер Дюкатель узнал, что инсургенты, не выдержав огня батарей, покинули Пуан-дю-Жур и ворота Сен-Клу; тогда две роты с несколькими сапёрами и артиллеристами проникли, один за другим, через эти ворота в город". Такое добровольное оставление поста, важнейшего во всей ограде столицы, и к завладению которым стремились все усилия осаждающих, было слишком странно со стороны коммунаров, упорно отстаивавших ещё накануне каждый клочок земли под стенами Парижа. Немудрено, что тут участвовал подкуп, хотя в этом не сознаются официальные историки Коммуны, приписывающие овладение городом храбрости версальской армии. Генерал Винуа в своём сочинении “L'Armistice et la Commune”, упоминая об оставлении защитниками ворот Сен-Клу, что избавило армию от штурма, который повлёк бы за собой страшное кровопролитие, прибавляет: "Нелегко объяснить настоящую причину упадка духа инсургентов в ту минуту, когда они позволили проникнуть нашим войскам в один из пунктов ограды. Огромные средства защиты, собранные ими, внушали ли им такое доверие, что они не могли и представить себе возможности для войск проникнуть в город там, где они прошли? Не следует ли приписать этот упадок духа трусости отрядов, которым была поручена оборона, или совершенному утомлению их, или привычке их пьянствовать, особенно по воскресеньям? Как бы то ни было, доказано, что в рядах инсургентов обнаружилась паника в воскресенье, 21-го мая". Нельзя не сказать, что эти объяснения очень темны и произвольны. Иначе объясняет этот случай министр публичных работ Ларси в своём рапорте главе исполнительной власти от 1-го июня 1871 года. По его словам, в три часа пополудни, 21-го мая, в то время, когда огонь батарей с особенной силой сосредоточился на стенах Парижа, близких к воротам Сен-Клу, из них вышел к бастиону человек, поднявший вверх белый платок в виде парламентского флага. Знак этот был замечен с аванпостов и командир этого отряда, запретив своим солдатам следовать за ним, пошёл навстречу этого человека, “жертвовавшего собой для отчизны”. Это был Жюль Дюкатель, служивший в парижском муниципалитете и живший близ Пуан-дю-Жура. Увидя, что инсургенты, погибая от огня осаждающих, покинули эту часть ограды, он решился с опасностью для своей жизни уведомить об этом войска, чтобы они могли проникнуть в город этим путём, не делая приступа. “Благодаря этим драгоценным указаниям”, войска вошли в Париж и заняли без сопротивления ворота Сен-Клу и два соседних бастиона. Уведомлённый об этом по телеграфу, генерал Дуэ тотчас занял войском всё пространство между укреплениями и виадуком, и пробился в Отёйские ворота, но уже после упорного сражения. Дюкатель сообщил тогда генералу о возможности занять Трокадеро и взялся быть проводником отряда войск. Приведя их к баррикаде, преграждавшей Гренельскую набережную, Дюкатель пошёл впереди отряда парламентёром, несмотря на выстрелы, раздававшиеся с баррикады, убедил инсургентов отступить, ввиду невозможности сопротивления, и отряд, перейдя баррикаду, занял Трокадеро. Но отступая, инсургенты увели с собою Дюкателя и у военной школы составили импровизированный военный совет, чтобы судить парламентёра и расстрелять. По счастью, войско дошло скоро до школы и, разогнав совет, спасло Дюкателя. За этот смелый подвиг ему дали кавалерский крест Почётного легиона и казённое место с хорошим содержанием, да по почину газеты “Liberte”, подписка, объявленная в его пользу, дала до ста тысяч франков. И в этом рассказе есть что-то не совсем ясное и недосказанное. О нём не упоминают монархистские историки Коммуны, и ни слова не говорят о подкупе, как виконт де Бомон-Васси в своей “Histoire authentique de la Commune de Paris”. Только легитимист Леонс Дюпон в своих “Souvenirs de Versailles pendant la Commune” приводит по поводу занятия ворот Сен-Клу чрезвычайно любопытный эпизод, подробности которого не позволяют сомневаться в его правдивости. Вот что он говорит. 21-го мая в два часа Тьер со своим обыкновенным конвоем жандармов приехал к Мон-Валерьену, где его встретил МакМагон, с утра наблюдавший за обширным периметром между фортом Ванв и воротами Нёйи. Маршал и глава правительства стали прогуливаться в бастионе, разговаривая о положении дня. Тьер спрашивал, достаточно ли подвинулись осадные работы для того, чтобы сделать приступ. МакМагон отвечал, что раньше четырёх дней ничего нельзя предпринять, и что вообще он не советовал бы брать город приступом, так как, не говоря уже о страшных потерях, какие могут быть при штурме, надо будет опасаться, что солдаты, разъярённые сопротивлением, ворвавшись в город, займутся в нём грабежом и убийствами противников, причём могут пострадать и мирные жители. Тьер в задумчивости слушал эти объяснения и вдруг спросил: "Так вы думаете, что было бы благоразумнее, если бы войска вошли в ворота, а не в брешь?" Маршал отвечал наклонением головы. Тогда Тьер, как бы разговаривая сам с собою, сказал тихо, но так, что его слышали окружающие: "Кто знает! Может быть, это и случится!" Не успела ещё свита беседовавших прибрать комментарии к этим странным словам, как вдруг маршал, смотревший в подзорную трубу, отнял её от глаза, протёр несколько раз, опять направил на стены Парижа и вдруг закричал: "Но наши войска уже на стенах!" В то же время в бастион вошло несколько высших офицеров, вооружённых хорошими биноклями, и все они объявили, что видели красные панталоны на гласисе парижских укреплений. Не было более сомнения: часть войск заняла ворота Сен-Клу и окружавшие их бастионы. Тьер, убедившись в этом, начал прерывистым голосом давать советы маршалу, какие меры следует принять в таком случае. Тот отвечал, что сообразит, что надо делать. Тьер однако продолжал настаивать сухим и повелительным тоном. Маршал потерял терпение и, покраснев, отвечал так, что слышали все присутствовавшие: "Господин президент! На мне лежит ответственность за борьбу, которая начиная с этой минуты сделается страшною между войсками, командуемыми мною, и федералистами. Вы можете снять с меня ответственность, лишить меня командования, но пока вы оставляете его за мною, я один здесь могу отдавать приказания и, с вашего позволения, сейчас удаляюсь с моим штабом — составить план действий, о котором я буду иметь честь вам доложить". Тьер, не привыкший встречать противоречия, особенно в своём МакМагоне, понял однако, что в этом случае должен уступить, и отправился обратно в Версаль, пробормотав, что маршал пользуется всем его доверием. Отчего же инсургенты очистили ворота Сен-Клу, и в них без боя вступили версальцы? Леонс Лавернь прямо обвинил в этом Ярослава Домбровского, которому 6-го мая Коммуна поручила командование всеми федеральными силами правого берега Сены. Он родился около 1833 года на Волыни [13.11.1836 г. в Житомире], воспитывался в 1848 году в кадетском корпусе в Петербурге, потом вышел первым в офицеры генерального штаба; затем сражался на Кавказе и за храбрость был награждён орденом. Стоя с полком в Варшаве, он подготовил вместе с польскими патриотами восстание 1863 года и, в особенности, возбуждал офицеров перейти на сторону инсургентов или, по крайней мере, не сражаться против них. Арестованный ещё в 1862 году, он просидел больше года в варшавской цитадели и не мог принять деятельного участия в движении 1863 года. Приговорённый к смертной казни, он был помилован и осуждён к ссылке в Сибирь. Отправившись к месту назначения с девицею Свидзинскою, пожелавшею разделить с ним изгнание, он с её помощью бежал с дороги, скрывался несколько времени в Петербурге, потом бежал заграницу, жил в Швейцарии и Пруссии; в Париже был в 1865 году членом эмиграционного комитета; в 1866 г. во время австрийской войны был в Чехии и написал по-польски сочинение “Прусская война 1866 года”. Держась панславистских идей, он поссорился с польской эмиграцией и поселился в Париже. В конце 1869 года он был заключён в Мазас, где просидел восемь месяцев и был обвинён, вместе с тремя соучастниками, в подделке русских ассигнаций. Сенский суд оправдал его в июле 1870 года. Во время осады Парижа он был главою польского и гарибальдийского легиона. Гарибальди звал его в свой отряд, но Трошю не пустил его улететь из Парижа на воздушном шаре. После капитуляции Парижа Домбровский был членом центрального комитета национальной гвардии, но не принимал участия в революции 18-го марта. Только после неудачной попытки коммунаров двинуться на Версаль он был назначен парижским комендантом на место Бержере. Это поручение было дурно принято национальною гвардией, и Коммуна, чтобы оправдать своё назначение, издала прокламацию, в которой уверяла, что Домбровский защищал независимость Кавказа, был главою польского восстания 1863 года и генералом под начальством Гарибальди. В сражениях с версальцами у Нёйи Домбровский отличился храбростью, и генерал Винуа писал, что его войска много терпели от энергии поляка. Несмотря на то, что он пользовался расположением комитета общественного спасения, Домбровский не настолько был предан Коммуне, чтобы пламенно желать погибнуть вместе с нею. "Но он, может быть, никогда не почувствовал бы в себе инстинкта измены", - прибавляет Дюпон, - "если бы у него не было секретаря Гютцингера". У этого секретаря был друг Вейссе, авантюрист, вечно нуждавшийся в деньгах и искавший случая нажиться. Во время Империи он бросался в разные предприятия, тёмные и химерические, и ни в чём не имел успеха. Во время войны был поставщиком башмаков для армии и снабжал провиантом департаменты, занятые неприятелем, вместе с Оскаром Плана, депутатом, винным торговцем и мэром Коньяка. Совершая разного рода покупки, не всегда удачные, Вейссе задумал, чтобы нажиться разом, купить, конечно, на чужие деньги, кого-нибудь из коммунаров. Близко знакомый с адмиралом Сессе, другом Бартелеми Сент-Илера, секретаря Тьера, Вейссе скоро получил удостоверение, что правительство не прочь купить доступ в Париж, через какие-нибудь ворота, вместо того, чтобы брать их приступом. В этой сделке Вейссе рассчитывал получить хороший комиссионерский процент, не говоря о благодарности отечества за патриотическое стремление — положить конец братоубийственной войне. Он начал убеждать перейти на сторону версальцев батальонных командиров национальной гвардии, недовольных Коммуною. Двое из них, Кадор, командир 8-го, и Шерве — 165-го батальона, склонились на его сторону. Полковник Анри Прудом, начальник штаба генерала Бержере и военной школы, готов был передать эту школу, префектуру и ратушу, но требовал, чтобы версальское правительство сделало некоторые уступки. Из Версаля отвечали, что Тьер отказывается произвести сильную диверсию на самый центр Парижа и рассчитывает ограничиться уступкою одних или двух ворот, находящихся в заведывании генерала Домбровского. Тогда Вейссе принялся действовать на секретаря его. Гютцингер являлся то на одну, то на другую из семи квартир, занимаемых в Париже Вейссе, рассказывал о неподкупности своего генерала, о неблагодарности к нему Коммуны, о его планах всемирной республики и стремлении к диктатуре. Наконец, устроилось свидание между Вейссе и самим Домбровским в отеле на Вандомской площади (Дюпон входит в малейшие подробности относительно квартир, костюма, обстановки, действующих лиц, их беседы и говорит дальше, от кого именно узнал всё это). Вейссе на свидании держал себя строго, говорил мало, ждал предложений. Домбровский рассыпался в упрёках Коммуне, представляя её в самом отвратительном виде: "Эти люди, покрытые грязью и кровью, подлецы с инстинктами тигра... Про меня скажут, что я продался... Пусть говорят! Я рискую своей головою. Меня могут расстрелять, убить изменническим образом. Надо, по крайней мере, чтобы я оставил кусок хлеба моей жене и детям". Эти слова, как и подробности всего рассказа, Дюпон взял из брошюры, вышедшей в 1873 году в Брюсселе под названием “Un episode de la Commune et du gouvernement de M. Thiers”. Этот “Эпизод Коммуны и правительства Тьера” написан госпожою Форсан-Вейссе, вдовою самого Вейссе, не имевшею никаких причин лгать на обоих покойников: своего мужа и Домбровского. На свидании заговорщиков не было, однако, решено ничего положительно. Уговорились только о сумме: миллион генералу, триста тысяч франков Гютцингеру и его друзьям-комиссионерам, двести тысяч другим лицам. Переговоры о том, как произвести уплату и какими бумагами, продолжались. Вейссе, являвшийся несколько раз в вандомский отель, стал казаться там подозрительным. Свидания продолжались в наёмной карете, кучер которой был предан Вейссе. Но этот комиссионер имел неосторожность отвезти секретаря в той же карете по дороге в Версаль, чтобы там представить его кому следует. Шпионы Коммуны узнали Гютцингера. Комитет общественного спасения, как меру безопасности, назначил гражданских комиссаров к трём генералам иностранного происхождения на службе Коммуны: Ла-Сесилия, Домбровскому и Врублевскому. Вейссе не потерял, однако, бодрости и продолжал вести переговоры, прибегая к переодеваниям и перенеся центр своих операций в Сен-Дени, в гостиницу “Белого Кролика”. Он возбудил подозрение, и в одну из его квартир явились агенты Коммуны, чтобы арестовать его. Не найдя хозяина, они захватили его жену и друга Гюттена; последний успел бежать, но госпожу Вейссе заперли в тюрьму Сен-Лазар. Муж её в это время окончательно условился с Домбровским, обещавшим за полтора миллиона открыть версальцам ворота Сен-Клу, Пуан-дю-Жура и Отёй. Последнее свидание должно было произойти в “Белом Кролике”. Гютцингер отправился туда, чтобы получить от Вейссе часть суммы в задаток. Секретарь ехал на прекрасном арабском жеребце из бывших императорских конюшен. По дороге ему попался пьяный офицер Коммуны с патрулём, заподозрил его в шпионстве и велел отвести в центральный комитет. Там, к счастью, был сам Домбровский и приказал освободить Гютцингера. Но время уже было потеряно, и свидание отложено на другой день, 20 мая. Условились свидеться на нейтральной почве, на равнине Сент-Уана. Об этом узнала госпожа Мюллер, жена привратника в доме, где жил Вейссе, и, вероятно, донесла Коммуне. Домбровский между тем сделал все приготовления к сдаче трёх ворот. Утром он отправил к ним Гютцингера с приказанием прекратить артиллерийский огонь, опустить подъёмные мосты, а войскам отступить к пунктам, удалённым от ограды. Секретарь исполнил это поручение и на том же арабском коне отправился через Сент-Уанские ворота навстречу Вейссе, ждавшему его у аванпостов. Вейссе приехал на свидание в маленьком купе со своим другом Оскаром Плана, но вышел из экипажа, а тот остался ждать его возвращения. Вейссе и Гютцингер, оставивший свою лошадь, сошлись на открытой равнине, где их можно было видеть издалека. "Привезли деньги?" - спросил секретарь. "Вот они", - отвечал агент, передавая пачку банковских билетов в 20 тысяч, - "А где свободный пропуск?" Гютцингер отдал ему бумаги, рассказал о распоряжениях Домбровского и они пошли, разговаривая, к месту, где секретарь оставил свою лошадь, чтобы вернуться по домам. Плана следил за ними из окна кареты. Вдруг кучер его закричал: "Спасайтесь! Господина Вейссе арестуют!" - и в ту же минуту ударил по лошадям, помчавшимся по дороге к Версалю. Вслед им зажужжали пули из револьвера, но попали только в экипаж. Гютцингер и Вейссе были схвачены и приведены к Теофилу Ферре. Свирепый коммунар приказал отвести секретаря Домбровского в тюрьму для производства над ним следствия, а Вейссе, как уличённого в сношениях с версальцами и в шпионстве, расстрелять немедленно. Приговор над несчастным был исполнен на Новом мосту. Гютцингер, воспользовавшись беспорядком при вступлении версальцев в Париж, успел уйти из тюрьмы и скрыться. Домбровский, видя, что замысел его не удался, искал смерти на баррикадах. Раненый смертельно на баррикаде Орнана, он умер в госпитале Ларибуазьера, не получив даже и тех двадцати тысяч франков, которые были вручены его секретарю. Ручаться за совершенную точность этого рассказа, конечно, нельзя, хотя он весьма правдоподобен. Что известное пространство у ворот Сен-Клу, Пуан-дю-Жура и Отёй оставалось 21 мая без защитников, факт этот не подлежит сомнению. Дюкатель узнал об этом случайно и решился, подвергая опасности свою жизнь, сообщить об этом версальским войскам. За тремя ротами в Париж вошла дивизия Дуэ. Мак-Магон приказал и всей армии следовать этим же путём. В Версале узнали об этом вечером. Крики в честь Тьера и армии раздались по городу. В восемь часов собрались в залах президента депутаты, поклонники, чиновники во фраках и белых галстуках. Тьер поздно сел обедать и вышел к посетителям только в десять часов со свитою генералов. Он принимал поздравления с видом победителя и повторял всем заученную фразу: "Мы вошли в город раньше, чем я предполагал. Лучше исполнить больше чем обещаешь, нежели обещать более, чем можешь исполнить". В 11 часов Тьер ушёл спать. Радость в Версале была всеобщая. Радоваться было однако же рано. Войска были, конечно, в Париже, но владели только самою незначительною частью его, между тремя воротами. Здесь они встретили незначительное сопротивление, повстречали в своём обходном движении такие баррикады, которые пришлось бы брать с огромными потерями, если бы надо было атаковать их с переднего фаса. А такими баррикадами усеян был почти весь город. В ночь на 22 мая инсургенты успели опомниться от неожиданного появления версальцев в Париже и бросились к батареям. Загремели батареи, воздвигнутые ими у Монмартра, на площади Согласия, близ Тюльери. Подвигаясь медленно вперёд, версальцы заняли Елисейский дворец, разрушили громадную баррикаду на площади Эйлау, захватили ворота Дофина. Другую баррикаду на углу улиц Анжу и Сюзен они могли взять не иначе, как обойдя её садами и через дома. Сильное сопротивление встретили они и при занятии церкви св. Августина, площадей Курсельской, Ваграмской, св. Фердинанда. Овладев военною школою, захватили 200 пушек, огромный склад пороху, разных припасов, амуниции, но вообще весьма недалеко подвинулись к центру города. На следующий день были взяты вершины Монмартра с большим трудом и большими потерями. Войска начали атаку в четыре часа утра и только во втором часу удалось овладеть главною крепостью Коммуны, центром восстания, грозною позициею, с которой инсургенты могли разрушить весь Париж. Здесь было захвачено более ста пушек и большие склады оружия. К вечеру 23 мая дивизии версальской армии, действуя с разных сторон, заняли уже огромный входящий угол, вершина которого перешла за центр города. Что же делала в это время Коммуна? Официальная газета от 22 мая не говорит ни слова о вступлении в Париж версальцев и только приглашает граждан "идти на врага. Пусть ваша революционная энергия докажет, что можно продать Париж, но нельзя его ни сдать, ни победить. Коммуна полагается на вас, положитесь на неё". Только на следующий день газета признаётся, что "ворота Сен-Клу были сданы изменою и взяты версальцами, занявшими часть парижской территории". Этою же прокламациею парижане приглашались не уклоняться от борьбы, "так как борьба будущего против прошедшего, свободы против деспотизма, равенства против монополии, братства против рабства, солидарности народов против эгоизма притеснителей". За этими громкими фразами следовали практические советы: устраивать баррикады, с которыми Париж непобедим, уничтожить по улицам мостовые и камни, втащить их на верхние этажи и на балконы, чтобы бросать в неприятеля и пр. Прокламации официальной газеты от 24-го мая (3 прериаля) гораздо энергичнее, но короче; они приглашают версальских солдат оставить "аристократов, привилегированных лиц, палачей человечества, монархистов, пьющих вашу кровь, как они пьют наш пот, и присоединиться к народу, который примет их с радостью". Другими прокламациями комитет общественного спасения разрешает начальникам баррикад входить во все дома и брать из них всё, что необходимо для обороны. Газета не печатала однако приказов, которые Коммуна отдавала своим генералам: "Взрывать или сжигать все дома, мешающие системе защиты, и раздавать все вещи, взятые в этих домах защитникам Коммуны". В приказе, данном начальнику баррикады улицы Шато д'О, гражданину Жаке, найденном на его трупе, сказано, что гражданин Жаке имеет право требовать от всех – предметов, полезных для устройства баррикад, и что "граждане и гражданки, которые откажут ему в своём содействии, имеют быть немедленно расстреляны". Несмотря на отчаянное положение Коммуны, она предлагала, от имени центрального комитета, распущение Национального собрания, удаление регулярной армии из Парижа на расстояние 25 вёрст, избрание временного правительства, и тому подобные несбыточные компромиссы, и не переставала лгать в своих прокламациях, печатая ещё 24 мая, что, несмотря на отчаянные усилия версальцев, они ни на дюйм не продвинулись вперёд и отражены везде, где только осмелились показаться. Прокламация прибавляла, что "большое число солдат уже перешло в наши ряды; товарищи их последуют толпою этому примеру, и в армии Тьера останутся одни жандармы". Эта ложь, заставлявшая ослеплённых падать массами на баррикадах под ударами разъярённых солдат, была, однако, последнею. 24 мая вышел последний номер официальной газеты Коммуны. Это был однако самый ужасный день в истории этой революции. В ночь на это число Коммуна начала жечь Париж. Одновременно запылали: дворец почётного легиона, контрольная палата и государственный совет, затем Тюльери, а утром пожар угрожал Лувру и его картинной галерее. Утром же загорелись министерство финансов, Пале-Рояль, улицы Риволи, дю-Бак, площадь Круа-Руж, потом дворец министерства юстиции, лирический театр и ратуша. Всё течение Сены, начиная от законодательной палаты, было в огне; воздух был пропитан гарью и наполнен пеплом, неба не видать из-за дыма. К этой ужасной картине присоединялись взрывы, происходившие в отдельных домах кварталов Сорбонны и Пантеона. МакМагон употребил все усилия, чтобы не дать распространиться пожарам, и в особенности спасти Лувр. На рассвете корпус генерала Сиссе занял школу изящных искусств, институт, монетный двор, уничтожил баррикады на улице Тарань и завладел Люксембургом под градом ядер с баррикад улицы Суфло. Другая дивизия окружила с трёх сторон Пантеон, и инсургенты бежали из него, устилая улицы трупами. На правом берегу Сены корпус Дуэ занял Вандомскую площадь, Пале-Рояль и Тюльери, остановив действие огня, переходившего на Лувр. Другие колонны очистили от инсургентов банк, биржу, почтамт, церковь св. Евстафия, консерваторию, учётную контору, дебаркадер северной и восточной дороги. Везде надо было брать с большими потерями громадные баррикады. На некоторые из них, как на бульварах Орана и Рошешуар, инсургенты, прогнанные войсками, возвращались и снова пытались овладеть ими, но безуспешно. К вечеру этого дня большая половина Парижа была уже в руках версальцев, и МакМагон перевёл свою главную квартиру в министерство иностранных дел. Вне стен Парижа 25-го мая были взяты форты Монруж, Бисетр, Иври и несколько редутов. Внутри Парижа инсурекция была оттеснена в менильмонтанский и бельвильский кварталы, но, отступая, коммунары зажигали некоторые занимаемые ими здания. Так, они сожгли склад гобеленовых обоев, запасные магазины, и др., везде оставляя массу пленных, но ещё более убитых. В этот день армия заняла все мосты на Сене, дебаркадеры орлеанской и лионской дороги, ботанический сад, тюрьму Мазас, национальную типографию, театр “Folies dramatiques”, таможню, консерваторию искусств и ремёсел и пр. К вечеру весь левый берег Сены был очищен от баррикад и инсурекции. На реке большую помощь войскам оказали канонерские лодки, стрелявшие картечью по инсургентам и содействовавшие занятию мостов. На другой день взяты были самые крепкие позиции и баррикады коммунаров на площадях Трона, Бастилии, Шато д'О, в ротонде Вийеты, но они дорого стоили версальцам; многие из них пришлось брать не иначе, как с помощью артиллерии; заняв площадь Трона, войска не могли удержаться на ней под огнём соседних батарей и должны были, отступив, стать биваком в ближайших улицах. Здесь был убит генерал Леруа. Инсургенты, отступая, сожгли таможенные магазины и сахарный завод. К 27-му мая в их власти оставались только возвышенности Шомона и кладбище отца Лашеза. С этих местностей огонь наносил большие потери войскам, но, воздвигнув батареи на Монмартре, версальцы открыли в свою очередь губительный огонь по Шомону. Он был вскоре взят со множеством пушек и большими запасами снарядов. Но и в этот день, хотя и утвердившись на кладбище отца Лашеза, войска не успели занять всех позиций инсургентов. На другое утро взята огромная баррикада в улице Гаксо, причём захвачено много пушек и 2.000 пленных. При занятии тюрьмы Ларокет освобождены 189 заложников; 64 были накануне расстреляны коммунарами. Они хотели взорвать церковь св. Амвросия, но войскам удалось перерезать проволоку, соединявшие бочки пороха с гальванической батареей. По занятии бельвильской церкви были взяты все баррикады в улице Парижа; число пленных увеличивалось с каждым шагом войска. После взятия госпиталя св. Людовика последнею пала большая баррикада Тампльского предместья. В три часа пополудни прекратилось всякое сопротивление. Восстание было подавлено. Только Венсенский форт оставался во власти инсургентов, но сдался на другой день по требованию армии. Она действительно сделала много в полтора месяца осады и упорной восьмидневной битвы на улицах Парижа. Ей удалось подавить самую грозную из всех революций. Войска произвели значительные осадные работы, вырыли 40 вёрст траншей, воздвигли 80 батарей, вооружённых 350-ю пушками, овладели пятью фортами, сильно вооружёнными и защищаемыми отчаянно множеством фортификаций, а в самом Париже огромным числом баррикад и укреплений и многочисленною артиллерией. Распространение пожаров было остановлено, предупреждены взрывы и подкопы. Потери инсурекции были громадны; одних пленных захвачено 25 тысяч, 1.600 пушек и более четырёхсот тысяч ружей. Уличные войны всегда губительны для осаждающих, но армия сумела избежать больших потерь, потому что не шла напролом на баррикады, не лезла на батареи, а обходила их, стараясь везде обойти укрепления и подавить инсургентов численностью войск. По официальным цифрам, вся потеря войск во время этой междоусобной войны простиралась до 513 офицеров и 6.967 солдат, выбывших из строя убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Эта цифра действительно невелика, если даже увеличить её вдвое и сравнить с нею потери коммунаров и их отчаянное сопротивление. Только в немногих местах и в первый день вступления армии в город сопротивление было слабое со стороны Булонского леса, между воротами Майо и Дофина. Поэтому обвиняли в измене некоторые батальоны федералистов и, в особенности, 113-й. 22-го мая Трокадеро был занят войсками, прежде чем инсургенты могли приготовиться к защите. То же случилось на крутых баррикадах Триумфальной арки, Звезды, откуда коммунары бежали в беспорядке, а версальцы оборотили пушки против батарей, воздвигнутых на террасе Тюльери. Клюзере сильно настаивал на том, чтобы в треугольнике между Трокадеро, аркой Звезды и площадями Эйлауской и Ваграмской была устроена вторая линия летучих укреплений, но Коммуна, по своей беспечности, не успела устроить этой линии и, при вступлении версальцев в Париж, принуждена была отступить за баррикады, воздвигаемые на скорую руку, так как заранее устроенных баррикад было не много. Но и импровизированные стены поднимались быстро; над ними работали с лихорадочною поспешностью даже дети и женщины. Редких прохожих заставляли помогать коммунарам. На площади Шателе две женщины в красных шарфах, с револьвером в руке, принуждали других приходивших туда женщин, особенно получше одетых, таскать камни для работавших на баррикаде. Передвижения войск были однако так удачно комбинированы, что сильные баррикады брались в обход, а слабые тотчас же уничтожались. На иных находили трупы женщин в мундирах национальной гвардии. При отступлении коммунаров на Пантеон инженерный капитан успел перерезать фитиль, по которому уже бежал огонь к подкопу, который должен был взорвать это здание. Баррикада на улице Гей-Люссак защищалась долго и упорно. Здесь же погиб Рауль Риго, прокурор Коммуны. Это была замечательная личность. Отец Рауля, муниципальный советник, дал сыну блестящее воспитание. Отличный математик, Рауль жил уроками и работал в оппозиционных журналах, принимая деятельное участие во всех демонстрациях Латинского квартала, в волнениях школы правоведения и медицины. Взятый полицией за участие в тайном обществе, он был однако выпущен по недостаточности улик. Риго отличался редкостью суждений и цинизмом выражений, часто остроумных, но ещё чаще переходящих границы приличия. Вечно враждуя с полицией, явною и тайною, он преследовал её своими сарказмами и открывал все её планы. В 1869 году он высидел четыре месяца в тюрьме с Гайяром и Ферре за уличные беспорядки и сопротивление властям, а в июле 1870 года был присуждён к 150-ти франкам пени и четырём месяцам тюремного заключения за брошюру “Великий заговор, мелодрама плебисцита”. Сотрудник “Марсельезы”, он после революции 4-го сентября был сделан полицейским комиссаром. Враждуя с правительством национальной обороны, он участвовал в манифестации 31-го октября и, когда она не удалась, вышел в отставку. Сделавшись сотрудником газеты Бланки “Отечество в опасности”, он поместил в ней несколько любопытных этюдов об агентах императорской полиции. Выбранный членом Коммуны, он начал управлять префектурой полиции вместе с Дювалем, заведывавшим военным отделом. Но когда Дюваль во время вылазки 4-го апреля был взят в плен версальцами и расстрелян, Риго сосредоточил всю власть в своих руках. Как член исполнительной комиссии и делегат по надзору за общественной безопасностью, он арестовал и посадил в тюрьму столько народа, что даже Коммуна распорядилась осмотром заключённых и принятием от них жалоб. Риго, обидевшись этим, вышел в отставку и сделан был прокурором, но по-прежнему имел большое влияние на полицию, где был делегатом друг его Ферре. На заседаниях Коммуны он предлагал и принимал всегда самые крайние меры; запрещение газет происходило по его почину. Он обличал своих товарищей в слабости и нерешительности, арестовал члена Коммуны Алексиса и не хотел выпустить его, несмотря на приказание Коммуны. При вступлении армии в Париж, Риго вместе с Режером было поручено исполнение казни заложников. 23-го мая он отправился в тюрьму Сент-Пелажи и приказал при себе расстрелять республиканца Густава Шоде, 56-ти лет вместе с другими заключёнными. Убийство Шоде нельзя было ничем оправдать. Даровитый адвокат, сотрудник “Прессы”, один из главных деятелей революции 1848 года, посаженный в тюрьму и изгнанный из Франции во время государственного переворота 1851 года, друг Прудона, мэр во время республики, сотрудник газеты “Siecle”, он был взят 13-го апреля в редакции по доносу Вермерша, редактора “Отца Дюшена” за то, что не допустил толпу овладеть ратушею 22-го января 1871 года. Заключённый в Мазас, он был переведён потом в Сент-Пелажи и расстрелян без всякого суда. Рауль Риго сам командовал стрелявшими, потом отдал приказание зажечь Тюльери, Пале-Рояль и министерство юстиции и сам присутствовал при сожжении домов Круа-Ружа [Красного Креста]. На другой день он отправился на улицу Гей-Люссак, где жила его любовница, актриса театра “Delassements comiques”. Но баррикада у её дома была уже взята, и солдаты, видя как он входил в дом в мундире батальонного командира национальной гвардии, выстрелили в него, но, не попав в него, бросились за ним в дом. Он сдался без сопротивления, назвал себя и отдал свой револьвер. Его повели в Люксембург. По дороге им встретился офицер генерального штаба, спросивший у пленника его имя. Тот отвечал: "Кончайте со мною! Долой убийц! Да здравствует Коммуна!" Офицер выстрелил ему в упор в голову; сержант 38-го полка покончил с несчастным, бившимся в предсмертных судорогах, всадив ему ещё заряд в грудь. Труп коммунара, которому не было и 25-ти лет, оставался неубранным весь день. Во многих улицах Парижа сопротивление было самое отчаянное. Так, близ Фонтенеблоской заставы, в Бют-о-Кайль, шесть тысяч инсургентов дрались в течение тридцати часов, отстаивая эту местность. Чтобы оттеснить коммунаров, генерал Сиссе потребовал подкрепления в три полка и батареи артиллерии. В то время, когда пожар свирепствовал в лучших частях и зданиях Парижа, некоторые здания спасены были от истребления очень простым средством. Так, один из чиновников министерства, видя, что туда явились агенты Коммуны и начали обливать стены петролеумом, предложил им удалиться — за определённую сумму, и коммунары, взяв деньги, спокойно ушли из министерства. Некоторые кварталы, как Сент-Оноре и Сен-Жермен, приняли версальцев как избавителей; в последнем квартале ещё до вступления в него солдат национальные гвардейцы, не принадлежавшие к Коммуне, начали драться с инсургентами. 26-го мая по взятии семи баррикад площади Шато-д'О, дело Коммуны было уже окончательно проиграно, хотя она владела ещё несколькими местностями, и 27-го мая Тьер мог уже отправить в департаменты Франции депешу, возвещавшую подавление восстания. За несколько дней перед тем, он произнёс в Национальном собрании речь, полную трескучих эффектов, в которой возвещал, что "Париж возвращён своему настоящему властителю Франции". Крики восторга и рукоплескания не раз прерывали эту речь, в конце которой Тьер объявил, что армия заслужила благодарность отечества. Приверженец его, Кошери, предложил распространить эту благодарность и на Тьера. Собрание всё поднялось со своих мест и приняло это предложение. Остался сидеть только один депутат, парижский работник Толен. Не выйдя в отставку, как другие депутаты Парижа, Локруа, Розуа, Флоке, Мильер, Толен не хотел, однако, радоваться взятию своего родного города. Тьер, конечно, отвечал, что выраженная ему благодарность — такая награда, выше которой он не может ожидать. Жюль Симон предложил тотчас же восстановить Вандомскую колонну и искупительную часовню Людовика XVI, разрушенную варварами. Но колонна должна быть воздвигнута без статуи Наполеона. Туманный оратор признавал наполеоновские победы, но не виновника их, и против этой нелогичности не возражал никто, не исключая Тьера, задумавшегося о чём-то в это время, вероятно — о своём собственном апофеозе. Победитель Коммуны ему казался, конечно, выше победителя при Аустерлице. Собрание постановило, что на колонне будет “статуя, представляющая Францию”. Против этого постановления вотировал только один Толен. Кроме заседания собрания, Версаль был в это время взволнован поимкою Рошфора, привезённого туда в ручных кандалах, надетых также и на его секретаря Муро. Редактор “Mot d'Ordre”, предвидя плохой конец Коммуны и боясь погибнуть вместе с нею, задумал бежать из Парижа ещё 20-го мая. Паскаль Груссе дал ему паспорт и пропуск, с которыми он надеялся пробраться заграницу. Отправившись со своим секретарём на западную линию железной дороги, которую ещё охраняли пруссаки, агитатор совершенно преобразился: он не только остриг под гребёнку свои густые курчавые волосы, но и сбрил свою эспаньолку. Несмотря на это, он был арестован на дебаркадере в Мо агентами версальского правительства, получившего сведение о бегстве от полиции самой Коммуны, как уверяли некоторые. Отряд прусских улан проводил пленника до Сен-Жермена, где генерал Галифе встретил его ругательствами и сожалениями, что не может расстрелять его тотчас же. Привезённый в Версаль, он и там был встречен криками: "Смерть Рошфору! На фонарь каналью!" В тюрьме прежде всего осмотрели его багаж; он был невелик и состоял из романа Дюма “Три мушкетёра” и ящика с 250 сигарами. Директор тюрьмы конфисковал сигары и, на протест заключённого отвечал, что будет выдавать их по одной. Из карманов Рошфор вынул много свёртков с наполеондорами и драгоценных вещей: булавок с бриллиантами, золотых часовых цепочек, брошек, браслетов и других принадлежностей женского туалета. "Сколько здесь денег?" - спросил директор. "Не знаю, сосчитайте", - отвечал небрежно пленник, но когда ему сказали, что тут десять тысяч франков с чем-то, вскричал: "Меня обокрали на двадцать франков!" Пересчитали снова и оказалось, что действительно ошиблись в одном наполеондоре. Но тюремный доктор заметил Рошфору: "Крадут только те, которые принадлежат к Коммуне". Драгоценные вещи были оценены приблизительно в 18 тысяч франков. Первый допрос, снятый с Рошфора, показал, что дело его может принять очень дурной оборот. Полицейский комиссар обвинял его, между прочим, в возбуждении к ниспровержению законного правительства, к грабежу и убийствам, а за это закон определял смертную казнь. Агитатор упал духом и потребовал к себе тюремного священника. Неизвестно, успел ли аббат Фолле успокоить пленника, но тот вскоре получил известие, что преступления его против общих законов искусными юристами отнесены к числу политических, и поэтому за них полагается меньшая степень наказания. За него хлопотали в самом правительстве; он знал, что делается, не получая газет. Сами тюремщики передавали ему письма друзей, и однажды инспектор тюрьмы перехватил письмо Жюля Фавра к Рошфору. О чём писал министр, известно одному Тьеру, которому прислали письмо Фавра. Сидя в тюрьме, Рошфор легитимировал детей своих: сына и дочь, - и передал им свои права и звание, на законном основании. Убийство Шоде и четырёх жандармов было только началом страшных неистовств Коммуны, мстившей версальцам за Взятие Парижа. Давно уже на заседаниях Коммуны раздавались голоса, требовавшие казни заложников. Юрбен хотел расстрелять десять человек, выведя их на аванпосты, чтобы версальцы видели их смерть. Амуру требовал, чтобы за каждого убитого коммунара казнили троих, преимущественно попов, "так как ими дорожат больше, чем солдатами". И убийцы начали с попов. Четырнадцать доминиканцев, священников и профессоров в училище Альберта Великого были арестованы ещё 19-го мая и заперты в Бисетр. У них отняли всё, даже молитвенники. 25-го утром их повели в мэрию, объявили, что оттуда выпустят на свободу, но заперли в дисциплинарную тюрьму, в улице Италии. Часа в два, Серизье, командир 101-го батальона национальной гвардии, вошёл к ним со словами: "Эй, вы, рясы! Вставайте, вас отведут на баррикады!" Их хотели поставить на баррикаде, чтобы остановить залпы и напор версальцев, но против неё открыли такой сильный огонь, что коммунары не решились идти вперёд и опять заперли несчастных в тюрьму. Часа в четыре последовал новый приказ Серизье: выходить поодиночке на улицу. Несчастных окружили коммунары, при них же зарядившие ружья. "Пойдёмте, дети мои, во имя Божие!" - сказал приор доминиканцев и вышел первым. Раздались выстрелы: выходившие монахи один за другим падали под пулями. Спаслось только двое; они упали на землю и притворились мёртвыми. Двенадцать тел были найдены по занятии улицы версальцами. Это было ничем не оправдываемое убийство ни в чём невиновных монахов. Ещё менее были, конечно, виноваты здания, и однако коммунары положительно намеревались сжечь весь Париж. Не их вина, если это им не удалось. Они зажигали Лувр несколько раз, но сторожа успевали гасить огонь и ввести во дворец несколько солдат, начавших стрелять по зажигателям, которые успели расстрелять только двух привратников и обратились в бегство, думая, вероятно, что Лувр уже заняли значительные силы версальцев. Погибла только драгоценная Луврская библиотека. Коммунары, ворвавшись к привратнику, потребовали, чтобы он разлил петролеум по залам, или он будет немедленно расстрелян. "Расстреливайте",- отвечал привратник, - "но я не стану жечь библиотеку". Жена его выказала такую же твёрдость. Зажигатели стали переговариваться между собою, потом заперли мужа и жену в их комнате и, сказав: "Мы не расстреляем вас, но вы всё равно изжаритесь вместе с книгами!" - зажгли библиотеку, где погибло более ста тысяч книг, редких изданий, рукописей, исторических документов. Только чудом, запертые супруги спаслись от смерти при пожаре библиотеки. В Мазасе было до пятисот заключённых; 25-го мая их выпустили на свободу, но они очутились на баррикадах, воздвигнутых вокруг тюрьмы. Там их принуждали принять участие в битве, многие отказывались, и их тотчас расстреливали; другие притворно соглашались защищать баррикады и потом, при удобном случае, бежали с них; некоторые, наконец, остались в тюрьме и спаслись с приходом войск. Директор тюрьмы, креатура Коммуны, объявил своим подчинённым, чтобы они все уходили, так как тюрьма будет взорвана. Сторожа действительно подтвердили, что ночью бочки с порохом были зарыты в саду и положены в сточные трубы. Но один из заключённых, Бакон, уговорил однако тюремщиков запереть ворота и никого не впускать в них, а директора тюрьмы арестовать как заложника и ждать окончания борьбы. Таким образом продержались они до появления версальцев, хотя инсургенты несколько раз порывались ворваться в тюрьму и стреляли в окна. Только быстрота, с какою армия занимала одну часть города за другою, спасала его от разрушения. Вот какой приказ найден был на трупе Делеклюза: "Гражданин Мильер во главе 150-ти человек ракетной команды (les fuseens) зажжёт подозрительные дома и публичные монументы на левом берегу. Гражданину Дерёру с 100 поручены 1-й и 2-й округ; гражданину Бийоре, также с 100 — 9-й, 10-й и 20-й округ; гражданину Везинье с 50-ю поручаются специально бульвары от Магдалины до Бастилии. Эти граждане должны войти в соглашение с начальниками баррикад для обеспечения приведения в действие этих приказаний. Париж, 3 прериаля, года 79. Подписано: Делеклюз, Режер, Ранвье, Жоаннар, Везинье, Брюнель, Домбровский". Надзор за поджигателями был поручен вольным стрелкам Коммуны, носившим мундир пеших егерей. Они руководили поджогами, передавали приказания Коммуны, не допускали тушить пожар, расстреливали пожарных, являвшихся на помощь. Труднее всего им было сжечь Тюльери. До двадцати раз они возвращались ко дворцу с бочками петролеума и поддерживали огонь, часто потухавший. Ратушу поджигали так усердно, что, замешкавшись в её бесчисленных переходах, многие не успели уйти вовремя и погибли в пламени при взрыве части здания, подкопанного порохом. В некоторых местах коммунары поступали хуже разбойников. Так, ворвавшись в дома между театрами Амбигю и Сенмартенских ворот, они разграбили погреб ресторана Дефьё, а потом и все квартиры, предаваясь всяким неистовствам. Один из жильцов, не вытерпев оскорбления, нанесённого его жене, ударил по щеке негодяя. Тогда рассвирепевшая шайка злодеев начала убивать несчастных. Преследуя безоружных по всем этажам, не щадя женщин и детей; потом они подожгли оба театра, и пожар этого участка продолжался три дня. В поджогах участвовало много женщин, даже детей. Другие женщины дрались на баррикадах, одетые солдатами. Одна из них, молодая и красивая, на бульваре Клиши убила из револьвера офицера и ранила двух солдат. Её тут же расстреляли. Она умерла, осыпая проклятиями правительство. Вообще, войско, озлобленное сопротивлением, пожарами и потерею товарищей, не давало никому пощады и без суда убивало коммунаров, захваченных на баррикадах или в бегстве. Самое сильное впечатление произвело убийство парижского архиепископа и товарищей его заключения в Ларокетской тюрьме. Когда войска заняли эту тюрьму, в ней находилось 169 заложников, ожидавших участи, постигшей уже их товарищей: шестеро из них были расстреляны вечером 26-го мая; 54 – в ночь на 27-е мая и четверо – 27-го вечером. Первыми шестью жертвами были архиепископ, первый президент суда Бонжан, аббат Дегерри, два иезуита, Клер Дюкудре и аббат Аллар, отличавшийся самоотвержением в госпиталях и на перевязочных пунктах. Ротный командир 108-го батальона национальной гвардии Вириг, явившись в тюрьму, потребовал их выдачи неизвестно по чему приказанию. Их вывели на двор тюрьмы. Пока они шли, окружённые убийцами, архиепископ Дарбуа говорил им, что они совершают преступление, что он всегда стоял за мир и согласие, что он писал в Версаль, но не получил ещё ответа, что он никогда не был противником истинной свободы, но готов умереть, поручая себя Богу и прощая своим убийцам. Он едва успел сказать эти слова, как отряд выстрелил в несчастных, приставленных к стене. По первому залпу упали не все жертвы; последовал второй залп — и после него остался ещё архиепископ, с поднятыми к небу руками. Тогда к нему подошёл Вириг и выстрелил в упор. Тела шести казнённых были под утро привезены на кладбище отца Лашеза и брошены все вместе в одну яму, без гробов и саванов. Вириг был захвачен в плен через день после убийства, уличён в нём и тотчас же расстрелян. 54 заложника, в числе которых было 14 духовных лиц и 36 полицейских, были увезены ночью в улицу Гаксо, где в увеселительном саду расстреляны из револьверов толпою, состоявшею из самых низких подонков общества. Тела их были брошены тут же в погреб. В эти печальные дни, когда ненависть между двумя враждующими сторонами разгоралась всё с большим озлоблением, было много примеров беспощадного и беззаконного истребления с обеих сторон. Но должно сказать, что солдаты, как победители, истребили гораздо больше коммунаров. Несмотря на приказ МакМагона — щадить тех, кто отдавал оружие, убивали даже тех, у кого его вовсе не было. Несколько лиц было расстреляно вместо известных членов Коммуны: Бильоре, Ферре, Валлеса и других, хотя погибшие и уверяли, что они вовсе не коммунары. Встречаются и черты человеколюбия наряду с бесполезной жестокостью. 28-й линейный полк, расстреляв одного инсургента, захваченного с двумя мальчиками, принял их в число полковых детей. Маркитантку Коммуны поймали с ребёнком и с бутылкою керосина. Капитан расспросил, есть ли у мальчика родные и, получив в ответ, что отец его убит, и он круглый сирота, дал обещание усыновить его, а мать расстрелял. Уменьшению пожаров содействовал дождь, ливший 26-го и 27-го мая, но ещё большую помощь оказали пожарные, прибывшие со своими инструментами не только из многих городов Франции, но также из Брюсселя, Антверпена и Лондона. Везде, где они являлись заливать ещё горевшие здания, им помогали сами парижане. Так спасены были театр Шателе, Гобелены, церковь Богородицы, главный госпиталь (Hotel Dieu), церкви св. Евстафия, Магдалины, Жерве, Троицы, Сретения, министерство иностранных дел, Сендениские и Сенмартенские ворота, Люксембург, Июльская колонна и другие сооружения, более или менее пострадавшие от пламени. Но между гасителями являлись и ложные пожарные, вместо воды поливавшие здания петролеумом из своих труб. В двух или трёх случаях эти варварские проделки были обнаружены, и виновных рассвирепевшая толпа разрывала на части или бросала в огонь. Между поджигателями были, однако, не одни коммунары. В поджогах принимали участие личная месть и политические расчёты. Адмирал Сессе, которого уж никак нельзя заподозрить в клевете, призванный свидетелем в следственную комиссию, прямо объявил, что пожар Тюльери, Ратуши, министерства финансов и счётной палаты — дело бонапартистов. Эти здания, где хранилась всякого рода масса документов и отчётов, относящихся к Империи, одни сгорели дотла. Кому же выгодно было истребление всех документов, компрометирующих эту позорную эпоху, называемую Второю Империею, и её императора-авантюриста? МакМагон приводит официальную цифру расстрелянных без суда коммунаров в течение недели в 15 тысяч. Генерал Аппер считает её вдвое, но и эта цифра должна быть далека от истины. Гибли, как всегда и везде, люди безвестные, бедные, простые орудия в руках честолюбцев. Из вождей и руководителей Коммуны большая часть бежала. Охотно встретили смерть немногие, не искавшие спасения, не ждавшие помилования. В числе их одно из первых мест занимал старый талантливый журналист и республиканец Делеклюз. Он родился в 1809 году, был замечательным юристом и с 1830 года участвовал во всех политических волнениях и заговорах. Принуждённый бежать в Бельгию в 1835 году, он стал издавать в Шарлеруа газету, потом, вернувшись во Францию, сделался редактором “Impartial du Nord”. Посаженный в тюрьму за статьи против правительства, он в 1848 году был одним из главных деятелей революции. Назначенный комиссаром республики в северных департаментах, он вышел в отставку после восстания 15-го мая и продолжал издавать свою газету. В ноябре 1848 года он основал в Париже две газеты - “Демократическая и социальная революция” и “Республиканская свобода”. Осуждённый два раза на уплату двадцати тысяч пени и на тюремное заключение на год и три месяца, он в 1850 году бежал в Англию и приговорён заочно к ссылке. Газеты его были запрещены. Вернувшись во Францию в августе 1853 года, он был арестован в октябре, заперт в Мазас и приговорён к четырёхгодичному заключению за участие в тайных обществах. Побывав на каторге в Бельиле, Корте, Аяччо, Тулоне и Бресте, он исполнял, скованный вместе с убийцами, все каторжные работы. В 1858 году по административному министерскому распоряжению он был сослан на десять лет в Кайенну, где нашёл более гуманное обращение, работал по счётной части и давал уроки. Вернувшись после амнистии в Париж, он основал в 1868 году газету “La Reveil”, в первый же год своего существования навлёкшую на него 7.050 франков пени и 15 месяцев тюремного заключения. После убийства Пьером Бонапартом журналиста Виктора Нуара, Делеклюз употребил все усилия, чтобы помешать намерению Флуранса — нести тело убитого через весь Париж на кладбище, что дало бы повод солдатам стрелять в народ, провожавший тело. Вслед за тем случилось дело Межи, когда наполеоновские сбиры, привыкшие, вопреки закона, вторгаться по ночам в частные квартиры для производства обысков, были встречены пистолетными выстрелами. Парижские газеты не осмелились явно высказать одобрение поступку Межи, защищавшему неприкосновенность своего жилища. Один Делеклюз напечатал в своей газете апологию мужественному работнику. Суд приговорил редактора к 18-месячному заключению, но он бежал в Брюссель и оттуда продолжал издавать газету, запрещённую министром в августе 1870 года за статьи против объявления войны Пруссии. После провозглашения республики Делеклюз, участвовавший в восстании 31-го октября, был избран членом временного правительства в ратуше, куда вторгся с инсургентами. Но попытка низвергнуть правительство национальной обороны не удалась, и Делеклюз был заперт в Мазас. Когда принуждены были назначить выборы мэров и их помощников, он был выбран мэром 19-го округа, но его всё-таки не выпускали из тюрьмы до декабря. В январе 1871 года он подал в муниципальном совете адрес о смене генерала Трошю. Жюль Фавр воспротивился обсуждению этого адреса, и Делеклюз вышел в отставку со своими помощниками. После новой попытки к восстанию, генерал Винуа арестовал его, что не помешало Парижу избрать его своим депутатом большинством 155.000 голосов. Делеклюз почти не заседал в Национальном собрании, видя, что большинство его — монархическое. Он не участвовал и в революции 18-го марта, и когда его выбрали в Коммуну, подал в отставку из членов Собрания. Выбранный в комитет общественного спасения, он взял на себя, после Росселя, управление военными делами и вёл их с чрезвычайной энергией, хотя сознавал, что борьба не кончится в пользу Коммуны. 23-го и 24-го мая он работал в мэрии 11-го округа, отдавая последние приказания; 26-го, так же, написал два письма к друзьям и сестре, в которых прощался с ними, пошёл без оружия в красном шарфе на баррикаду в Шато д'О, осаждаемую версальцами. На бульваре Вольтера друзья остановили его, убеждая не идти на верную смерть. "Я сумею умереть", - отвечал он, пожав руки и медленно поднялся на вершину баррикады, откуда тотчас же упал мёртвым, поражённый пулею в лоб. Такой человек, как Делеклюз, не мог, конечно, после всего, что было с ним в жизни, не сделаться членом Коммуны, но не всякий умер бы таким героем, как этот шестидесяти двухлетний республиканец. Другой журналист, 54-х лет, Мильер, погиб в тот же день. Сын бочара, он до двадцати лет занимался ремеслом своего отца, получив плохое первоначальное образование. Но тут в нём пробудилась жажда знания и, после годовых усиленных трудов, подвергших опасности его жизнь, он получил звание бакалавра, а через четыре года — диплом доктора наук. Успех встретил его и на поприще адвоката, но он занялся политическими и экономическими вопросами. Участвуя в разных периодических изданиях, он основал в 1869 году газету “Пролетарий” и издал том “Революционных этюдов”. Сосланный после переворота 1851 года в Алжир, он пробыл там до 1859 года. Сотрудник Рошфора в “Марсельезе”, он писал там много статей по социальным вопросам. Замешанный в республиканский заговор, он был арестован. После 4-го сентября 1870 года был батальонным командиром в национальной гвардии. За участие в восстании 31-го октября посажен в Мазас, откуда освобождён вместе с Флурансом; был выбран депутатом Парижа и отказался от этого звания, когда был выбран членом Коммуны. Ему была поручена защита 5-го округа, и он велел подвести подкопы под Пантеон, но не успел взорвать его. Мильер дрался на баррикаде, воздвигнутой близ Пантеона, но когда она была взята, скрылся в Люксембургском дворце. Там его нашли, но взяли нескоро; он защищался отчаянно и выпустил в солдат все шесть зарядов своего револьвера. Приведённый к генералу Сиссе, он твёрдо отвечал на поставленные ему вопросы. Его отвели к Пантеону и поставили на ступени на том самом месте, где два дня тому назад он приказал расстрелять тридцать национальных гвардейцев, отказавшихся драться за Коммуну. Его принудили стать на колени. Он открыл грудь и закричал: "Да здравствует народ! Да здравствует человечество!" Залп шаспо прервал его... Он упал, но был ещё жив. Офицер, нагнувшись к нему, выстрелил ему в ухо из револьвера. Сержант другим выстрелом раздробил ему череп, так что Мильер был совершенно обезображен и неузнаваем. В тот же день погиб член Коммуны и Интернационала Варлен, 30-ти лет. Искусный переплётчик, он организовал в 1864 году на митинге в Лондоне международную ассоциацию рабочих, а в 1866 году составил в Женеве устав нового общества — Интернационала, "учреждённый для доставления центрального пункта сообщения и содействия работникам всех стран, стремящихся к одной цели — постоянному и полному прогрессу рабочего класса". Лозаннский конгресс 1867 года подтвердил эти принципы и обнародовал закон о коалициях, разрешавший рабочим составлять стачки. Луи Наполеон, покровительствовавший сначала Интернационалу, испугался его влияния, и полиция арестовала Варлена, как секретаря французского отдела Интернационала. Его обвинили, вместе с другими парижскими членами рабочего союза, в принадлежности к недозволенному обществу и приговорили всех к трёхмесячному тюремному заключению и к пене. Варлен продолжал, несмотря на приговор и преследования, заботиться о развитии общества, учредил отдельные комитеты в департаментах и центральное бюро в Лондоне. В 1870 году он должен был бежать в Англию и вернулся в Париж после революции 4-го октября. Организовав Центральный Комитет национальной гвардии, он подготовил восстание 18-го марта, и был выбран членом Коммуны, где заведовал интендантскою частью, но протестовал против учреждения комитета общественного спасения и перестал посещать заседания Коммуны. Арестованный 25-го мая, он был расстрелян в том самом саду, где погибли генералы Клеман Тома и Леконт. В то время, когда главные члены Коммуны искали спасения в бегстве, и немногие из них предпочитали смерть под пулями своих братьев, версальские тюрьмы наполнялись бедняками, захватываемыми всюду по подозрению, по доносу, из предосторожности, часто — по личной мести. Все они, конечно, были взяты без оружия, потому что с вооружёнными солдаты не церемонились и не давали себе труда конвоировать их в Версаль, а расстреливали на месте. Что пленники были большею частью лица незначительные, доказывает один случай. Солдаты услышали раз, что в массе захваченных был один полковник. Но как узнать его в толпе оборванцев, покрытых пылью, в грязных, потёртых сюртуках? Тюремный инспектор приказал отчистить, сколько можно, рукава сюртуков, и на одном нашли пять свежих поперечных полос, доказывавших, что тут были недавно сорваны галуны. "Вы, стало быть, полковник?" - спросили владельца этого сюртука, и тот сознался и назвал себя. Это был Асси, хороший механик, дравшийся в Италии в числе гарибальдийских волонтёров, потом работник на заводах Крезо и виновник грозной стачки рабочих, несколько раз усмиряемой вооружённою силою, член Интернационала, президент Центрального Комитета национальной гвардии, но не игравший видной роли, как член Коммуны. Это был довольно красивый блондин, 31-го года, чрезвычайно заботившийся о своей наружности. Так как у него не нашли ни гроша денег, ему предложили всё-таки улучшенную пищу и некоторые облегчения в содержании сравнительно с товарищами заключения. Он отказался в самых вежливых выражениях, и попросил только мыла и зубную щёточку. Инспектор тюрьмы доставил ему на свой счёт эти туалетные принадлежности, и руки и зубы Асси заблистали вскоре замечательной белизной, довольно странной у простого работника. По чертам лица нельзя было судить о его национальности. Он одинаково хорошо говорил по-французски, по-итальянски и по-немецки. Это был настоящий тип члена интернационала и в натуре его, чрезвычайно мягкой, - что не мешало ему, впрочем, вотировать казнь заложников, - было что-то космополитическое, неуловимое, заставлявшее, несмотря на его в высшей степени учтивые манеры, относиться к нему с недоверием, разделяемым всеми, кто был с ним в близких отношениях. Недаром Коммуна приказала арестовать его и подвергала тщательному допросу. Приговорённый судом к ссылке, он был отправлен в Новую Каледонию. Кроме Асси, в Версаль привезли ещё семерых членов Коммуны. Вердюр, бывший учитель, политико-экономист, основатель кооперативных обществ, батальонный адъютант в национальной гвардии, заведовал в Коммуне народным образованием и даже во время заключения в крепости, в ожидании отправки в ссылку, учил других пленников. Юрбен, другой учитель и содержатель пансиона в Париже, был схвачен в костюме кучера. Суд нашёл его также виновным в присвоении общественных и частных сумм вместе со своею любовницею, госпожою Леруа, и приговорил к вечной каторге. Теперь, после амнистии, он служит в какой-то парижской конторе публикаций и вывесок. Тренке, бельгийский сапожник, оратор народных клубов, наблюдавший в Коммуне за духовенством, делавший обыски в церквах и у священников, умер по возвращении из Каледонии в апреле 1882 года, всеми забытый. Паскаль Груссе, 26-летний ученый и журналист, сотрудник “Figaro”, писавший в этой газете научную хронику и романы, вызвавший на дуэль Пьера Бонапарте и пославший к нему двух секундантов, из которых один, Виктор Нуар, был убит принцем, осыпавший в “Марсельезе” резкими оскорблениями императорское правительство и сидевший за это несколько раз в тюрьме. В Коммуне заведовал внешними сношениями, переписывался с пруссаками, рассылал манифесты в провинции, приглашая их идти на помощь к Парижу, отправлял к представителям иностранных держав циркуляры с уведомлением об установлении в Париже коммунального управления и приглашением "скрепить братские узы, соединяющие парижский народ с другими народами". Обладая красивою наружностью и манерами высшего общества, он задумал бежать из Парижа в женском костюме, но был захвачен полицейским комиссаром в юбках своей подруги, девицы Гаккар. В Версале толпа кричала "Смерть ему!" пока его вели в тюрьму и, видя его беспокойство, комиссар советовал ему быть философом, говоря, что теперь его защищает полиция, а если бы несколько дней назад захватили комиссара, Груссе верно бы не защитил его. Отправленный в Новую Каледонию, он бежал оттуда в 1874 году с Рошфором и пятью другими ссыльными в Америку, потом в Англию. Режер де Монмор, доктор медицины и ветеринар, был изгнанником во всё продолжение Империи и, как член Интернационала, занимался социалистской пропагандой в Италии. Во Францию он вернулся после 4-го сентября и принял участие в восстании 31-го октября; в Коммуне был приверженцем самых крайних мер. В ссылку за ним последовал его молодой сын. 26-го мая в Версаль привезли в телеге на связке соломы раненого пленника; кровь его сочилась по дороге и смочила всю солому. Страдания его были ужасны. Пуля перебила ему кость ноги. Это был Верморель, даровитый писатель и журналист, редактор “Courrier francais”, запрещённого правительством, целый год просидевший в тюрьме Сент-Пелажи, автор замечательных монографий: “Люди 1848 года”, “Люди 1851 года”, переведённых и на русский язык, “Мирабо”, “Тайны полиции”, издатель сочинений Дантона, Марата, Робеспьера, Вернье, Жансонне. Революция 4-го сентября застала его опять в тюрьме за резкие статьи в “Реформе” и брошюру “Социальная партия”. Только что помирившись с Рошфором, взявшим назад своё обвинение в подкупе Вермореля правительством, журналист поссорился с Феликсом Пиа, осыпавшим его оскорблениями в своей газете “Eu Vengeur”. Верморель, в свою очередь, в “Друге народа” доказывал "лицемерную подлость и скрытное самоуправство" своего противника. В Коммуне он восставал против диктатуры Рауля Риго, против комитета общественного спасения, "учреждения столько же бесполезного, как и опасного", против поджогов, советовал примирение в своей газете “La Justice”, запрещённой Коммуною тотчас же после появления. Видя невозможность бороться с крайними мерами коммунаров, он хотел, как Делеклюз, умереть в неравной борьбе, но и это не удалось ему. Раненый на баррикаде у заставы Трона, он был привезён в Версаль, где пролежал недели три в госпитале, страшно мучаясь, пока антонов огонь [гангрена] не прекратил его страданий. Перед смертью он потребовал священника. Таких лиц, которые, расставаясь с этой жизнью, не решались вступить в будущую без напутствия религии, было немало в числе коммунаров. Почти невероятно, что самый жестокий из них, Теофиль Ферре, перед смертью исповедался и причастился. Убийца священников, бывших заложниками, требовал только, чтобы священник не сопровождал его на место казни. Это был молодой человек 26 лет, отличавшийся и до избрания его членом Коммуны резкостью мнений. В 1868 году он требовал основания республики, конвента в Тюльери и богини разума в церкви Богородицы. Обвинённый в заговоре на жизнь императора, он во время процесса оскорбил судей, и его удалили из зала суда. Он возбуждал к убийству Леконта и Клемана Тома. В Коммуне он заведовал полицией, распоряжался казнью заложников, сам поджёг префектуру полиции и отдал приказ сжечь министерство финансов. На суде в Версале он держал себя дерзко и ничего не отвечал на допросы или говорил оскорбительные фразы. Приговорённый единогласно к смерти, он подал апелляцию в комиссию помилования, но и та не согласилась смягчить наказание, несмотря на ходатайство Тьера. Ферре был расстрелян на Саторийской равнине вместе с Росселем и сержантом линейного полка Буржуа, перешедшим на сторону коммунаров. Ферре не позволил завязать себе глаза и умер с большою твердостью, оставив письмо сестре, в котором уверял, что умирает "материалистом, каким был всегда". Что значит в таком случае его исповедь версальскому духовнику, аббату Фолле? Кому же лгал умирающий коммунар: сестре или священнику? Вместе со своими врагами версальское правительство захватывало и таких лиц, которые были виновны только тем, что находились в родстве или даже в простом знакомстве с членами Коммуны. Так были захвачены: известный писатель и редактор газеты “Le Rappel” Поль Мёрис, учёный Фредерик Морен, старик Гле-Бизуэн — за то, что смотрел с балкона на разрушение Вандомской колонны, сестра Делеклюза, жена Мильера и др. Многих, конечно, скоро и выпускали, но другим пришлось ждать приговоров военных судов, работавших почти беспрерывно в течение трёх месяцев. Всего в департаменте Сены было учреждено 26 таких судов и два апелляционных; в других департаментах военные суды действовали в 20-ти городах. Кроме того, обыкновенные суды рассматривали дела 236 лиц, обвинённых в участии их в восстании 1871 года. 116 из них были приговорены к более или менее тяжкому тюремному заключению и только двое к вечной каторжной работе. В Версале суд начался над 17-ю членами Коммуны, которых успели захватить и не успели расстрелять. Только двое из них были приговорены к смертной казни: Ферре и Люлье, но и второму она была заменена вечной каторгой, в которую он, однако, не был отправлен, потому что сошёл с ума. Остальных присудили к более или менее продолжительной ссылке. Это были, кроме названных уже выше лиц: Бийоре, Шампи, Ферре, Журд, Растуль и Виктор Клеман. Живописец Курбе был приговорён к шестимесячному заключению и 1.500 франков пени. Улисс Паран и Декан были оправданы. Потом, по мере отыскания виновных в убийствах, их судили до начала 1873 года, и в течение этого времени расстреляли ещё 21-го человека. Из бежавших и судимых заочно 12 приговорены к смерти и 10 к каторге. Всех арестованных по официальным документам было 38.000; в том числе 5.000 военных, 850 женщин, 650 детей моложе 16-ти лет и 7.400 рецидивистов, уже присуждённых в прошлое время к разным наказаниям. В ссылку было отправлено до 28.000. Комиссия помилования, учреждённая в конце июня 1871 года и работавшая до 8-го марта 1876 года, пересмотрела 6.536 прошений о смягчении участи и 2.649-ти лицам уменьшила время наказания. Между просившими было 1.514 рецидивистов. Их нашлось бы и больше, если бы судебные архивы не погибли в пожаре ратуши и министерства юстиции. Таковы итоги, далеко неполные, одной из самых страшных и кровавых революций, хотя и продолжавшейся всего 72 дня. Если мы даже увеличим вдвое цифру убитых на пятистах баррикадах, расстрелянных армией, казнённых и отправленных в ссылку, число этих коммунаров составит сто тысяч, а всех их в одной национальной гвардии было более двухсот тысяч. Куда же девались остальные? Этот вопрос весьма важен ввиду грядущих восстаний и будущности Коммуны. Если в двухмиллионном населении города один человек из десяти жителей принадлежит к врагам этого города и цивилизации вообще — может ли общество ручаться за существование и города, и цивилизации? Ответ на это был бы очень печален, если бы мы руководились только приведёнными нами цифрами и официальной историей Коммуны. Но закулисная сторона её рисует положение дела не в таком мрачном виде и убеждает нас, что приверженцев Коммуны вовсе не так много во Франции, чтобы они могли угрожать новой войною обществу и всем правительствам. Списки главных руководителей Коммуны, выдающихся из массы посредственности, не превышают двухсот лиц, и между ними не более двадцати человек играли первенствующую роль. Мы видели, что это были за люди. Многие ли из них оказались на высоте того положения, на которое их поставили благоприятные обстоятельства? Что создали, или, по крайней мере, что предприняли они осуществить для пользы человечества во время своего владычества в Париже? Ничего прочного, разумного, справедливого, действительно облегчающего труды рабочего и нуждающегося класса. Скажут: в два месяца и нельзя было ничего устроить. Нет, по тому, как они начали, можно было судить, чем они кончат. Мы не говорим о сожжении Парижа; этого безумного поступка не оправдывало большинство самих коммунаров, но все действия Коммуны были нелогичны, необдуманны, часто нелепы. Члены её только ссорились между собою, интриговали, доносили друг на друга, сменяли только что ими же выбранных начальников разных частей. Ни в гражданском, ни в военном деле из них не выдвинулся вперёд ни один сколько-нибудь замечательный администратор. Лучшие из них умели только умирать; никто не умел жить. Интимная жизнь их представляла сцены, если не отталкивающие, то не внушающие ни малейшего сочувствия; она была не лучше жизни чиновников Второй Империи или отъевшейся буржуазии, эксплуататоров народного труда, против которых гремели эти ораторы Коммуны, покуда сами не достигли высоты и не стали подражать, в своей частной жизни, тем, чьи места они заняли. Жажда наслаждений, наживы, весёлой жизни была у коммунаров так же сильна, как у империалистов; даже страсть к отличиям, галунам, блестящим костюмам, парадным процессиям, эффектным зрелищам была та же, как и при Наполеоне III. Очутившись в главе правления после неожиданного бегства в Версаль всего правительства в полном его составе, коммунары потеряли голову и начали действовать так же произвольно, как палата, составленная из реакционеров и монархистов. Главною причиною восстания 18-го марта была боязнь, что палата уничтожит Республику и продаст Францию последнему из Бурбонов или орлеанскому принцу. И боязнь эта была совершенно основательна. Теперь уже доказано, что в Бордо Тьер, избранный главою исполнительной власти, заключил с большинством членов палаты договор, в силу которого обещал содействовать восстановлению монархии во Франции. Но старый орлеанист, сделавшийся республиканцем, получив звание президента республики, не хотел разыгрывать роль Монка при новом Карле II и уступить власть, обаяние которой сильно и на восьмом десятке жизни. За неисполнение обещания палата вскоре же низвергла Тьера, и если не объявила королём герцога Бордосского, то потому только, что этот потомок святого Людовика оказался уже чересчур непокладистым даже для своих приверженцев и положительно невозможным, по своим средневековым идеям и претензиям, для всего народа. И между орлеанскими принцами не нашлось, несмотря на благоприятные условия, ни одного решительного человека, который смело захватил бы власть в свои руки. И здесь, как в Коммуне, была всё та же печальная причина неустройств и неурядиц — недостаток людей передовых и энергичных. Таких людей не было ни во время Второй Империи, ни в войне с пруссаками. Неудачи этой войны более всего восстановили народ против правительства, сначала императорского, потом - “народной обороны”. Бездарность генералов, измена Базена, бездействие Трошю, не допускавшего парижан делать вылазки, сдача неприятелю всех крепостей и целых армий, всё это до того озлобило народ, что восстание было неизбежно. Но и у него не было даровитых вождей. Главный контингент Коммуны составляли малоинтеллигентные классы, пролетарии, честолюбцы без знаний, авторитеты без характера, рабочие без места, наконец, так называемые, подонки общества, которым при всех переворотах нечего было терять, кроме жизни, а ею и дорожить не стоило — до того она была неприглядна и не обеспечена. Вот что говорил о коммунарах Мадзини, которого уж конечно нельзя заподозрить в нерасположении к республиканцам и социалистам: "Это восстание, вспыхнувшее внезапно, без подготовленного плана, в котором не участвовал ни один сколько-нибудь известный французский республиканец, и которое защищали, без всякого чувства братской уступчивости, люди, не исполнившие своей обязанности — сражаться против чужеземца — такое восстание должно было неминуемо обратиться во взрыв материальных инстинктов и принять такой принцип, который, если бы сделался законом, отбросил бы Францию во мрак средних веков и отнял бы у неё на целые века всякую надежду на возрождение. Принцип этот — главенство всякого отдельного лица, влекущее за собою безграничное снисхождение к его поступкам, разрушение всякого авторитета и абсолютное отрицание существования нации". Мадзини говорит о Коммуне как философ, но вот какое суждение высказал о ней один из даровитейших членов её, Россель: "Ни один из членов Коммуны не приготовил своей роли для великой драмы; у них не было ни изучения, ни знания, ни характера, ни даже продолжительной смелости. Этот рабочий плебс хотел овладеть всем светом, не зная, что такое свет. Когда злоумышленник хочет проникнуть в дом, он сначала старается узнать всё, что около этого дома и что в нём. Коммуна была новичком-злоумышленником, принуждённым убивать, чтобы красть, запутавшимся в бесполезных преступлениях, не знающим, что и где спрятано в доме. Париж попался в руки этих дикарей, как ящик с секретным замком. Они не знали, как добыть из него социальное богатство и довольствовались старою медною монетою. Но для очистки совести, бросая этот ящик, они зажгли его". Этот-то пожар и составляет величайшее преступление Коммуны, объясняемое только самыми низменными, зверскими инстинктами человечества: не досталось мне, так не доставайся же никому. Если понятен Сарданапал, сжигающий себя на костре со своими богатствами, Герострат, уничтожающий грандиозный храм, Гензерих, истребляющий в Риме великие создания искусства, то невозможно логически объяснить озлобление интеллигентного человека, приказывающего сжечь луврскую библиотеку, великое здание Тюльери или ратуши — хранительницы городских и народных прав. Поджигателями парижских зданий явились лица из самых низких слоёв общества; между ними немало женщин и детей, невменяемость которых очевидна. В убийстве заложников участвовали также большею частью выпущенные на свободу воры и убийцы; да и сами руководители этих преступлений принадлежали к отребьям общества. Не оставь правительство в руках народа такое громадное количество пушек, пороху, артиллерийских снарядов, не доводи оно своими необдуманными и реакционными мерами до отчаяния массы пролетариев, ставших под знамёна Коммуны только потому, что им нечего было терять, - революция никогда не приняла бы таких ужасающих размеров — и не кончилась бы так скоро, если бы в главе её были люди более даровитые и энергичные. Это сознают все историки Коммуны, не исключая её приверженцев. Так, в недавно вышедшей в Цюрихе “Histoire de la Commune de Paris” Жюстес [H.D. Justesse] называет коммунаров "безумцами, сорвавшимися с цепи", и приводит выписку из Прудона, рисующего страшную картину общества, если оно допустит водвориться в среде своей демократически-социальной революции. В настоящее время, когда во Францию вернулись все коммунары, эмигрировавшие или сосланные в Новую Каледонию, они почти незаметны в массе населения, преданного своим личным заботам и интересам. Заставляют изредка говорить о себе только писатели да журналисты, как Рошфор, талантливый публицист, нанёсший самые чувствительные и серьёзные удары бонапартизму, но продолжавший с тех пор восставать против всякого правительства, из кого бы оно ни состояло. Феликс Пиа, также даровитый писатель, ловко подмечающий ошибки каждой власти и осыпающий её за это громом проклятий, но ещё с большею ловкостью умеющий скрываться при наступлении малейшей опасности. Вальян, замечательный доктор, в настоящее время издаёт газету “Ni Dieu, ni Maitre”, но считает своим богом и покровителем Бланки. Лисбон, бывший морской офицер во время Крымской кампании, раненый после на баррикадах, приговорённый к смерти, но помилованный, теперь — директор театра “Bouffe du Nord”, на котором поставил недавно пьесу Луизы Мишель, полупомешанной коммунарки, любовницы расстрелянного Ферре. Драма эта, “Nadine”, где на сцену выведены Герцен и Бакунин — вождями польской революции, - прославляет, конечно, идеи Коммуны, но очень плоха, как литературное произведение. Не менее рьяный коммунар [Максим] Вюйом, редактор газеты “Pere Duchesne”, инженер, отказался от журналистики и заведует динамитною фабрикою в Генуе. Другой редактор социалистского журнала “Le Reveil”, Жако, теперь секретарь “Journal des Debats”, нисколько не симпатизирующего Коммуне. Очень счастливо избегнул всех опасностей автор “Теории коммунизма” Жаклар. Женатый на нигилистке, дочери русского генерала, эмигрировавшей в Париж и основавшей в 1871 году с госпожою Андре Лео газету “La Sociale”, он был полковником в войсках Коммуны, дрался на баррикаде улицы Вольтер, где подле него были ранены Верморель и Лисбонн, был взят в плен и отведён в Версаль, откуда ему удалось бежать с помощью жены, подкупившей сторожей. Скрывшись в Россию, он пробыл в ней пять лет, занимаясь журналистикою, потом получил наследство и теперь обладает независимым состоянием. Талантливый профессор иностранной литературы в Сорбонне, автор “Юмористических сказок”, редактор “Марсельезы”, “Народной газеты”, “Авангарда” - Артур Арну, бежавший после падения Коммуны, долго бедствовал, скитаясь по Европе и Бразилии, и только после амнистии улучшил своё потерянное положение литературными трудами. Старый журналист и романист Везинье после бегства из Парижа издавал в Лондоне социалистическую газету “La Federation”. Другой журналист, Вермерш, основатель “Отца Дюшена”, автор замечательных биографий современников “Les hommes du jour”, также продолжал в Лондоне свою газетную деятельность. Проспер Дуве, отстаивавший как офицер Монмартр, в Лондоне основал “Courrier de l'Europe”, потом продал газету и завёл бумажную фабрику. Генерал Коммуны Брюнель так и остался в Лондоне преподавателем военных наук, получив это место по конкурсу. Госсерон также служил наставником в одном из больших пансионов в Англии, а Лео Мелье содержит один из лучших пансионов в Глазго, воспитывая детей богатейших граждан Шотландии. В Париже Вино из полковника Коммуны сделался по возвращении из каторги владельцем пильного завода; Трейяр из инженера и артиллериста сделался архитектором; Филипп продаёт прохладительные напитки; Масон занимается финансовыми сделками; Лефер Рожье открыл перворазрядный юридический кабинет, а доктор Гупиль основал медицинский кабинет, приносящий ему 60.000 франков ежегодного дохода, и в последнее время под покровительством Гюго и Луи Блана - “лигу общественных интересов”, род масонского общества для предохранения граждан от злоупотреблений всякого рода. Не доказывает ли судьба этих коммунаров, что в них не было ни особенной испорченности, ни непримиримой вражды к обществу, ни непреклонной воли? Почти все они при изменившихся обстоятельствах, получив средства к жизни, сделались мирными гражданами, полезными деятелями. А почти все они были приговорены к смерти. Лишить жизни человека недолго, и приговаривая его к казни, судьи берут на себя тяжёлую ответственность перед своею совестью при мысли, что они лишают общество члена, который мог бы в будущем принести ему пользу. Нераскаянный преступник — нравственный урод и такое же редкое исключительное явление, как урод физический. Да и нравственных уродов, если уже нельзя исправить их, общество имеет средства выделить из своей среды, сделать безвредными. Убийство людей в массе ли, по одиночке ли, доказывает только господство силы и всегда возбуждает антипатию в гуманисте и мыслителе. Особенно во время народных междоусобий, борьбы партий — надо быть снисходительным, милосердным. Фанатизм, увлечение идеею, действует сильнее, чем опьянение. Преступник — лицо почти всегда находящееся под влиянием психического аффекта. Болезнь воли неизлечимее болезни рассудка. Кто может объяснить, отчего именно человек нарушает законы общества, и кто поручится за себя, что, поставленный в те же условия, как и нарушитель законов, он не поступит точно также при тех же обстоятельствах? Коммуна была явлением невозможным при нынешнем порядке вещей, но она всё-таки была протестом против злоупотреблений буржуазии, эксплуатации рабочих, привилегии капитала, протестом незаконным, но понятным, и потому до некоторой степени извинительным. Если бы версальское правительство сделало известные уступки, действовало в примирительном духе, восстание не разрослось бы до таких громадных размеров. Не строгость и непреклонность, а милость и правосудие усмиряют волнения. Уступки, даже заблуждающимся, могут прекратить восстание, не уменьшая нисколько достоинства власти, сила которой заключается не в каре, а в снисхождении. История Коммуны может служить полезным уроком для правителей и для народов.

В продолжение темы, нашел такую инфу: Ну, и выдержка из статьи в коментариях к фото в нашей Галерее http://arkaim.co/gallery/image/626-nrs-0002/

Наконечник скифской стрелы 13-14 век!сталь метал!(возможно использовался для ритуалов)

Я его помню! Однажды во дворце играли в карты. Был там и Е.А. Чертков (?-1797), один из участников переворота 1762 года. Платон Зубов, последний фаворит императрицы, играючи обнял его со словами: "Ах ты, мой красавец!" Чертков был уже в преклонных годах и очень дурен лицом, но нрав у него все еще был свирепый, и он повернулся к фавориту со словами: "Я, сударь, своею фигурою фортуны себе не ищу!" Все замерли, а Екатерина II, игравшая поблизости в карты, обернулась к Зубову: "Вы не можете помнить Евграфа Александровича, а я его помню и могу вас уверить, что он был очень недурен". Знай свой закон! Как-то Екатерина II пригласила княгиню Дашкову в Эрмитаж. Та поинтересовалась у придворных, как они туда ходят, и ей ответили, что через алтарь. На следующий день Дашкова с 10-летним сыном зашла прямо в алтарь, объяснила сыну святость этого места и прошла с ним в Эрмитаж. На следующий день придворные ожидали выхода императрицы. Вдруг Екатерина II буквально ворвалась в зал и с гневным видом направилась прямо к Дашковой. Та стала извиняться за свой вчерашний проступок, объясняя его своим незнанием о запрете женщинам входить в алтарь. Императрица ответила: "Как вам не стыдно? Вы, русская, и не знаете своего закона. Священник принужден на вас мне жаловаться". Княгиня Кочубей, выслушав этот анекдот, заметила, что Дашкова вошла, вероятно, в алтарь в качестве президента Русской академии. Другое дело Генерал Михаил Никитич Кречетников (1729-1793) был послан с поручениями в Польшу. По возвращении его приняла императрица. Кречетников стал излагать причины, по которым он не смог выполнить поручения императрицы, но та вдруг вспылила, не желала слушать никаких оправданий, и грозила генералу всяческими карами. Кречетников стоял ни жив, ни мертв. Через несколько минут императрица успокоилась и снова обратилась к генералу за объяснениями: "Скажите же мне, какие причины помешали вам исполнить мою волю?" Кречетников стал повторять свои оправдания. Тогда императрица с совершенно спокойным видом заметила: "Это дело другое. Зачем же ты мне тотчас этого не сказал?" Первое лицо В конце царствования Екатерины II гофмейстериной фрейлин, живших во дворце, была Екатерина Ивановна Вильде, женщина, как говорят, со странностями. В Николин день 1795 года она стала выговаривать фрейлинам, которые не были у обедни. Те стали возражать, что они не предполагали, что Николин день является большим праздником. На это госпожа Вильде воскликнула: "Как, вы разве не знаете, кто такой св. Николай Чудотворец? Ведь он у Господа Бога то же самое, что Платон Александрович (Зубов) у матушки-императрицы – первое лицо". До дрожи в пальцах Граф Зубов был на 38 лет моложе императрицы, и его должность и усердие в ней были весьма щедро награждены. Тем не менее, позднее граф Зубов под пьяную руку часто рассказывал о том, что во время его занятий с императрицей у него от омерзения иногда дрожали ногти на пальцах. Грамоте народа - нет! Екатерина II отвергла представленный ей проект сельских училищ и написала московскому генерал-губернатору графу Петру Семеновичу Салтыкову (1698-1772): "Господин фельдмаршал, простого народа учить не следует. Если он будет иметь столько же познаний, как Вы и я, то не станет уже нам повиноваться, как повинуется теперь". На коронации спокойно Князь Петр Владимирович Долгоруков (1816-1868) на основании изученных им документов утверждал, что при коронации Екатерины II в Москве обычных криков "ура" совершенно не раздавалось, и она была встречена с ледяной холодностью. Единственный гений Граф Петр Алексеевич Пален (1745-1826) как-то сказал своему племяннику О.Д. Шеппингу, что единственный гениальный человек, которого он знал, это князь Потемкин.

К 8 часам утра вода уже настолько ушла, что англичане решились атаковать французов. Первую группу атаки возглавляли Уильям Боэн, граф Нортгемптон (1311-1360), и барон Рейнольд (или Реджинальд) Коб(х)ем (1295-1361). Вначале вперёд выдвинулась сотня лучников, которые начали массированный обстрел первой линии французов. Под прикрытием этого обстрела на противоположный берег Соммы начала переправляться сотня латников и несколько конных рыцарей. Некоторые из французских рыцарей нарушили строй и бросились атаковать переправлявшихся англичан, которые довольно легко отразили эти нападки, вышли на северный берег Соммы и захватили там плацдарм. Английские лучники, выйдя на берег, нанесли ощутимый урон французам, которые отчаянно сопротивлялись и пытались атаковать передовые отряды противника. Однако как только значительная часть английского войска переправилась через Бланштак, французы дрогнули и побежали. Сам Годмар дю Фэ был тяжело ранен в бою, но вместе с ещё несколькими рыцарями сумел спастись, а значительная часть его воинства была перебита англичанами. Переправа английской армии через Бланштак заняла около полутора часов, потом начал переправляться обоз с различными припасами, и когда казалось, что вся операция закончилась благополучно, возле брода появился передовой отряд французской армии. Французам удалось лишь захватить несколько последних телег и убить возниц. Когда сам Филипп VI прибыл к Бланштаку, он узнал, что английская армия уже на другом берегу Соммы, а отряд Годмара дю Фэ уничтожен. Французский король был взбешён как из-за того, что Эдуарду III удалось ускользнуть от него, так и по причине невозможности немедленно начать переправу через Бланштак из-за начавшегося прилива. Филипп VI оставался возле брода Бланштак до самого утра 25 августа, пропустив два отлива, но так и не решился на переправу свой армии в виду большого английского войска, которое находилось в состоянии боевой готовности. Эдуард III также не покидал берега Соммы, пока не убедился в том, что Филипп VI покинул Бланштак. Утром Филипп VI отправился в Абвиль, будучи уверенным в том, что Эдуард III немедленно двинется на соединение с фламандцами, которые в это самое время осаждали Бетюн. Однако случилось так, что в этот же день, 24 августа, когда англичане переправлялись через Сомму, фламандцы прекратили осаду Бетюна, которая складывалась для них не слишком удачно, и вернулись родину. Эдуард III получил сообщение об этом на следующий день. Он понял, что спешить к Бетюну уже не имеет смысла, а его уставшей от долгих маршей армии не удастся долго уклоняться от сражения с французами, поэтому надо постараться выбрать наиболее удачную позицию для предстоящего столкновения с противником. Переправившись через Сомму, английская армия вскоре вступила на территорию графства Понтьё, которое было наследственным владением Эдуарда III, конфискованное в 1336 году Филиппом VI. Эдуард III и его военачальники неплохо знали территорию этого графства, поэтому король решил выбрать позицию где-нибудь здесь, и 25 августа расположил свою армию в лесу около селения Креси-ан-Понтьё. Никто не подозревал, что уже на следующий день название этого местечка навсегда войдёт в мировую историю. День 25 августа англичане провели в подготовке к предстоящему сражению. Отдельные отряды англичан рассыпались по окружающей местности в поисках запасов продовольствия. Им удалось захватить и разграбить несколько деревень, но большую часть добычи англичане получили в приморском городе Кротуа, который они буквально опустошили. К вечеру в лагерь английских войск было доставлено множество продовольствия, стада домашнего скота и большие запасы отличного вина. Барон Реджинальд Кобэм и сэр Ричард Стаффорд (1302-1380) вместе с парой высших офицеров с утра изучали окрестности, чтобы выбрать наиболее удачную позицию для английских войск, а потом доложили свои наблюдения предложения королю. Решено было разместить лагерь английской армии на склоне холма, протянувшегося от Креси до селения Вадикур. Длина холма составляла около двух километров, а склон плавно переходил в равнину возле реки Мэ. Вечером в пятницу, 25 августа, англичане хорошо подкрепились, благо было чем, и затем улеглись спасть. Но вином англичане в этот вечер не слишком злоупотребляли. Рано утром Эдуард III приказал всем вооружиться, выйти в поле и занять своё место там, где ему укажут. Король разделил английскую армию на три части. Правым флангом формально командовал его сын Эдуард (1330-1376), принц Уэльский, прозванный Чёрным принцем вместе со своим другом Джоном Плантагенетом (1330-1352), 3-м графом Кентским. Но за молодыми людьми присматривали опытные военачальники Реджинальд Кобэм, Ричард Стаффорд, Джеффри д’Аркур (?-1356) и ряд других. Левым флангом командовал граф Нортгемптон, которому помогали Роберт Уоффорд (1298-1369), граф Саффолк, Томас Хатфилд (1310-1382), который позднее станет епископом Даремским и другие знатные рыцари. Сам король Эдуард III командовал центром, который был немного углублён относительно флангов. Все обозные телеги и повозки король приказал разместить возле леса в виде кольца с одним-единственным входом - из соображений безопасности. Внутри кольца телег размещался собственно весь обоз, все лошади и резервный отряд. Эдуард III решил, что его рыцари будут сражаться с французами в пешем строю под прикрытием огня лучников. Каждый солдат на этом смотре должен был точно запомнить своё место в строю и занять его по сигналам боевых труб. Обходя своё войско, Эдуард III подбадривал своих солдат и призывал их исполнить свой долг. Было также объявлено, что всякий, кто нарушит свой строй, будет повешен, ибо незачем отлучаться за добычей во время сражения. Если англичане победят, то добычи хватит на всех, а если проиграют – то эта добыча им уже не понадобится. На всякий случай было приказано в этом сражении пленных не брать. После этого король разрешил всем разойтись, чтобы немного выпить и отдохнуть. Время шло, прошёл приличный дождь, вот время приближается к 16.00, а французов всё нет. И когда многие из англичан решили, что сражения сегодня не будет, в долине реки Мэ показались первые отряды французской армии. Где же французы пропадали целый день? Громадная французская армия, которая оказалась к этому времени под рукой Филиппа VI, была трудно управляемым скопищем хорошо вооружённых отрядов и подразделений. Каждый из командиров рвался в бой, чтобы добыть себе славу при разгроме англичан, невнятно реагировал на приказы вышестоящих начальников и практически пренебрегал разведкой. Эти же недостатки в некоторой степени были свойственны и самому Филиппу VI. Следует отметить, что большую часть этой ночи французские рыцари провели в спорах о распределении пленных англичан и о суммах выкупа за них. Дело кончилось тем, что Филипп VI, напуганный ожесточением, с каким его командиры подошли к данному вопросу, приказал пленных не брать. Когда 25 августа французы увидели дымы от пожаров в Кротуа, Филипп VI решил, что англичане собираются эвакуировать свою армию, ведь в противном случае они снова оказались бы в ловушке, только на другом берегу Соммы. Поэтому утром 26 августа французская армия начала выдвигаться в сторону Кротуа, где, по их предположениям, должна была находиться армия англичан. Через некоторое время передовые отряды французов обнаружили, что в Кротуа никаких англичан нет, и армия получила приказ об изменении направления движения с западного направления на север и северо-восток. В результате такой путаницы и при отсутствии достоверных сведений о местоположении англичан, армия Филиппа VI двигалась в направлении долины реки Мэ несколькими колоннами с различных направлений. Во второй половине дня к своему удивлению французы обнаружили англичан, занимавших боевые позиции и готовых к сражению. На оценку ситуации у французов ушло некоторое время, и многие из высших военачальников советовали Филиппу VI не вступать сегодня в сражение с англичанами, так как его войска разбросаны на большом пространстве, а многие ещё находятся на марше. Лучше расположиться лагерем на некотором расстоянии от лагеря англичан, сосредоточить свои силы и утром атаковать их позиции. Филипп VI согласился с мнением большинства своих советников и разослал командирам отрядов приказ о приостановке наступления и возвращении к лагерю короля. Однако никто из командиров не желал первым повернуть назад, чтобы не показаться трусом. Поэтому некоторые отряды приостановили своё продвижение, а другие продолжали идти вперёд, чтобы оказаться наравне с теми, кто обогнал их. Кроме того, сзади напирали отряды тех, кто рвался прославиться в бою, и тем самым заставляли своих товарищей двигаться вперёд. По словам Фруассара, реакция французов на приказ о приостановке наступления выглядела так: "Услышав это повеление, те, кто двигался впереди, остановились. Однако ехавшие следом и не думали так поступить. Продолжая двигаться, они говорили, что не остановятся до тех пор, пока не окажутся столь же далеко, сколь и передние. И когда воины, находившиеся впереди, увидели, что тылы догоняют, то поехали дальше, желая тем самым показать:“Я – первый! Первым и останусь!” Таким образом, великая гордыня и бахвальство стали заправлять в этом деле, ибо каждый старался опередить своих товарищей". По другой версии, Филипп VI уже больше не мог уклоняться от сражения с англичанами, чтобы окончательно не уронить свой авторитет в глазах подданных, и, оценив численное преимущество свой армии, отдал приказ о подготовке к сражению. К сожалению, мы не знаем точного количества французских войск, участвовавших в сражении при Креси, так как многие отряды прибывали с марша прямо во время сражения, а некоторые так и не успели вступить в бой. Наиболее осторожные историки полагают, что соотношение сил было 3:1 в пользу французов.

Война с Митридатом: взятие Афин и Пирея; битва близ Херонеи Вскоре римляне попытались ворваться в Пирей. Они разведали наименее укреплённый участок городской стены, ночью, воспользовавшись беспечностью часовых, подтащили к стене лестницы и взобрались на неё. В Пирее началась паника, но солдаты Архелая сумели довольно быстро сбросить римлян со стены, сами перешли в атаку и попытались поджечь осадные сооружения римлян. Пришлось Сулле задействовать в этом бою значительные силы, чтобы отразить неожиданное наступление понтийцев. Бои продолжались всю ночь и весь следующий день. Пришлось Сулле продолжать осадные работы возле стен Пирея. Римляне не только осыпали город и стены каменными снарядами, но пытались также проломить мощные стены с помощью тарана и подкопов. В конце концов, римлянам удалось сделать пролом в крепостной стене возле одной из оборонительных башен и ворваться в город, где они встретили ожесточённое сопротивление понтийцев. В этом бою участвовали оба полководца, которые направляли подкрепления и воодушевляли своих солдат личным примером. Римляне даже сумели сжечь одну оборонительную башню, но были вытеснены из города умелыми действиями солдат Архелая. Сулла приказал прекратить атаку, опасаясь больших потерь, так как расширить пролом не удалось, и понтийцы стали легко отражать нападения небольших групп римлян, проникавших в город. За ночь солдаты Архелая заделали пролом в стене, а также возвели изнутри дополнительные стены, которые дугой окружали место недавнего пролома. На следующий день Сулла велел атаковать свежезаделанный участок стены, римляне легко проломили его и уткнулись в новую стену, подвергаясь сильному фланговому обстрелу. Сулла приказал солдатам отходить и на время прекратил попытки захватить Пирей. Вместо этого он решил сосредоточить усилия на Афинах, которые были лишены подвоза продовольствия и страдали от сильного голода. Ещё раньше Сулла приказал вырыть вокруг города глубокий ров, чтобы никто не мог покинуть осаждённые Афины. Полководец прекрасно знал, что чем больше в осаждённом городе народу, тем сильнее будет голод. Так и произошло: по полученным известиям, афиняне уже истощили все свои запасы продовольствия и начали выварить кожаные изделия. Граждане города даже начали убивать и поедать своих рабов. Под давлением богатых жителей города Аристион отправил к Сулле делегацию для ведения переговоров о мире. Посланники начали описывать Сулле славное прошлое своего города, но проконсул, по Плутарху, гневно прервал их: "Идите-ка отсюда, милейшие, и все свои россказни прихватите с собой: римляне ведь послали меня в Афины не учиться, а усмирять изменников". Осада продолжалась, пока разведчики не донесли Сулле, что часть городской стены возле храма Гептахалк, что возле ворот на Пирей, очень плохо охраняется, и что это наиболее удобный путь для штурма. Сулла лично произвёл инспекцию этого участка стены и решился на немедленный штурм Афин. В ночь на 1 марта 86 года римские солдаты взобрались на этот участок стены и удерживали его до тех пор, пока штурмовая группа не разрушила участок стены между Пирейскими и Священными воротами. Сулла лично возглавлял солдат ворвавшихся в город, но древние авторы говорят о торжественном входе римской армии в город во главе с командующим под звуки труб и при свете факелов. Очень красочные описания, но малоправдоподобные, особенно если учесть, что всё это происходило во время штурма города. Чтобы устрашить другие города и в отместку за оскорбления, которыми афиняне осыпали Суллу и его жену во время осады, он отдал город своим солдатам на разграбление. Солдаты могли убивать любого, кто оказывал им сопротивление или отказывался отдать своё имущество, и они воспользовались своим правом, правом победителей. Однако Сулла строго запретил разрушать или поджигать городские здания и храмы. Этот успех и награбленные сокровища воодушевил римскую армию и ещё более привязал солдат и офицеров к своему удачливому командующему. Сам Сулла, помимо захвата множества ценных статуй и картин, приказал конфисковать в городе библиотеку Феофраста и отправил её в Рим. Но Сулле нужна была боеспособная армия, и вскоре он приказал прекратить грабёж, заявив, что он помиловал афинян ради их славного прошлого. Теперь надо было срочно захватить Пирей, так как в Риме Луций Валерий Флакк уже собирал экспедиционный корпус в составе 12 000 человек для того, чтобы отобрать у Суллы командование армией в войне с Митридатом. Но не для Флакка готовил Сулла свою победоносную армию. Оставив легата Гая Скрибония Куриона (будущего консула 76 года) добивать укрывшегося в Акрополе Аристиона, Сулла со всей своей армией обрушился на Пирей. Основной удар Сулла направил против разрушенного ранее и недавно восстановленного участка стены. Штурмовые работы римляне вели днём и ночью под прикрытием мощного огня лучников и пращников, которые буквально сметали с крепостных стен защитников Пирея. Солдаты одновременно и разрушали стену тараном, и вели подкопы под стену, так что вскоре они проломили её, но уткнулись в другую стену. Ведь Архелай приказал построить дополнительные укрепления напротив ослабленного участка стены, так что римляне всё время натыкались на новые стены. Сулла лично принимал участие во всех стычках и подбадривал своих солдат обещаниями новой добычи и долгожданного отдыха. Пока Сулла штурмовал Пирей, Аристион в Акрополе капитулировал из-за нехватки воды, но когда он со своими сторонниками спускался в город, на Афины обрушился сильнейший ливень, что показало всем грекам, на чьей стороне воюют боги. Сулла приказал Куриону казнить Аристиона и людей из его ближайшего окружения, а всех остальных защитников Акрополя помиловать. Подробности взятия Пирея до нас не дошли; известно только, что Архелай вскоре убедился в невозможности удержать город, отвёл свою армию с крепостных стен в порт и переправился на ближайший островок, а оттуда на кораблях отправился в Халкидику для соединения с основными силами митридатовой армии. Пирей, в отличие от Афин, Сулла не пощадил и приказал разрушить или сжечь большинство городских сооружений, в том числе и знаменитый Арсенал Филона, способный вместить до тысячи судов. Взятие Афин и Пирея было большой победой Суллы, но победоносную армию надо было регулярно кормить, а Аттика была не слишком богата продовольствием. Подвоз продуктов морем был невозможен, так как в Эгейском море господствовал флот Митридата, а в Италии власть была у врагов Суллы. Поэтому Сулла направил свою армию в Беотию. Помимо угрозы голода для такого маршрута появилась и другая причина: в это время двенадцатитысячная армия под командованием консула-суффекта Валерия Флакка высадилась, наконец, в Греции. Однако в этой армии из-за некомпетентности и алчности Флакка сразу же произошёл раскол, и начались свары между начальниками. Начальник конницы Гай Флавий Фимбрия после ссоры убил Флакка, но не сумел возглавить всю армию. Легат Луций Гортензий уговорил 6000 солдат присоединиться к победоносному Сулле и отправился через Фессалию в Беотию. Фимбрия решил проводить свою независимую политику и с остальными солдатами отправился на север в надежде как-нибудь переправиться в Малую Азию. Архелай надеялся перехватить войско Гортензия в Фермопильском ущелье, но с помощью местных жителей тому удалось обойти ловушку и соединиться с армией Суллы, которая уже выдвинулась ему навстречу. Архелай к этому времени командовал уже огромной армией, так как после смерти Аркафия, сына Митридата, в его распоряжение поступила стотысячная армия, а, кроме того, царь направлял и лично Архелаю подкрепления, которые вёл Дромихет. Численный перевес у понтийцев теперь был просто огромный, и Архелай стремился в открытом сражении уничтожить армию римлян. Армия Архелая к этому времени расположилась в Фокиде, на обширной равнине возле города Элатея в северной её части возле гор. Однако Архелай немного промедлил, и близлежащую Херонею с небольшим отрядом захватил военный трибун Авл Габиний, правда, к нему присоединились все местные силы. Понтийцам всё же удалось захватить соседний Фурион, что позволяло им контролировать часть равнины и угрожать римлянам с фланга в случае сражения. Сулла расположил свою армию в западной части равнины на холме Филобеот, выстроив там хорошо укреплённый лагерь, окружив его рвом, наполненным водой. Архелай не решался штурмовать укреплённый лагерь и пытался своими манёврами выманить римлян на равнину, чтобы там дать сражение, но Сулла на такие уловки не поддавался, выжидая более удобного момента. Пока же на всём окружающем пространстве происходили мелкие стычки при попытках противников занять выгодные стратегические пункты. Соотношение сил противников было примерно 3:1 в пользу понтийцев, если не больше, но Архелай не мог развернуть на равнине близ Элатеи все свои силы из-за пересечённого характера местности, и поэтому он не слишком спешил сразиться с Суллой, но его военачальники придерживались противоположной точки зрения и рвались в бой. Так как скопление огромного войска на сравнительно ограниченной местности требовало постоянного подвоза огромного количества продовольствия, то некоторые военачальники понтийцев разослали свои части по окрестностям, а другим надоели ежедневные манёвры. Увидев это, Сулла решил, что настал удобный момент для сражения, но ему требовалось избежать угрозы со стороны Фуриона, так как понтийцы могли бы с этой позиции во время сражения нанести ему фланговый удар. Поэтому Сулла стал решать обе эти проблемы одновременно: он направил отряд под командованием военного трибуна Эруция для захвата Фуриона с помощью обходного манёвра, а Мурена со своими солдатами пытался помешать понтийцам выстроить свои войска в боевой порядок. Архелай старался удержать своих командиров на исходных позициях, но те знали о значительном превосходстве понтийской армии, жаждали быстрой победы и начали самовольно выдвигать свои части на боевые позиции. Пришлось Архелаю уступить большинству и принять руководство начинающимся сражением. Но так как войска выстраивались на довольно ограниченном пространстве, то понтийцы не могли сполна использовать своё громадное численное превосходство и охватить противника с флангов.

Война между парижскими и версальскими газетами. – Декреты о разрушении Вандомской колонны, конфискация фабрик и закрытие газет. – Военные действия. – Декларация к французскому народу. – Пленные коммунары. – Допросы. – Мужские и женские тюрьмы. – Плачущее правительство. – Монархические тенденции собрания. – Политика Бисмарка. – Подозрительность и воинственность Тьера. – Тронсен-Дюмерсан. – Спасение жителей Нёйи. – Россель. – Раздоры в Коммуне и благосклонность к ней пруссаков. – Комитет общественного спасения. – Редут Мулен-Саке и часовня Людовика XVI. – Запрещение газет. – Прокламации Тьера и Коммуны. – Статья Рошфора о доме Тьера. – Подписание мира во Франкфурте. – Разрушение дома Тьера. – Драконовские меры Коммуны. – Варварство версальских солдат. – Взрыв патронного завода. – Разрушение Вандомской колонны. – Журнальные статьи и песни. – Как принял Тьер падение колонны и своего дома. – Манифест Шамбора. – Прения о заключении мира. – Положение Коммуны. – Жюль Валлес. – К чему ведут казни и расстреливания. В то время, когда междоусобная война разгорелась между Парижем и Версалем, газеты того и другого города вели между собою не менее упорную войну. Каждая из враждующих сторон преувеличивала, как во всякой обыкновенной войне, свои победы и взваливала на противника всевозможные, ничем незаслуженные обвинения. Официальный (версальский) журнал рассказывал в нумере 9-го апреля историю Коммуны со времени её возникновения и, не понимая вовсе настоящих причин восстания, осыпал его самыми резкими и несправедливыми оскорблениями, делая ещё более невозможным какое-либо соглашение между враждебными партиями. Журнал выставлял Национальное собрание образцом правительства, тогда как большинство членов собрания, не скрывавшее своих монархических и самовластных тенденций, внушало всем искренним республиканцам весьма основательные опасения, вполне подтвердившиеся впоследствии. Особенно смешны были уверения, что собрание одушевлено самыми лучшими намерениями по отношению к населению Парижа. 12-го апреля Коммуна издала следующий декрет: "Принимая во внимание, что императорская колонна Вандомской площади представляет памятник варварства, символ грубой силы и ложной славы, прославлению милитаризма, отрицание международного права, постоянное оскорбление победителями побеждённых, вечное опровержение одного из великих принципов французской республики — братства, постановлено: колонна Вандомской площади будет разрушена". Хотя французы, особенно в последнее время, давно уже перестали гордиться своею колонною, но декрет, предписывающий поступок вандализма во имя международного права и братства, в виду пруссаков, стоявших под стенами Парижа, был во всяком случае достаточно диким актом социалистской сентиментальности. Скажем, кстати, что ему нисколько не был причастен живописец Курбе, на которого потом взвалили обвинение в разрушении колонны. Официальный журнал продолжал по-прежнему уверять, что инсуррекция с каждым днём слабеет и теряет бодрость, а журнал Коммуны декретировал, что все фабрики и мастерские, оставленные их хозяевами, будут заняты кооперативными рабочими обществами, которые обязаны пустить их в ход; особые жюри учреждались для определения платы, какая могла быть выдана впоследствии хозяевам мастерских. Но этот призыв к рабочим, хотя и нарушавший право собственности, не пополнял фабрик, прекративших работу. Рабочие предпочитали ничего не делать, а лучшие из них в войсках Коммуны охраняли валы и заставы города или дрались с версальцами. В то же время Коммуна пополняла число своих членов новыми выборами и издавала декрет, которым откладывалась на три года уплата без процентов всякого рода долговых обязательств, векселей, счетов, даже квартирной платы. Президент военного отдела Россель декретировал, что все проступки против общественной безопасности будут судимы военным судом, и виновные подвергнуты смертной казни — расстрелянием. 19-го апреля явился следующий указ: "Коммуна, принимая во внимание, что невозможно терпеть в осаждённом Париже газеты, явно проповедующие междоусобную войну, сообщающие неприятелю о военных планах и распространяющие клевету против защитников республики, постановляет запретить газеты “Вечер”, “Колокол”, “Народное мнение” и “Общее благо”". Так понимала Коммуна свободу печати. Против этой насильственной меры восстали даже такие газеты, как “Mot d'ordre” и “Rappel”, рискуя подвергнуться такому же запрещению. Военные действия шли, в то же время, своим чередом. 10-го апреля командир Первого корпуса генерал Ладмиро занял Аньер, последний пункт, из которого коммунары могли грозить Версалю. Они однако не опубликовали этой потери, а напечатали в тот же день депешу Домбровского, уверявшего, что войска Коммуны сохранили свои позиции, и что все слухи об оставлении их распускаются реакционерами с целью деморализовать население. Коммуна чувствовала, однако, свою слабость и обнародовала 20-го апреля декларацию к французскому народу с целью привлечь к своей программе симпатии Франции. Программа эта заключалась в безусловном самоуправлении общины во всей Франции, вотировании общинных приходов и расходов, назначение и распределение цифры налога, управление местными повинностями и имуществом общины, выборами учителей, чиновников полиции и вообще администрации, полную гарантию свободы лиц, мнений, совести и труда, учреждение местной защиты и стражи, охраняющей порядок. Но напрасны были все уверения Коммуны, что Париж страдает и сражается за всю Францию, что своими жертвами он приготовляет ей возрождение умственное, нравственное, экономическое и административное, славу и благоденствие, что Париж не стремится к преобладанию над страною и нацией, а готовит ей единение не монархическое или парламентское, то есть ту же деспотическую централизацию, а единение политическое, то есть добровольную ассоциацию всех местных интересов и индивидуальных сил, стремящихся к одной общей цели — свободе, безопасности и благосостоянию всех и каждого. Напрасно Коммуна уверяла, что революция 13-го марта открывает новую эру политики серьёзной, положительной, основанной на опыте, предвещает конец старого мира правительства и клерикализма, чиновничества, милитаризма, эксплуатации, ажиотажа, монополий, привилегий, которые держат в рабстве большую часть народа и которые виною всех бедствий и потерь отечества. Франция осталась глуха к приглашению обезоружить Версаль, и Коммуна одерживала над ним победы только в своих бюллетенях, продолжающих самым наглым образом приписывать полный успех коммунарам при всякой стычке с версальскими войсками. В то время как Домбровский разбивал — на бумаге — армию МакМагона, Версаль всякий день отправлялся как на гулянье смотреть на массы пленных парижан, захваченных в ежедневных стычках. На большой дороге, близ Вирофлейской заставы, часто поднималась пыль от смешанной массы всадников, пеших и телег; появлялись толпы бледных оборванцев, опирающихся друг на друга, большею частью босых, с растрёпанными волосами; между ними было немало женщин в истрепанных юбках, с некрасивыми лицами, с выражением гнева и отчаяния. Версальцы встречали этих пленников неприязненно. Дюпон говорит, что даже дамы высшего круга забывались до того, что ударяли зонтиками несчастных, смотревших на них скорее с удивлением, чем с негодованием. Одного журналиста, возмущённого подобным ударом зонтика и громко выразившего своё неодобрение, потащили в полицию, называя коммунаром. Это был известный Луи Ратисбон, один из редакторов “Journal des debats”. Его выпустили только тогда, когда убедились в этом. Другой журналист, Эдуард Локруа, бывший членом собрания, подавший в отставку вместе с Мильером, Разуа и Флоке и оставшийся в Париже, вскоре увидел невозможность жить под управлением Коммуны и, взяв у неё пропуск, отправился по дороге в Ванв, чтобы попасться в руки версальцев. Встреченный отрядом кавалерии, он был отведён в Версаль и посажен в тюрьму, откуда вышел только благодаря протекции Тьера. Пленных коммунаров, число которых прибывало с каждым днём, сажали предварительно в два большие дворцовые здания, где прежде помещались придворные лошади и экипажи. В холодных, пустых и низких комнатах этих зданий, даже в погребах разместили пленников. Кормили их солдатским хлебом, спали они на соломе; обращались с ними дурно. В отрёпанных, полувоенных, полустатских костюмах, в пальто без пуговиц, в кепи без козырьков, дырявых башмаках и оборванных панталонах приводили этих исхудавших, грязных коммунаров к полицейскому комиссару для допроса. После обычных вопросов об имени, летах, профессии, почти все они на вопрос о том, зачем приняли участие в восстании, отвечали: потому что мы были без работы, а Коммуна давала нам по тридцати су в день. Больше всего было между ними лиц, едва достигнувших юношеского возраста: в эти годы, незнакомые с тяжёлыми уроками жизни, всякая утопия кажется осуществимою, всякая фантазия — легко достижимою; междоусобная война становится явлением простым, обыденным. Недостаток упроченного положения, средств к жизни был также одною из главных причин, что к восстанию примкнули огромные массы бедняков без работы, для которых ровно ничего не стоило всякий день жертвовать своею жизнью, не приносившею им ничего, кроме труда и лишений. Род занятий имел в этом случае также большое влияние. Между коммунарами почти вовсе не встречалось земледельцев, садовников, но много кровельщиков, сапожников, слесарей; иные с важностью называли себя писателями, хотя плохо знали грамоту. При допросах разрешалось присутствовать некоторым известным лицам, как Александру Дюма [сыну], Людовику Галеви, карикатуристу Хаму, изучавших с различных сторон эту оригинальную и разнообразную массу. Ответы коммунаров были большею частью искренни; только женщины лгали постоянно, не сознаваясь ни в своей профессии, ни в месте рождения, ни — всего более — в своих годах. Один из современных публицистов сказал, что "самая осмысленная война есть война междоусобная, потому что только в ней люди знают, за что они дерутся". Этот парадокс опровергается яснее всего войною 1871 года: в ней-то именно большая часть инсургентов дралась, сама не зная за что. После допроса женщин отводили в особую, назначенную для них тюрьму, которую они наполняли криком, плачем, жалобами, но через два дня привыкали обыкновенно к своему положению. Многие из них, жертвы минутного увлечения привязанности к своим мужьям, не могли обойтись без работы и требовали каких-нибудь занятий. Обитательниц кабаков и домов терпимости, мегер-петролейщиц, было очень немного. [Петролейщицы — это керосинщицы, поджигательницы.] Одна из коммунарок была взята на последнем месяце беременности и, по заключении в тюрьму, с ней тотчас начались родовые боли. Её хотели отправить в госпиталь, но она отказалась встать с постели, и другие женщины обещали ходить за нею, прося не беспокоить родильницу. Она разрешилась благополучно; её окружали, за ней ухаживали десятки внимательных, заботливых женщин, исполняя в точности все докторские предписания. Ребёнок был окружён не меньшей заботливостью. Всё остальное было забыто этими женщинами при исполнении материнских обязанностей. Ребёнок, родившийся в тюрьме, был не только радостью для той, которая дала ему жизнь, он был утешением всех, помогавших ему явиться на свет. Тюрьмою для мужчин служила дворцовая оранжерея, огромное здание, куда на зиму переносились из версальских садов, в своих зелёных кадках, апельсины и другие деревья, пережившие несколько монархий и республик. В известные часы заключённым, в ожидании военного суда, позволялось гулять по саду; многие из них в эти часы занимались очисткою деревьев, уходом за цветами. Руки, почерневшие в пороховом дыму братоубийственной войны, осторожно окапывали заступом нежные растения. Люди эти, только что взятые в кровавых, отчаянных схватках, казались тихими и кроткими, и добродушно улыбались, когда их заставали за садовой работой. Однажды оранжерею посетил богатый и знаменитый маркиз-англичанин, в качестве иностранца, не имеющего основания принимать сторону коммунаров, но видящего в них только несчастных. Он испросил позволение раздать пленникам несколько денег. Подойдя к невысокой решётке, отделяющей посетителей от заключённых, он протянул им горсть золота, говоря, что считает себя счастливым, давая им возможность приобрести то, что им нравится. Масса пленников не тронулась с места и отказалась принять золото маркиза. Однако, вследствие его настояний, некоторые из них взяли у него несколько су и мелкой монеты на табак. Они были, однако, тронуты предложением маркиза и поднесли ему собранный ими букет цветов, когда он уходил из тюрьмы. К оранжерее не раз приходили из Парижа жёны, матери, сёстры отыскивать между пленниками своих мужей, отцов, братьев. Никакими средствами нельзя было отогнать их от тюрьмы, и если они находили близких им лиц, крики радости мешались со слезами и жалобами. Многие требовали разделить участь несчастных, но между матерями встречались и такие, которые осыпали упрёками своих сыновей за приверженность к коммуне. Как далеки были эти сцены от тех, которые происходили в оранжерее в прошлом столетии, когда, спустившись с мраморной лестницы в сто ступеней, напудренные вельможи в бархатных кафтанах, со шпагой поперёк поясницы, с треуголкой подмышкой, раскланивались по всем правилам этикета с придворными дамами в высоко взбитых причёсках, с громадными шлейфами, жеманившимися под румянами и мушками. Теперь тут были только рубища и тряпки, блузы да фуражки, красные панталоны и кепи солдат. Что же в это время делало версальское правительство? Газеты, враждебные ему, ясно намекали, что Тьер нарочно даёт разгореться восстанию, чтобы доказать свои военные и стратегические способности блистательною осадою и взятием Парижа и, в то же время, прослыть спасителем отечества, получив за это, конечно, всевозможные награды и титулы. Кроме военных планов, все остальные стороны администрации были страшно дезорганизованы. Правительственные листки, как “Трёхцветное знамя” Франциска Скорсе, приводили не стесняясь, например, следующий отзыв Тьера о таком важном правительственном лице, как сенский префект: "Жюль Ферри не очень далёк. Это плохой администратор, хотя и не без достоинств. К тому же у меня не было другого под рукою". Тот же периодический орган так выражался обо всём правительстве в другом нумере своего издания: "В этом правительстве больше всего — плачут. Г. Тьер плачет, г. Жюль Фавр плачет, г. Трошю плачет, г. Шангарнье плачет; у г. Симона, самого плаксивого из всех, вечно слёзы в голосе". Однако правительство не только плакало, но и принимало меры, ещё более разжигавшие междоусобную войну. Так, оно объявило, что несколько инсургентов, взятых в плен и принадлежавших к составу армии, были расстреляны на основании законов, наказывающих смертью солдата, сражающегося против своего знамени. На это даже такая умеренная газета, как “Siecle” заметила, что само версальское правительство признало Париж воюющею стороною, что нельзя называть инсургентами двухмиллионное население Парижа, и что солдаты, признавшие республику, также дрались против своего прежнего императорского знамени. Тьер, считая мятежниками всю национальную гвардию, требовал ускорения процедуры военных судов, но собрание, припомнив луи-наполеоновские ссылки без суда в 1852 году, отвергло это предложение, хотя и не имело твёрдости отказать Тьеру в его требовании: назначать самому мэров тех городов, где более 20-ти тысяч жителей. И в эти дни, когда братоубийственная война разгоралась с новой силою, на французской территории находилось ещё 500.000 пруссаков, содержание которых стоило Франции ежедневно 1.200.000 франков. Паскаль Груссе, коммунальный министр иностранных дел, послал в главную немецкую квартиру в Сен-Дени запрос: почему не очищаются от войск северные форты Парижа, если уже внесены 500 миллионов контрибуции пруссакам? Генерал Фабрице не дал на это никакого ответа. Члены Коммуны были убеждены, что Европа не допустит утвердиться в Париже управлению на коммунистических и анархических началах, что пруссаки только и ждут, чтобы им поручили усмирить восстание — и всё-таки инсургенты и не думали о примирении, о соглашении. Более благоразумные между ними сознавали, что они не в силах управлять течением, и должны следовать за ним. Это общая участь всех вождей революции: они почти всегда увлечены ею гораздо дальше, чем рассчитывали. Генерал Трошю, не хотевший употребить для защиты Парижа трёхсотпятидесятитысячную национальную гвардию, министр Пикар, называвший её в своих циркулярах "низкою демагогиею с подлыми лицами" - также увлекались, и эти увлечения ещё более поселяли раздражение между враждующими сторонами. В конце апреля Тьер мало занимался даже военными планами. (Замечательно, что он ни разу не посетил тюрьмы пленников, не присутствовал ни на одном допросе, не делал никаких распоряжений об участи вдов и сирот лиц, павших в междоусобной войне.) Его беспокоило настроение собрания, большинство которого явно выражало своё мнение, что для спасения Франции необходимо восстановить монархию; расходились только в вопросе: какую — бурбонскую или орлеанистскую? Но ещё более беспокоило Тьера положение Германии. Бисмарк объявил в Рейхстаге, что если Парижская Коммуна не будет подавлена, то для охранения территориальных и финансовых приобретений Германии он вынужден будет действовать с такою же энергией, как и в только что окончившуюся войну. Видя, что в Брюсселе затягивается некоторыми подробностями окончательное подписание мирных условий, Бисмарк прибегнул по отношению к Тьеру к прежней уловке, употреблённой уже им при открытии первых переговоров о мире. В то время когда Жюль Фавр приехал в Версаль к Бисмарку, составлять в его квартире, в улице Прованса, мирные условия, в другой комнате того же дома сидел посланный от Луи Наполеона Клеман Дювернуа, под именем Дюпарка, и немецкий дипломат часто переходил от одного делегата к другому. Чтобы заставить министра республики принять все условия победителя, стоило только сказать, что их принимает агент Империи — и Жюль Фавр тотчас же соглашался на всё. Теперь Тьер вдруг начал получать известия от своих агентов, состоявших на жалованье и у Бисмарка, что прусский кабинет вошёл в Лондоне в переговоры с экс-императором, восстановление которого на престоле явилось возможным делом, если бы он решился подписать мир с Германией. Если бы Тьер вникнул, как следует, в эти слухи, преднамеренно распускаемые, он убедился бы в том, что они неосуществимы; но при одной мысли о бонапартистской реставрации, распорядитель судьбами Франции терял голову и верил всякому вздору о переговорах Берлина с Чизльгерстом. [В Чизлхёрсте жили Наполеон III и императрица Евгения.] Под влиянием страха, Тьер приказал арестовать Руэра, приехавшего в Булонь из Англии. Надеясь найти в карманах бывшего вице-императора матерьяльное доказательство этих переговоров, его обыскивали так нецеремонно, что даже разорвали на нём платье и, не найдя ничего, отпустили. Несмотря на это, Тьер был сильно испуган известием, что французские войска, бывшие ещё в плену в Германии, хотят требовать восстановления Империи, и что к этой мере склоняется и Пруссия. К этому присоединились у Тьера опасения за свой дом в Париже, где находились коллекции редких произведений искусства, и который Коммуна грозилась сжечь. Это насилие Тьер думал отвратить другими такими же насильственными мерами. Так, в конце апреля, он вздумал арестовать Гамбетту, подозревая его в сношениях с Коммуной. Бывший турский и бордосский министр жил в Испании, но часто приезжал в Байонну и Биарриц, и Тьер дал приказ арестовать его, когда он переедет границу Франции. Узнав об этом, Пикар, для снятия ответственности, предложил представить дело в совет министров, и Тьер, не желая подвергать свои решения обсуждению других лиц, отказался от своего намерения. Зато он с большим жаром принялся за свои планы — осады Парижа. Маршал МакМагон был только послушным исполнителем его замыслов, но Тьер хотел вести осаду по старой системе: копанием траншей и заложением параллелей. Он даже заявлял поползновение прибегнуть к лестницам, и МакМагон с трудом мог убедить его, что эта система будет опасна, губительна для солдат и успех её — весьма сомнителен. С Парижем Тьер имел почти ежедневные сношения через доктора Тронсен-Дюмерсана. В то время, когда Коммуна никого не впускала в Париж и не выпускала из него, не исключая санитаров и госпитальной прислуги, доктор, снабжённый полномочиями посланников австрийского, итальянского, испанского и португальского, живших в Версале, ездил в их канцелярии, остававшиеся в Париже, и привозил оттуда сведения, нужные правительству. Коммуна не смела мешать иностранным представителям сноситься с персоналом посольства и, под этим предлогом, Тронсен исполнял часто весьма деликатные поручения правительства, перевозил в своём фаэтоне значительные суммы банку, обществам земельного кредита и др.; однажды он перевёз в Париж сто тысяч франков золотом, а другой раз вывез оттуда зятя министра Пикара, адвоката Лиувиля, которого Коммуна собиралась арестовать. Доктор подвергался опасности не только со стороны коммунаров: бомбы Мон-Валерьена не раз падали на дорогу, по которой он проезжал, и два раза лошадь его фаэтона падала под их осколками. Коммуна относилась к Тронсену с уважением, так как он оказал ей большую услугу. Жители Нёйи, близ которого происходили упорные и кровопролитные битвы, не смели под градом бомб выйти из погребов своих разрушенных домов даже для того, чтобы зарыть тела убитых. Они умоляли сражающихся позволить им оставить свою деревню. Они просили перемирия, но Тьер не хотел и слышать о нём. Тронсен выхлопотал свободный пропуск в Версаль четырём делегатам Коммуны, и хотя сам Тьер не хотел иметь никаких сношений с мятежниками, но позволил делегатам выйти с белыми знамёнами перед версальским войском и прекратить огонь на время переговоров, продолжавшихся часа два. В это время жители Нёйи успели выйти из своих жилищ, и в деревне остались одни сёстры милосердия. Тронсен служил также посредником между правительством и лицами, недовольными Коммуною, а недовольны ею были даже многие из её членов. Они подозревали друг друга; управлявшие разными частями сменялись поминутно, аресты следовали за назначениями; волки грызлись между собою. Тьер рассчитывал на измену многих выдающихся лиц в управлении. Человек, купивший в 1832 году у Дейча тайну местопребывания герцогини Беррийской, и передавший ему деньги каминными щипцами, чтобы не дотронуться до руки предателя, надеялся привлечь подкупом на свою сторону влиятельных лиц в Коммуне. У Отёйских ворот стоял батальон коммунаров, преданность которого Коммуне казалась весьма сомнительною. Тронсен вошёл в переговоры с командиром батальона, и тот обещал отворить версальцам ворота города за сто тысяч франков. Как заговорщики комической оперы, правительственные войска должны были явиться ночью к воротам, если не “в белокурых париках и с чёрными воротниками”, то с трёхцветной перевязью и подать условный знак. Командир взял десять тысяч в задаток, но вечером, за несколько часов до наступления ночи, в которую должно было совершиться предательство, батальон Отёйских ворот переведён был в другой пост — и заговор не удался. Подозревала ли Коммуна верность батальона, или командир его нашёл более нравственным украсть у Тьера десять тысяч, нежели предать своих братьев, осталось неизвестным. История эта повредила, однако, Тронсену во мнении Коммуны, которая призвала даже его арестовать. Но он явился смело в комитет общественной безопасности и спросил себе пропуск под своею второю фамилией — Дюмерсан. Несмотря на неудачу первой попытки, Тьер не переставал рассчитывать на измену охранителей города и три раза в течение второй половины апреля предупреждал МакМагона, чтобы тот приготовил всё к вступлению войск в Париж на следующую ночь. Тот отправлял передовые отряды к назначенным воротам, но они не отворялись, версальцев встречали выстрелами, и они принуждены были ретироваться, потеряв несколько убитых и раненых. Вероятно, под влиянием иллюзии Тьера, полковник Лаперш послал 30-го апреля из траншей к коменданту форта Исси требование сдаться. Полковнику отвечал Россель: "Любезный товарищ! В следующий раз, когда вы позволите себе послать нам требование, такое дерзкое, как ваше вчерашнее собственноручное письмо, я прикажу расстрелять вашего парламентёра, согласно с военными обычаями". И такого человека, как Россель, исполнительный комитет Коммуны не только лишил командования фортом, но и заставил его выйти в отставку. Отказываясь от звания делегата по военным делам, он закончил своё письмо следующими словами: "Мне осталось только или сломить препятствие, мешающее мне действовать, или уйти. Я не сломлю препятствия, потому что препятствие — это вы сами и ваша слабость. Я не хочу восставать против избранников народодержавия и удаляюсь, прося у вас только одного места — в тюрьме Мазаса". Россель был одним из самых выдающихся членов Коммуны. Сын батальонного командира, он блистательно окончил курс в политехнической школе, потом в Меце, откуда вышел в 1866 г. с чином поручика. Строгой жизни, замечательных способностей, он писал военные статьи в газете “Le Temps”, обратившие на него внимание. Когда в 1869 г. вышел последний том “Корреспонденции Наполеона I”, изданный правительственною комиссиею, Россель доказал, что помещённые в том стратегические сочинения, приписываемые Наполеону, не могли быть им написаны. Комиссия должна была сознаться, что она “была введена в заблуждение”, но молодой капитан был отправлен в гарнизон Буржа. При начале войны с Пруссиею, он приехал в Париж, напрасно просился в действующую армию, и напечатал в “Temps” свой план защиты отечества, состоящий в том, что вся нация должна была вооружиться и сражаться маленькими отрядами, а регулярная армия должна была только поддерживать партизанские отряды. Росселя отправили в Мец, который вскоре был обложен пруссаками. Видя с негодованием действия маршала Базена, Россель предлагал пробраться из крепости и принести известия из Парижа. Ему отказали, и он скоро понял, что неспособность или измена Базена отдадут во власть неприятеля и крепость, и армию. Тогда в сообществе с несколькими офицерами Россель составил план арестовать Базена и, отдав его под военный суд, пробиться из крепости. Но заговор был открыт, и Россель заключён в тюрьму, откуда был выпущен только в момент капитуляции. Переодевшись крестьянином, он прошёл сквозь прусские линии и бежал в Бельгию, где в газете “Independans Belge” протестовал против позорного образа действий Базена. Побывав в Англии для свидания с матерью-англичанкою, он явился вскоре в Тур и предложил свои услуги правительству национальной обороны. Военный министр Гамбетта послал его на север Франции, организовать там средства к защите страны. В декабре 1870 года он был сделан полковником и начальником лагеря в Невере. В этом городе он получил известие о революции 18-го марта и написал военному министру, что он едет в Париж принять сторону той партии, которая "не подписывала мира и не имеет в своих рядах генералов, способных на капитуляцию". В Париже он был тотчас же избран членом центрального комитета и командиром легиона XVII-го округа. Но за попытки ввести в легионе строгую военную дисциплину его отставили и даже арестовали 2-го апреля, потом вскоре же освободили, и генерал Клюзере назначил его начальником штаба. Когда Коммуна сменила Клюзере, она поручил Росселю исполнять обязанности военного министра, и в короткое время своего управления этой частью он делал невероятные усилия, чтобы поднять дух сражающихся, организовать защиту. Он не хотел только лгать, как члены Коммуны, и когда версальцы взяли форт Исси, обнародовал это известие в официальной газете. Коммуна обвинила его в стремлении к диктатуре и в измене. Он скрылся от мести коммунаров, напрасно отыскивавших его в Париже и даже напечатавших, что он продался за деньги версальцам. Дальнейшая судьба этой даровитой личности была ещё печальнее. Хотя он не принимал никакого участия в последней борьбе коммунаров с версальской армией, но был захвачен в Париже в начале июня и отведён в Версаль, где военный суд два раза, в сентябре и октябре, приговорил его к смерти. Во время суда он получил со всех сторон знаки искренней симпатии. Двести женщин из Меца подали прошение о помиловании его президенту республики; парижские студенты посылали депутации с той же целью, но Тьер приказал казнить заблуждавшегося даровитого, честного патриота, которому не было ещё 27-ми лет. Перед смертью он оставил пастору письмо, в котором завещал своей партии, если она когда-нибудь достигнет власти, не мстить за его смерть, "так как это недостойно свободы". 28-го ноября Россель был расстрелян на Саторийской равнине вместе с членом коммуны Ферре и сержантом Буржуа. Во время своего процесса он написал замечательную книгу “О реорганизации армии” и, ещё прежде, “Военное искусство” и брошюры “Капитуляция Меца” и “Защита Меца”. В то время, когда Коммуна подозревала своих лучших членов в измене и продажности, сама она нисколько не уважала частную собственность. Так, ещё 22-го апреля она отправила одного делегата обобрать всё серебро в отеле “Инвалидов”, а в кожевенных лавках Сен-Марсельского квартала захватила, в виде реквизиции, весь товар у купцов. В то же время почти в каждом заседании Коммуны члены её ссорились между собою. Рауль Риго отказывался от звания префекта полиции, Феликс Пиа вышел в отставку, потом опять вступил в Коммуну, по просьбе своих избирателей. Верморель осмеял его за это в своей газете. Пиа отвечал ругательствами. Коммуна соглашалась также на размен пленных и предлагала отпустить архиепископа Дарбуа, если версальцы освободят Бланки. Тьер отказал, говоря, что жизни Дарбуа не угрожает никакая опасность, так же, как и жизни Бланки. Это упрямство повлекло за собою гибельные последствия. О намерениях Коммуны ходили зловещие слухи; в её заседаниях предлагались меры одна другой радикальнее: требовали уничтожения долговой государственной книги, в которую вписаны все ренты, и выдачи пенсий любовницам национальных гвардейцев наравне с их жёнами, а также легитимизации всех побочных детей и усыновления их Коммуною. И между тем немцы вовсе не враждебно относились к Коммуне. В одном из заседаний Рейхстага Бисмарк отозвался о ней так, что Тьер и его министры были глубоко оскорблены. Германский канцлер сказал именно, что "в восстании парижан лежало справедливое основание", - и что, в сущности, коммунары сначала не хотели ничего другого, "кроме муниципальной организации, наподобие существующей в Германии". Сношения инсургентов с немцами были нередки. Где-то близ Парижа коммунары открыли “нечаянно” склад восемнадцати тысяч ружей Шасспо [игольчатая винтовка образца 1866 года]. Наконец, пруссаки нисколько не стеснялись продавать парижанам лошадей. 3-го мая Россель купил их 1.000, по 40 франков за каждую. В начале мая немцы приостановили также возвращение во Францию пленных солдат. Это было косвенным поощрением инсургенции. 2-го мая исполнительная комиссия Коммуны была заменена “комитетом общественного спасения”. 34 голоса против 28-ми вотировали восстановление учреждения эпохи первой революции. Пять человек сделались с этих пор полновластными правителями Парижа. Это были: Антуан Арно, Лео Мелье, Ранвье, Феликс Пиа и Шарль Жирарден. Они взяли себе помощниками: Теофиля Ферре, Гастона д'Акосту, Мартенвиля и Гюгено. Прокурором комитета был назначен Рауль Риго. Официальный журнал Коммуны обнародовал в то же время бюджет её доходов и расходов от 20-го марта по 30-е апреля: она получила в это время 26 миллионов с лишком, истратила более 25-ти, остаток к первому мая простирался до 876 тысяч. Тот же журнал должен был сознаться, что в ночь с 3-го на 4-е мая редут Мулен-Саке, охраняемый двумя батальонами национальной гвардии, был внезапно захвачен версальцами, явившимися туда под видом патруля и впущенными в укрепление после того, как они сказали пароль и лозунг. Версальцы выгнали гарнизон, захватили шесть пушек и тотчас же увезли их. Следствие обнаружило измену командира батальона национальной гвардии, или его беспечность, при сохранении тайны пароля. Это происшествие взволновало Коммуну. С 6-го мая она стала употреблять в своих декретах старый республиканский календарь и поместила от 16-го флореаля 79-го года республики следующий декрет: "Принимая во внимание, что здание (immeuble), известное под названием искупительной часовни Людовика XVI-го, составляет постоянное оскорбление первой революции и вечный протест реакции против народного правосудия, постановляем — разрушить искупительную часовню Людовика XVI-го и материал её продать с аукциона в пользу казны". Декрет этот, однако, Коммуна не имела времени провести в исполнение. Зато в то же время одним почерком пера какого-то Курне, делегата по заведыванию общественной безопасности, она уничтожила ещё семь газет, между которыми были и такие, всюду распространённые, как “Le Temps”, “La France”, “la Petit Journal”. Кара постигла из-за того, что они "возбуждали вражду между сословиями, подрывали основы управления". Недоставало только обвинения во вредном направлении, но оно подразумевалось само собою. И никому неведомый Курне спокойно уничтожал собственность множества лиц, лишал работы тысячи людей, умственной пищи — десятки тысяч! А сам он, может быть, заслуживал столько же уважения, как член Коммуны Бланше, отправленный в это же время в Мазас за то, что под именем Панилия служил в лионской полиции, был монахом и объявлен по суду злостным банкротом. 6-го мая Коммуна постановила, что все вещи, заложенные в ломбарде (mont-de-piete) ранее 26-го апреля, в сумме, не превышающей 20-ти франков и состоящие из одежды, белья, мебели, книг и рабочих инструментов, могут быть получены обратно без выкупа. Этим могли воспользоваться немногие, так как в день можно было получить не более четырёх тысяч заложенных пакетов, а Коммуна просуществовала не более десяти дней после этого декрета. И эти последние дни прошли в постоянных спорах из-за власти с центральным комитетом национальной гвардии. В заседаниях Коммуны члены её препирались о том, зачем члены комитета носят шарф через плечо и розетку с серебряной бахромой в петлице. 8-го мая Тьер издал прокламацию к жителям Парижа, в которой приглашал их подавить восстание Коммуны, "прикрывающейся подлым красным знаменем", захватывающей частную собственность, останавливающей работы в Париже и во всей Франции, мешающей очищению страны от неприятеля, который грозит новым вторжением, если восстание не будет подавлено. Парижане приглашались спасти себя, "сделав штурм города бесполезным". На эту прокламацию комитет общественной безопасности отвечал декретом 21-го флореаля, в котором определялось: "Ввиду афиши господина (sieur) Тьера, называющего себя главою исполнительной французской республики, уверяющего, что его армия не бомбардирует Париж, тогда как всякий день женщины и дети падают жертвами братоубийственных снарядов версальцев, возбуждающего также к измене, чтобы проникнуть в Париж, - недвижимая собственность Тьера берётся в казну, дом его на площади Жоржа уничтожается (sera rasee)". Это была, конечно, варварская, грубая мера, но она была принята из мести Тьеру и давно подготовлялась в газетах Коммуны. Вот что писал, например, Анри Рошфор в своём “Le Mot d'ordre”: "У Тьера на площади Сен-Жоржа удивительный отель, полный произведений искусства во всех родах. У г. Пикара в Париже три дома, приносящие колоссальный доход, а г. Фавр занимает в улице Амстердама великолепное здание. Что бы сказали эти государственные люди и домохозяева, если бы за разрушение своих жилищ жители Парижа отвечали ударами лома, если бы за каждый дом в Курбвуа, падающий от бомб, сломали хоть одну стену дома площади Сен-Жорж или улицы Амстердама? Я убеждён, что при первом известии о повреждении двери его дома Тьер приказал бы прекратить огонь. Пусть нас назовут Тамерланом, но мы сознаёмся, что это возмездие не казалось бы нам чрезмерным, если бы не представляло важного неудобства. Если народное правосудие разрушит дом Тьера, стоящий два миллиона, версальское правительство вотирует ему на постройку три миллиона и, так как по этому счёту придётся выплачивать тем же парижским жителям, то мы принуждены отсоветовать подобную операцию". Она однако же была утверждена, и в Коммуне происходили жаркие прения о том, что делать с произведениями искусства, хранившимися у Тьера. Курбе, которому было поручено наблюдать за уничтожением Вандомской колонны, был выбран также членом комиссии, разбиравшей драгоценные вещи Тьера, и предложил перенести их в Лувр, или продать с аукциона. Одних редких бронзовых вещей Курбе насчитал на полтора миллиона франков. Прото предлагал растопить на монетном дворе все бюсты орлеанской фамилии. Решили, наконец, сохранить всё, передав произведения искусства и редкие книги в музеи и библиотеки; только мебель продана с публичного торга и всё бельё перешло в госпитали; вырученные суммы назначены к выдаче вдовам и сиротам, убитых в войне с версальцами. На месте “отеля отцеубийцы” положено развести сквер. Известие это было получено в Версале во время бурного заседания палаты 11-го мая, когда Тьер, оскорблённый монархистами, несколько раз предлагал выйти в отставку. Положение его было действительно критическое; ему угрожали в одно время: восстание Коммуны, интриги легитимистов, двусмысленное положение пруссаков. Он решился покончить с последними, чтобы свободнее действовать в других отношениях — и в пять дней подписал во Франкфурте мирные условия, переговоры о которых тянулись целый месяц в Брюсселе. Условия эти касались уплаты пяти миллиардов военной контрибуции, по частям, каждые три месяца, по март 1874 года. Французские уполномоченные в Брюсселе находили этот способ уплаты невозможным, но Жюль Фавр и Пуйе-Кертье, отправленные во Франкфурт для личных переговоров с Бисмарком, подписали 10-го мая всё, чего он требовал, и он приказал возвратить правительству ещё занятые пруссаками северные форты Парижа и все французские войска, ещё оставшиеся в плену. Они составляли четвёртый и пятый корпуса версальской армии. Тогда Тьер обратил все усилия, чтобы кончить борьбу с Коммуной. Шесть новых батарей, воздвигнутых на Монтрету, почти совершенно разрушили Отёй. Всего около Парижа версальцы воздвигли 128 батарей, в числе которых 12 митральезных. Эти батареи обратили в развалины почти все окрестные местечки, виллы, предместья и сады Парижа. Зато в самом городе 13-го мая разрушили дом Тьера. В тот же день Коммуна запретила ещё шесть газет, в числе которых были “Moniteur universel” и “Univers”. По поводу этих запрещений даже такое безобидное издание, как “Иллюстрация”, напомнило коммуне слова Армана Мараста, когда его судили в палате пэров, как редактора газеты “National”: "Если это война против той или другой газеты — это ребячество; если же это война против прессы — вы будете побеждены". Коммуна не ограничилась однако этими газетами и 15-го мая запретила ещё шесть, а 18-го — ещё десять, итого тридцать три издания. В то же время за нападки на республику и Коммуну положено было отдавать под военный суд, и каждый гражданин должен был постоянно иметь при себе вид (carte d'identite) с указанием его имени, лет, занятий, квартиры и примет. Вид этот, выдаваемый полицией, должно было показывать по требованию каждого национального гвардейца. Не имеющий вида, немедленно арестовывался. Этот декрет, лишающий гражданина свободы, отдающий его во власть первого дурака или пьяницы, который нашёл бы его приметы несходными с видом, возбуждал негодование в Париже, но Коммуна, где поминутно менялись члены, заведующие разными ведомствами, не обращала никакого внимания на общественное мнение и издавала постановления одно страннее другого. Так, она назначила к каждому генералу статского комиссара, потребовала, чтобы обо всех складах петроля и минеральных масел было сообщено в городскую ратушу; все поезда железных дорог, прибывающие в Париж, приказано осматривать строжайшим образом. В то же время, почти накануне вступления версальцев в Париж, Коммуна продолжала публиковать бюллетени о победах над регулярной армией, которая, не публикуя о своих подвигах, продолжала поступать безжалостно с инсургентами. Так, 12-го мая 22-й батальон национальной гвардии, встретив неожиданно 64-й линейный полк, должен был отступить и оставить восемь раненых; все они были тут же расстреляны солдатами. 16-го мая коммунары должны были очистить форт Ванв, засыпанный бомбами. Гарнизон форта предлагал сдаться на капитуляцию; версальцы требовали безусловной покорности. Тогда гарнизон оставил укрепление и скрылся через подземный ход, выходивший в поле. Триста человек едва не погибли в узких переходах, до половины залитых водою. Но в форте ещё осталось 70 раненых и много убитых. Поручик 7-го легиона гвардии Бютен, несмотря на то, что накануне версальцы в окрестностях форта изнасиловали и убили женщину, ухаживавшую за ранеными, отправился с парламентёром к регулярным войскам с доктором и санитаром, со знаменем Красного Креста и с трубачом, несшим белый флаг, но версальцы встретили их беглым ружейным огнём. Думая, что это какое-нибудь недоразумение и что армия цивилизованной нации знает международное право, поручик шёл вперёд, и только второй залп заставил его вернуться, по счастью, невредимым. 17 мая в шесть часов вечера произошёл взрыв в патронном заводе в улице Раппа. Действие взрыва было чувствительно на близких и даже дальних улицах, где лопнули все стёкла. Причиною несчастья, оставшеюся неизвестною, была, вероятно, какая-нибудь случайность, производящая гибельные последствия в местах, где фабрикуют взрывчатые вещества; но официальная газета Коммуны обвиняло в этом "версальское правительство, запятнавшее себя новым преступлением, самым ужасным и самым низким. Агенты его подожгли завод и произвели страшный взрыв. Считают более ста жертв (их не было и половины). Женщины и грудной ребёнок были разорваны в куски. Четверо виновных захвачены 27 флореаля LXXXIX". Накануне этого дня совершилось разрушение Вандомской колонны. Это был последний праздник Коммуны. Давно уже возвестив это разрушение, Коммуна медлила приведением его в исполнение, но некоторые её члены энергически потребовали привести в исполнение постановление, и в газете Коммуны появилась статья, представлявшая это разрушение, как "разрыв с милитаризмом, с этим кровавым отрицанием всех прав человека". Бонапарте представлялся в этой статье человеком, "принёсшим миллионы детей народа в жертву своей жажды властвовать. Сын революции, он окружил себя привилегиями и комическими атрибутами королевства; он хотел заклепать в ошейник рабства все народы, чтобы царствовать одному в своём тщеславии, посреди всеобщей низости". За этими напыщенными фразами следовало подтверждение, что начав с клятвопреступления и убийства, Империя оставила после себя одни развалины, долгое нравственное унижение и уменьшение Франции, не говоря уже о втором декабря и Седане. Поэтому-то Коммуна считала справедливым разрушить колонну. "Пусть мир будет уверен", - говорила официальная газета, - "колонны, которые будет воздвигать Коммуна, не станут прославлять разбойников истории, а увековечат воспоминание о славных победах в области наук, труда и свободы". Утром в праздник разрушения члены Коммуны отправились к колонне по улице Мира с музыкою, игравшею “Марсельезу” и “Chant du depart” [прощальная песня]. Всё вокруг было убрано красными знамёнами; в окнах множество народа; на балконах министерства юстиции стояли чиновники в красных шарфах, и между ними дряхлый Гле-Бизуен, снявший шляпу при падении памятника. Барабанный бой, музыка, крики производили страшный шум. К вершине колонны были привязаны канаты, за которые внизу тянули посредством блоков. Мостовая во всю длину улицы Мира была устлана густым слоем соломы, на которую упала колонна, разбив свои барельефы. При падении у статуи Наполеона отлетела голова и рука со статуею победы. Толпа, бросившаяся на свою добычу, простёрла ненависть к деспотизму до того, что сбиралась растащить куски разбившейся бронзы, и надо было поставить часовых, чтобы усмирить рвение народа. Генерал Бержере доставил себе удовольствие попирать ногами статую и произнёс надутую речь, имевшую очень мало смысла. Говорили также спичи гражданин Ранвье от имени комитета общественной безопасности и гражданин Мио. Последний окончил свою аллокуцию следующею фразою: "До сих пор гнев наш обрушивался только на вещественные предметы, но близок день, когда возмездие будет ужасно и падёт на эту низкую реакцию, стремящуюся нас подавить". Феликс Пиа писал в своей газете “Le Vengeur”: "Наконец уничтожат эту колонну, этот смешной и чудовищный трофей, воздвигнутый по приказанию слепого деспота, чтобы увековечить воспоминание своих безумных побед, своей преступной славы. Монумент, лишённый всякого артистического значения, плохая копия Трояновой колонны, - искусство ничего не потеряет от его разрушения, а здравый смысл и патриотизм выиграют, потому что нехорошо оставлять на глазах невежд и простаков глупое восхваление проклятого прошлого. Я никогда не мог видеть эту колонну без того, чтобы сердце у меня не забилось от негодования и отвращения". Сочинили также простонародную песню с каламбуром на разрушение колонны. Вот её начало и конец: "Muni de son protocole, Courbet va trouver Rigaut, Ce procureur des plus chauds Lui dit: faut que Protot colle Cette affiche-la, sans quoi Ca ne serait pas une loi. . . . . . . . . . . . . . . . Et voila comme en tirant On peut abatre un tyran". [Приблизительный перевод звучит так: "Вооруженный своим протоколом, Курбе пошел искать Риго, И этот пылкий прокурор Сказал ему: нужно, чтобы Прото склеил [соединил, утвердил?] Этот приказ, без которого это не будет законом. И вот как, потянув [колонну] можно скинуть тирана". Перевод Татьяны Кобельской.] Коммуна не думала ограничиться разрушением одной колонны. Определив уничтожить искупительную часовню, собирались выбросить прах Наполеона, сломать триумфальную арку Звезды, грозили даже ворота Сен-Дени и Сен-Мартена. Привести в исполнение эти планы не удалось, потому что скоро наступил конец существования самой Коммуны. На Тьера и версальское правительство падение колонны произвело особенно тяжёлое впечатление. Представители народа воздерживались выразить своё негодование из боязни, чтобы их не приняли за приверженцев Империи. Упрёки больше всего сыпались на Курбе, хотя живописец-реалист требовал уничтожения памятника с артистической, а не с политической точки зрения. Историки последнего времени до того унижали Империю и её военную славу, что падение колонны было естественным следствием их диатриб. Заседание Национального собрания 17-го мая было посвящено прениям о проекте реорганизации армии. Ланглуа и генерал Дюкро препирались о том, можно ли назвать пушки ultima ratio народов и правительств. И эти споры происходили в то время, когда в палату приносился отдалённый пушечный гул междоусобной борьбы! О колонне никто и не заикнулся в это заседание, где Жюль Греви был снова избран президентом палаты и благодарил "своих дорогих товарищей за новое доказательство доверия и уважения, какими они почтили его". Глубоко тронутый этим, он, конечно, обещал "употребить все усилия, чтобы остаться беспристрастным руководителем их трудов и хранителем их прерогатив". Только на другой день, во время прений об утверждении собранием мира, подписанного во Франкфурте, Тьер упомянул о падении колонны, "разрушенной негодяями и преступниками". Но в то же время честолюбивый старик, всю жизнь думавший только о самом себе, вздумал сопоставить это покушение с другим, "к счастью не совершившимся" - с попыткою запретить и уничтожить его “Историю Консульства и Империи”. Незачем распространяться, до чего неуместно было подобное сопоставление, особенно, если вспомнить, что попытка уничтожить книгу Тьера никому не приходила в голову и неизвестно, откуда он взял это известие. Только маршал МакМагон в приказе по армии выразился вполне прилично, сказав: "Солдаты, если воспоминания, возбуждаемые в нас колонною, не будут вырезаны на меди, они останутся всё-таки живы в наших сердцах, и, одушевлённые ими, мы дадим Франции новые доказательства нашей преданности, храбрости и нашего патриотизма". Совершенно иначе Тьер принял известие о разрушении своего дома. Он упорно отказывался верить, что Коммуна решилась совершить это покушение. Когда Тронсен-Дюмерсан привёз в Версаль эту новость, он отправился сначала к госпоже Тьер и, после криков отчаяния и гнева, она стала совещаться с девицею Дон, как сообщить это президенту. Послали за его секретарём. Бартелеми Сент-Илер был убеждён, что Тьер не перенесёт этого несчастья. Дамы были того же мнения, и никто из них не решался нанести ужасный удар, сообщив это известие. Тронсен решился, наконец, пожертвовать собою, с условием, что госпожа Тьер будет присутствовать при разговоре. Они вошли в кабинет главы государства. Тьер ходил по комнате в нетерпении и на фразу Тронсена, что он должен сообщить печальную новость, прервал его отрывистым вопросом: "В чём дело?" "Дело идёт о вашем доме", - отвечал Тронсен. "Что же они хотят сделать с моим домом?" - спросил взволнованный президент. "Они не только хотят, но уже сделали", - продолжал Тронсен и рассказал подробно о том, что случилось, показав ему парижские газеты. Тьер побледнел, сел в кресло, пробежал газету, скомкал её, закрыл лицо руками и начал рыдать. Госпожа Тьер стала его утешать. Он не слыхал её, но после нескольких минут ребяческого рыдания пришёл в себя и, вероятно, поняв, что это происшествие придаст ему ещё больше популярности, сказал: "Отечество стоит этой жертвы!" Эту сцену описывает Леонс Дюпон в своих записках и прибавляет, что ещё долго потом Тьер заботился о своих драгоценностях, чем о кровопролитных схватках на Аньерском мосту, или о жителях Нёйи, засыпаемых версальскими бомбами. Давая поручения в Париж тому же Тронсену, Тьер поручил ему узнать, что хочет сделать Коммуна с канонерскими лодками на Сене, и куда девался из его коллекций маленький фламандский ящичек, сколько солдат у ворот Майо, и где эмалированный баул XVI-го столетия? Тронсену удалось, действительно, возвратить Тьеру много мелких вещиц, припрятанных гвардейцами, при разрушении дома. Впоследствии число этих драгоценных предметов увеличилось до того, что Тьер поместил их в отдельную комнату за своим кабинетом, куда часто удалялся — созерцать и перебирать свою коллекцию, и куда не смел входить никто, не исключая Бартелеми Сент-Илера, даже если надо было доложить главе исполнительной власти о чём-нибудь важном. В таких случаях секретарь дожидался возвращения Тьера из его музея. Страсть старого президента к этим дорогим игрушкам была непонятна, и Рошфор недаром замечал в своей газете, что если Тьер "не бомбардирует площади Сен-Жоржа, то, конечно, из величия духа, а не из спекуляции". На другой же день после декрета Коммуны, два роялиста предложили палате воздвигнуть снова дом Тьера на счёт государства, и палата вотировала это вместе с предложением провести публичные молебствования, чтобы призвать милосердие Божие на бедствия Франции. Как же после этого было Тьеру не считать себя избранником, любимцем нации! Ведь вздумал же в эту, действительно бедственную, эпоху граф Шамбор публиковать о своей готовности явиться на призыв Франции. В своём манифесте он прямо говорил: "Верьте, я буду избран не только потому, что я право, но потому что я порядок, потому что я — реформа!" Этот расслабленный подагрик уверял, что "в его руках — старая шпага Франции, а в его груди — сердце короля и отца", - и что он принесёт с собой "диктатуру одного только милосердия", потому что "в его руках и только в его руках милосердие будет справедливостью". Эти надутые фразы не обратили, однако, на претендента внимания страны. Палата ещё не смела явно высказывать своих легитимистских тенденций. Она ещё дорожила Тьером и надеялась, что он сдержит обещание, данное некоторым роялистам при избрании его Бордо главою исполнительной власти — восстановить, когда придёт удобное время, монархию. Настоящее время было однако же, по сознанию самих монархистов, далеко неудобно. Надо было утвердить мир, подписанный Тьером во Франкфурте. Заседание собрания в этот день представляло неутешительное зрелище. Одни ораторы оплакивали печальную необходимость перенести такое унижение и обвиняли в этом Империю, объявившую войну, республику 4-го сентября, революцию 18-го марта; роялисты вспоминали, что реставрация доставила даже выгоды Франции; военные восставали против уступки огромной территории неприятелю; Тьер настаивал на том, что сохранение Бельфора обеспечивает обладание долиною Вогёзских гор, и что ему стоило огромных трудов это сохранение, на которое Германия никак не хотела согласиться. Он уверял, что подписание мирного трактата составляет величайшую скорбь в его жизни, но почему-то прибавил, что эта скорбь должна была бы меньше чем кому-либо выпасть на его долю. 440 голосов из 538 депутатов утвердили франкфуртский мир. Что же в это время делала Коммуна? Потеряв в последние дни до 3.000 пленных и 150 пушек в ежедневных стычках, она увидела, что траншеи версальцев были уже в 200 метрах от городских стен. И в это-то время, потеряв 22 члена, подавших в отставку, заперев шестерых в тюрьму, переменив в течение недели трёх делегатов, заведующих военными действиями: Росселя, Клюзере и Делеклюза, Коммуна дала в Тюльери большой бал и концерт, на котором офицеры в галунах и красных шарфах танцевали всю ночь с нечопорными гражданками. Во всех увеселительных заведениях были ежедневные пиры и оргии. В Пале Рояле и на маленьких театрах давали “Утку о трёх клювах” и “Старость Бридиди”. Многие из членов Коммуны не стеснялись вести далеко не примерную жизнь. Рауль Риго, Бийоре, Паскаль Груссе открыто являлись в публику со своими возлюбленными, актрисами мелких театров. Более откровенные из них отзывались о Коммуне самым нелестным образом. Жюль Валлес, даровитый журналист, писал своему другу: "Рауль Риго обвиняет меня в несочувствии к Коммуне. Приходится сжечь половину Парижа, чтобы не быть подозрительным другой половине. Какое занятие! Есть отчего помешаться. Сеансы Коммуны днём, сеансы ночью — и для чего? Чтобы слушать восхваления Бабёфа или Анахарсиса Клотца. Версальская армия с каждым часом отнимает у нас клочок земли и надежду, а нас созывают сегодня, чтобы обсуждать предложение Курбе, угрожающего подать в отставку, если декретом не отменят Бога. И что им мешает этот Бог!.. Ты спрашиваешь, чем это кончится? Очень просто: Клюзере или кто-нибудь другой продаст версальцам доступ в одни из ворот, и в одно прекрасное утро нас захватят в наших постелях. Прекрасный букет составят из нас для Кайенны! Я, лично, принял против этого сюрприза некоторые меры и надеюсь вовремя удрать в Бельгию". И он сделал так, как говорил, хотя газеты того времени утверждали, что принадлежа к числу последних бойцов Коммуны, он сражался на баррикадах XI-го округа, потом скрылся, но 25-го мая был захвачен и вместе с Ферре расстрелян на площади Шателе. Теперь обнаружилось, что расстреляли вовсе не их, а только похожих на них и, может быть, даже совершенно невинных людей. В то время при нецеремонных казнях без суда и расследования подобные "печальные ошибки" случались очень часто. Валлес был одним из выдающихся деятелей Коммуны. Сын профессора, он получил солидное образование и готовился сам быть профессором, но, прибыв в Париж, увлёкся жаждою деятельности и вёл жизнь, полную приключений и опасности. Семнадцати лет он вступил в заговор, имевший целью похитить и увезти Луи-Наполеона. Заговор, конечно, не удался, и Валлес, просидев несколько времени в Мазасе, был выпущен без суда. Он был одно время секретарём Густава Планша и написал его биографию в пристрастном тоне. В 1856 году он издал своё первое произведение “Деньги”, грубый гимн золоту, выражавший страсть к приобретению, жажду богатства и материальных наслаждений. Несмотря на эффектную внешность книги в жёлто-золотой обёртке с посеребренной гравюрою, изображавшею монету в пять франков, книга не имела успеха, хотя была олицетворением литературы Империи. Но этот труд открыл автору дорогу в сотрудники “Фигаро”. Валлес был сделан биржевым хроникёром. Это было очень скромное место в газете, не обладавшей тогда большими средствами и выходившей два раза в неделю. Поселившись в латинском квартале, он начал вести жизнь литературного цыгана и, чтобы не голодать, стал писать драмы, романы, стихотворения, обнаруживавшими действительное оригинальное дарование, хотя и испорченное аффектацией и парадоксами. В 1860 году явилась в “Фигаро” его статья “Воскресенье молодого бедняка”, обратившая на него внимание публики. Его пригласили участвовать в других газетах и, несмотря на свою леность, он стал писать в “Presse”, “Liberte”, “Epoque”, “Revue europeene”. Статьи эти, собранные в 1866 году в одну книгу под названием “Les refractaires”, произвели впечатление. Подрядившись писать ежедневную хронику в газете “Evenement” за полторы тысячи франков в месяц, он стал несколько умереннее в своих парадоксах и сделался историографом уличных акробатов, силачей, клоунов, волтижерок, парижских бродяг. Из этих очерков он составил книгу “Улица”, в которой кроме того помещены его “Воспоминания” - картины деревенской жизни. Во всех этих произведениях Валлес стремился к эксцентричным явлениям жизни, ко всему, что бьёт на эффект, стремится выказаться, отличиться перед другими. Хотя он участвовал во многих попытках сопротивления императорскому правительству, но руководимый таким проходимцем, как Вильмессан, редактор “Фигаро”, осмеивал в его газете людей с характером, республиканцев, оставшихся верными своим убеждениям, и называл их “революционными пономарями”. Потеряв место в газете “Evenement”, он в 1867 году основал свою газету под названием “La Rue”, отличавшуюся грубым реализмом, парадоксами и эксцентричностью. Газету запретили через полгода. Валлес опять сделался бедняком и стал работать в “Фигаро”. Он заметно опустился, и его упрекали даже в том, что он получал субсидию от правительства. Во всяком случае, ему дали средства в 1869 году основать новую газету “Le peuple”, в которой он выставил себя кандидатом в депутаты, чтобы помешать выборам Жюля Симона. Помешать избранию этого серьёзного противника цезаризма было в целях правительства, а Валлес, назвавший себя “кандидатом бедняков”, был не опасен для Империи, особенно ввиду его привычки пускаться в эксцентричности и доводить парадоксы до абсурда. Всего вероятнее, что Валлес был в этом случае сильным орудием тонкой интриги, но вся эта история произвела тяжёлое впечатление, хотя он и провалился, конечно, на выборах. После поражений при Рейхсгофене и Форбахе, он так враждебно отнёсся к правительству, что его заперли в Мазас. Освобождённый 4-го октября, он вступил в члены Интернационала, играл выдающуюся роль во всех волнениях эпохи осады Парижа. 31-го октября 1870 г., как начальник батальона национальной гвардии, участвовал в восстании правительства народной обороны. После капитуляции Парижа, он начал издавать газету “Крик народа”, в которой высказал мысль, что Париж должен быть вольным городом. Газета была запрещена генералом Винуа, но появилась после 18-го марта. Выбранный в члены Коммуны, он стал проповедовать умеренность и примирение “чердаков и бельэтажей”. Но после же первых схваток с версальцами снова начал советовать в своей газете защищаться до крайности с энергиею отчаяния. В его “Cri du peuple” явилась впервые угроза скорее взорвать и сжечь Париж, чем отдать его врагам. Не принадлежа к правителям Коммуны, он успел скрыться в Лондоне после её падения, получил наследство в 50.000 франков от одного из своих почитателей и поселился в Женеве, откуда продолжал писать анонимно в разные газеты. Приговорённый к смерти в 1872 году, он, после амнистии 1880 года, появился в Париже, издал роман “Жак Вентрас”. Теперь ему 50-й год, и в нём трудно признать рьяного коммунара. Годы и опытность взяли своё. Месть и казни только озлобляют людей. Если бы версальцы не так усердно расстреливали и ссылали в Нукагиву после своей победы, много семейств не осиротело бы и не сделалось врагами общества и правительства.