Yorik

Не совсем по теме, но связано со смертью и мистикой... В октябре 1964 года Ахматова ехала на такси через Кировский (Троицкий) мост. Небо было затянуто низкими тучами, но вдруг над Биржей вертикально вытянулся красноватый световой столб, потом в верхней части возникло подобие перекладины. Затем лучи разошлись, блеснуло солнце и видение пропало. На следующий день объявили о смещении Хрущева. Анна Андреевна прокомментировала это событие так: "Это Лермонтов. В его годовщины всегда что-то жуткое случается. В столетие рождения, в четырнадцатом году, первая мировая, в столетие смерти, в сорок первом, Великая Отечественная. Сто пятьдесят лет – дата так себе, ну и событие пожиже. Но все-таки с небесным знамением..." [В 1991 году почти незамеченным прошло стопятидесятилетие со дня смерти М.Ю. Лермонтова – не до того было. Но в том году распался СССР. Так что, как видите, уважаемые читатели, тенденция сохраняется. Посмотрим, что будет в 2014 году, когда исполнится 200 лет со дня рождения Лермонтова. – Прим. Старого Ворчуна.]

Анна Ахматова вспоминает Ахматова вспоминала: "Когда начался нэп, все стало выглядеть, как раньше, - рестораны, лихачи, красотки в мехах и бриллиантах. Но все это было «как»: притворялось прежним, подделывалось. Прошлое ушло безвозвратно, дух, люди, - новые только подражали им. Разница была такая же, как между обэриутами и нами". Ахматова вспоминает Мандельштама: "Мандельштам говорил, что самый страшный в мире просчет – это выражение глаз, которое сменяет улыбку на лице хозяина на долю мгновения раньше, чем выходящий за дверь гость перестал на него смотреть". Ахматова вспоминает Лилю Брик: "Когда Роман Якобсон прибыл в Москву в первый раз после смерти Сталина, он уже был мировой величиной, славистом. На аэродроме у самолетного трапа его встречала Академия наук, все очень торжественно. Вдруг сквозь заграждения прорвалась Лиля Брик и с криком:"Рома, не выдавай!" - побежала ему навстречу..."После паузы А.А. с легким мстительным смешком добавляла: "Но Рома выдал..." Имелось в виду, что Якобсон открыл тщательно скрывавшуюся Бриками парижскую любовь Маяковского и его стихи Татьяне Яковлевой. Ахматова рассказывала о жизни в эвакуации: "Однажды в Ташкенте надо мной поселились бежавшие в свое время от Гитлера антифашисты. Они так ругались между собой и дрались, что я думала:"Если такие антифашисты, то какие – фашисты?!" Однажды Ахматова вспомнила про Николая Гумилева: "Он мне говорил, что вся моя поэзия – в украинской песенке:"Сама же наливала, Ой-ей-ей, Сама же выпивала, Ой, Боже мой!" Зато мы, когда он вернулся из Абиссинии, ему пели: "Где же тебя черти носили? Мы бы тебя дома женили!" Тоже хорошо, хотя и не так точно". В тот день, когда из Ленинграда выселяли дворян, Ахматова тоже оказалась на Московском вокзале: она провожала кого-то. Анне Андреевне пришлось проходить мимо толпившихся на платформе выселенцев, большинство из которых здоровалось с ней. Выйдя из вокзала, Ахматова сказала: "Я никогда не думала, что у меня столько знакомых дворян". О жене Блока, Любови Дмитриевне Менделеевой, Ахматова вспоминала: "У нее была вот такая спина [при этом Ахматова широко разводила руки], большая, тяжелая, и грубое красное лицо". Последний сюжет не относится к воспоминаниям Ахматовой, но представляет определенный интерес, так как заставляет задуматься о времени, о стране... В октябре 1964 года Ахматова ехала на такси через Кировский (Троицкий) мост. Небо было затянуто низкими тучами, но вдруг над Биржей вертикально вытянулся красноватый световой столб, потом в верхней части возникло подобие перекладины. Затем лучи разошлись, блеснуло солнце и видение пропало. На следующий день объявили о смещении Хрущева. Анна Андреевна прокомментировала это событие так: "Это Лермонтов. В его годовщины всегда что-то жуткое случается. В столетие рождения, в четырнадцатом году, первая мировая, в столетие смерти, в сорок первом, Великая Отечественная. Сто пятьдесят лет – дата так себе, ну и событие пожиже. Но все-таки с небесным знамением..." [В 1991 году почти незамеченным прошло стопятидесятилетие со дня смерти М.Ю. Лермонтова – не до того было. Но в том году распался СССР. Так что, как видите, уважаемые читатели, тенденция сохраняется. Посмотрим, что будет в 2014 году, когда исполнится 200 лет со дня рождения Лермонтова. – Прим. Старого Ворчуна.]

Охота на короля и его пленение 14 октября 1326 года король Эдуард II с канцлером Бэлдоком и Деспенсером-младшим уже был в Уэльсе и расположился в аббатстве Тинтерн, а Деспенсер-старший отправился в Бристоль, чтобы подготовить город и порт к обороне. Изабелла с Мортимером в этот же день без сопротивления вошли в Уоллингфорд. В замке этого города находились в заключении барон Томас де Беркли (1293-1361) и его отец, барон Морис де Беркли (1271-1326), не доживший несколько месяцев до освобождения. 15 октября Изабелла разослала по стране новое послание, в котором описывались многочисленные преступления Деспенсеров, их злоупотребление властью, и призывала всех к борьбе с временщиками; никакой критики короля и его поступков в этом послании не было. Однако в тот же день епископ Орлетон произнёс в Уоллингфорде свою знаменитую проповедь: "Голова моя! Голова моя болит!" Большая часть речи Орлетона была посвящена многочисленным обвинениям Деспенсеров и короля Эдуарда II. Перечисляя также случаи дурного обращения Деспенсеров и короля с Изабеллой, епископ оправдывал поступки королевы и подчёркивал справедливость её дела. В заключение своей проповеди Орлетон заявил: "Когда глава государства становится больным и немощным, необходимость заставляет устранить его, не прибегая к бесполезным попыткам применить иные средства". То есть теперь епископ уже прямо заявил о необходимости отстранения короля Эдуарда II от власти. Этим события 15 октября не исчерпываются, так как в этот же день жители Лондона восстали, наконец, против короля Эдуарда II. В Тауэре восставшие просто отобрали ключи от замка у Элинор де Клер и освободили всех заключённых, в том числе и сыновей Роджера Мортимера. В замке в это время проживал и принц Джон (1316-1336), которого объявили временным правителем Тауэра и Сити и передали мальчика на попечение... Элинор де Клер. В середине дня, в самый разгар бунта, в Лондон въехал епископ Стэплдон в сопровождении всего двух оруженосцев. Епископа быстро опознали и схватили возле собора св. Павла. Стэплдона под градом насмешек и оскорблений провели по городу и в Чипсайде возле Элинор-Кросс ему мясницким ножом отрезали голову. Голову Стэплдона отправили королеве Изабелле, а голый труп епископа долго валялся на улице, пока его не закопали под кучей мусора – так велика была ненависть лондонцев к жадному и злому приспешнику Деспенсеров. Толпы восставших громили и грабили дома Арундела, Бэлдока и других сторонников короля и Деспенсеров, однако лондонскому епископу Стивену Гревсенду (?-1338) удалось скрыться. Получив сообщение о волнениях в Лондоне, Изабелла и Мортимер посовещались со своими командирами и решили проигнорировать события в столице, чтобы как можно быстрее попытаться захватить Деспенсеров и короля. Они двинулись в сторону Уэльса, разоряя по пути владения Диспенсеров и их друзей, но стараясь не раздражать остальных обывателей и фермеров. В Глостере к Изабелле присоединились отряды с севера страны, а также валлийские ополченцы, враждовавшие с Деспенсарами. В Глостере же Изабелла получила голову епископа Стэплдона. Командование новыми силами Изабелла поручила барону Томасу Уэйку (1297-1349), который сразу же начал выдвижение своих войск в Уэльс и по пути захватил замок Беркли, присвоенный Деспенсерами в 1322 году. Замок был немедленно возвращён его законному владельцу барону Томасу де Беркли (1296-1361). Этот замок ещё появится в нашем повествовании. 18 октября войска Изабеллы подошли к Бристолю, который готовился оборонять Деспенсер-старший. Эдуард II в это время находился в замке Чепстоу, который лежит в глубине Бристольского залива, вместе со своим любимчиком, Деспенсером-младшим. С этого дня начинается история пленения короля Эдуарда II, которая освещена источниками с массой противоречивых деталей и неточностей. Эдуард II и Хьюго Деспенсер-младший сочли своё положение в замке Чепстоу ненадёжным и, якобы, попытались 25 ноября на корабле бежать в Ирландию. Для этого им надо было миновать Бристоль, который через день, 26 октября, сдался на милость королевы. Но корабль с королём встречными ветрами был загнан в Кардифф 25 октября, так что шансов прорваться в Ирландию у Эдуарда II практически не оставалось. Когда Бристоль открыл свои ворота Изабелле и принцу Эдуарду, Деспенсер-старший был уже настолько деморализован, что даже не пытался выторговать у королевы каких-нибудь послаблений для себя лично. Горожане торжественно встретили королеву с её войсками, но эта армия была так велика, что не могла разместиться в городе, и осталась в многочисленных стоянках в окрестностях Бристоля. В Бристоле Изабелла, наконец, встретилась со своими дочерьми, которые находились там под надзором родни Деспенсеров. Вечером того же дня, 26 октября 1326 года, собрание лордов Англии провозгласило принца Эдуарда хранителем государства на том основании, что король Эдуард II бросил свой народ. Роджер Мортимер держался на этом совете очень скромно и незаметно; он предпочёл пользоваться своей властью и влиянием через королеву Изабеллу, чтобы не вызывать ненужной зависти и пересудов. В этот же день Уолтер Рейнольдс, архиепископ Кентерберийский, окончательно перешёл на сторону королевы и попросил её о защите. 27 октября в Бристоле состоялась процедура суда над Деспенсером-старшим, которая в точности повторила судилище над Томасом Ланкастером в 1322 году. Барон Уэйк зачитал список преступлений Деспенсера-старшего, а Уильям Трассел (1295-1341) огласил приговор: "Этот суд не даёт тебе никакого права защищаться, потому что ты сам создал такой закон, когда человек может быть приговорен без права оправдаться. Теперь этот закон относится и к тебе, и к твоим приверженцам. Ты – объявленный вне закона предатель, так как прежде ты был изгнан с одобрения короля и всего баронства... Силой и против закона этой земли, присвоив себе королевскую власть, ты советовал королю лишить наследства и уничтожить его вассалов, и в особенности Томаса Ланкастерского, которого ты казнил безо всякой на то причины. Ты – разбойник и подверг жестокому разграблению эту землю, по коей причине все люди просят мести. Ты предательски посоветовал королю уничтожить прелатов Святой Церкви, не позволяя ей пользоваться должными свободами. Посему суд выносит приговор: четвертовать за измену, повесить за грабительство, обезглавить за злодеяния против Церкви; и голову послать в Винчестер, коего, против закона и разума, ты был сделан графом... И так как твои преступления опорочили рыцарское достоинство, суд приговаривает тебя к повешению в мантии, украшенной твоими гербами и к тому, чтобы твой герб был уничтожен навсегда". Деспенсеру-старшему не дали возможности на защиту, так как права на защиту был Деспенсерами в своё время лишён и Томас Ланкастер. На такой процедуре особенно настаивал Генри Ланкастер и его сторонники, так что Изабелле пришлось уступить, хотя по некоторым сведениям она собиралась простить Деспенсера-старшего. В тот же день Деспенсера-старшего повесили, а к вечеру его обезглавленное тело привязали к виселице, где оно провисело четверо суток; затем тело Деспенсера-старшего разрубили на куски и скормили собакам, чтобы и могилы его не было на земле Англии. В этот же день, 27 октября, Эдуард II вместе с Хьюго Деспенсером укрылись в замке Каэрфилли (Caerphilly), принадлежавшего Деспенсерам, откуда король продолжал рассылать бесполезные приказы и воззвания. Но и в этом замке беглецы не могли чувствовать себя в безопасности, так как вскоре почти все их слуги и спутники покинули короля. В конце октября королева Изабелла решила, что вполне владеет ситуацией, и ей нет смысла держать возле себя наёмников, а потому отправила Жана д’Эно с другими фламандцами в Лондон. Жан д’Эно должен был занять Тауэр от имени королевы Изабеллы и охранять принца Джона; эти обязанности он и исполнял до первых дней марта. 1 ноября королева Изабелла и принц Эдуард прибыли в Херефорд, жители которого радостно встретили их, и расположились во дворце епископа Орлетона. Здесь королева продолжала заниматься государственными делами и разрабатывала операцию по поимке Эдуарда II. Эдуард II в панике решил, что замок Каэрфилли не слишком надёжен, покинул его и скитался по Уэльсу, пока 10 ноября не прибыл в Нит (Nith), где разместился у местного аббата и решил начать переговоры с женой и сыном, направив в Херефорд Риса ап Гриффида и Нитского аббата. Изабелла не стала вступать в переговоры с супругом, а отправила вооружённый отряд под командованием графа Генри Ланкастера и барона Уильяма ла Зуша (la Zouch, 1276-1351) для захвата короля и Деспенсера. Обстоятельства пленения Эдуарда II в точности неизвестны. Считается, что отряд Генри Ланкастера 16 ноября по наводке настиг короля со спутниками в чистом поле под дождём близ города Ллантрисант, арестовал всех и доставил в местный замок. Короля в этот момент сопровождали только Деспенсер-младший, Бэлдок и ещё шесть человек. С королём обращались почтительно, но под сильной охраной отправили в Монмут. Бэлдок, Деспенсер-младший и его конюший в цепях были отправлены в Херефорд; остальных спутников короля граф Ланкастер немедленно отпустил. 16 ноября в Шропшире барон Джон де Чарлтон (1268-1353) арестовал графа Арундела и отправил его в Херефорд. Джон де Чарлтон пользовался особым доверием Изабеллы и Роджера Мортимера, а его сын, тоже Джон, был женат на дочери Мортимера, Матильде (1307-1345). Арундел в своё время захватил много владений Мортимера и его родственников, и поэтому не мог ждать пощады. Когда его 17 ноября доставили в Херефорд, Роджер Мортимер приказал немедленно казнить Арундела и двух его оруженосцев. Изабелла не возражала. Королева Изабелла не забывала и о Лондоне, куда она направила епископа Стратфорда, которого принц Эдуард 6 ноября назначил казначеем королевства. Стратфорд прибыл в Лондон 15 ноября, быстро навёл в городе порядок, а также провёл выборы нового мэра.

Вернёмся всё же к испанкам и посмотрим, что ещё любопытного может сообщить нам В.П. Боткин по этому вопросу: "Испанка как будто не знает о красоте своей; по глубокому чувству стыдливости она скорее скроет, нежели обнаружит красоту своих форм. Женщинам в Испании не оказывают тех в сущности пустых знаков приторной вежливости, какими осыпают женщин во французских обществах. Замечательно, что не так ещё далеко то время (лет 15), когда девушек здесь учили только читать, из опасения, чтоб они не писали любовных записок. Это я слышал от одной очень умной и пожилой дамы хорошего общества. Политические волнения ещё более уединили здесь женщину. В борьбе партий здесь женщина не принимает участия, а семейная жизнь, конечно, всего меньше может развить потребность образования". Так было в середине XIX века, но как замечают советские издатели книги Боткина, даже в семидесятых годах XX века по официальным данным в Испании неграмотных среди женщин было в два раза больше, чем среди мужчин. Не мог Василий Петрович в своих письмах обойти такой важный момент, как вечерние развлечения: "Вечера в домах редки. Есть два рода вечеров — tertulias: на одних танцуют под фортепиано, играют Герца и Черни, поют итальянские арии; вообще музыкальная сторона тертулий не блестяща. Испанские дамы, к которым так чудесно идёт их национальный костюм, в обществах все одеты в костюм французский — и почти всегда неудачно; испанских танцев не танцуют; фанданго и болеро (о качуче уже нечего и говорить) в обществах считаются неприличными, и я никак не мог упросить двух дочерей хозяйки дома, с которым я очень хорошо знаком, решиться протанцевать какой-нибудь испанский танец; они отговариваются от этого, как от вещи совершенно невозможной. Здесь танцуют вальс и контрданс. “Порядочное” общество здесь национальность предоставляет народу. Равным образом в этом обществе более говорят по-французски..." Анри Герц (1803-1888). Карл Черни (1791-1857). Но не только танцами занимается по вечерам испанское общество: "Я говорил о танцевальных вечерах, но для меня ещё интереснее здешние вседневные вечера, составленные из одних общих приятелей дома... На этих вечерах учтивость чрезвычайная, даже несколько церемонная, осведомления о здоровье всегда продолжительны и повторяются с одинаковою обстоятельностью каждый день; но, кроме некоторых этого рода формальностей, обращение очаровательно-фамильярно. Здесь дамы и девушки называют мужчин просто по именам: don Antonio, don Esteban; мужчины, с своей стороны, также пользуются этим обычаем: doña Dolores, doña Matilde... и этот обычай, по-видимому самый незначительный, придает разговорам и отношениям какой-то дружественный колорит, так что в испанском обществе тотчас чувствуешь себя свободным". Общественный характер носят воскресные танцы, которые начинаются при свете дня: "Только по воскресеньям, за королевским дворцом, внизу, под тенью каштанов, случаются танцы. Оркестр состоит из двух гитар и тамбурина, к ним танцующие присоединяют свои palillos (кастаньеты); один из гитаристов поёт, — здесь все танцы суть вместе и песни, — и бал идет с большою живостью. Меня особенно поражает в них ловкость и отличные манеры мужчин, их изящная вежливость с женщинами, это свобода без наглости, увлечение без всякой грубости. Больше всего танцуют bolero и jota aragonesa. Арагонская хота очень проста и более состоит в прыжках, нежели в движениях стана, которыми отличаются почти все испанские танцы, но она очень жива, весела и танцуется в восемь и больше пар". Разумеется, существовали тогда в Мадриде и дамы не слишком строгих правил, и Василий Петрович не мог их не заметить: "Здесь можно любоваться и на мадридских manólas; это здесь то же, что в Париже гризетки, Но manóla... увы!.. вытесняется французским влиянием: это тип уже исчезающий, но в высшей степени оригинальный, исполненный странного соединения прелести и буйной дикости, целомудренной красоты форм и откровенной наглости, происходящей не от разврата, а от стремительно вспыхивающих страстей, не знающих себе никакого предела, и на которые ни религия, ни общественные формы не имели никакого влияния. Это природа, во всей своей целости. Лица их почти все бледно-коричневые, взгляд больших чёрных глаз смелый и удалой, массивная коса, собранная в один огромный узел, слегка прикрыта мантильею, короткое платье, но вам лучше меня опишет манолу эта народная песня о маноле; жалею, что не могу здесь передать вам её увлекательной и живой мелодии:"Широкая бархатная кайма на перевязанной крестом мантилье, стан сильный, жест резкий, дивная икра, душа хищная, испанская ловкость... стоит целого мира моя манола! Как горит она, как хрустит, когда танцует хоту или фанданго; какая энергия в каждом взмахе, — и что за удивленье, как встряхивается у ней платье, при самом лёгком прыжке... стоит целого мира моя манола! Деликатно обута ножка, достойная царского ковра, и не знаю, что за прелесть в этом рубце, что на шее у ней... стоит целого мира моя манола!" Боткин посчитал услышанную популярную песню народной, но автор у неё всё-таки был – это Мануэль Бретон де лос Эррерос (1796-1873), известный испанский драматург и поэт. Боткин эту песню значительно сократил: у него вторая и третья строфы соответствуют пятой и шестой оригинала, остальные не воспроизведены. Академик Михаил Павлович Алексеев (1896-1981) считал, что отсутствующие строфы "рисуют манолу не в столь идеализированном виде, в каком она представлена русским путешественником... По существу же манола представлена с начала до конца в довольно вульгарном виде: именно такой она больше нравится своему возлюбленному". Теофиль Готье использовал эту песню при создании своей знаменитой “Сегидильи”: "Юбка, натянутая на бёдрах, Громадный гребень в шиньоне, Быстрая ножка и миленькая ступня, Огненные глаза, бледное лицо и белые зубы, Ну-ка! Вот Истинная манола". Уже и раньше, уважаемые читатели, вы могли обратить внимание на то, что Василий Петрович был явно неравнодушен к андалусийкам. Это подтверждают и его “Письма”, так как, выехав из Мадрида, Боткин до самой Андалусии на кастильских женщин никакого внимания не обращает. Но вот он покидает Кастилию и, о, чудо!: "В Андалузии женщины выходят из домов только по вечерам, с 8 и 9 часов; днём их видно очень мало; у всех, которые мне попадались, были в волосах сбоку свежие цветы. Какие тонкие черты, что за чудный очерк головы и лица, какая невыразимая живость физиономий! В манерах и движениях андалузянок есть какая-то ловкость, какая-то удалая грация... Это-то и называют испанцы своим непереводимым sal española (соль испанская). Я уже говорил об этом народном выражении, но и теперь всё-таки не умею определить его... Это не французская грация, не наивность и простодушие немецкие, не античное спокойствие красоты итальянской, не робкая и скучающая кокетливость русской девушки... Это в отношении внешности то же, что остроумие относительно ума. Разумеется, не все женщины отличаются этою sal española, но зато у всех увлекательно дерзкий взгляд и горячо-бледные лица". Ну, неравнодушен был Василий Петрович к брюнеткам, и его можно понять. Кстати, есть у меня один знакомый, который восхищается исключительно брюнетками. Он грезит об испанках, но на наших улицах это не самые частые гостьи, и говорит, что в нашей стране готов довольствоваться цыганками. Почему-то жительницы Средней Азии или Кавказа его не устраивают. Наверное, он сноб. Но я отвлёкся от Боткина. Андалусия находится на самом юге Испании, днём там очень жарко и только поздним вечером вместе с сильной росой приходит хоть какая-то прохлада: "И вся Севилья выходит “брать прохладу”". Вот тут-то и начинается пиршество для глаз: "Чёрные толпы женщин словно с какою-то жадностью высыпают на улицы. Шляпка не проникла ещё в Севилью; разнообразия костюмов нет: чёрная кружевная мантилья, чёрное шёлковое платье, чёрные волосы, чёрные глаза, и на этом чёрном фоне голые до плеч руки, открытая шея и сладострастно-гибкий стан просвечивают сквозь складки мантильи, прозрачными фестонами окружающей тонкую, нежную белизну лица или его смуглую, горячую бледность". Чуть ли не в экстаз впадает Боткин от цвета кожи андалузских женщин: "В Андалузии часто встречается у женщин особенный цвет кожи — бронзовый. Эти тёмные женщины (morenas) составляют здесь аристократию красоты; романсы и песни андалузские всегда предпочитают морену: и действительно, этот африканский колорит, лежащий на нежных, изящных чертах андалузского лица, придаёт ему какую-то особенную, дикую прелесть. У испанок румянца нет; матовая, прозрачная бледность — вот обыкновенный цвет их лица. Но южная испанка (андалузка) есть существо исключительное. Поэтическую особенность их породы уловил один Мурильо: в его картинах самые яркие, тяжёлые для глаз краски проникнуты воздушностью, и, мне кажется, эту дивную красоту своего колорита взял он с женщин своего родного города". Описав чудесную кожу андалусиек, Василий Петрович плавно переходит к их формам: "Эти чудные головки, которые, можно сказать, гнутся под густою массою своих волос, — самой изящной формы; как бедна и холодна кажется здесь эта условная, античная красота! Невыносимая яркость и блеск этих чёрных глаз смягчены обаятельною негою движений тела, дерзость и энергия взгляда — наивностью и безыскусственностью, которыми проникнуто всё существо южной испанки. И какая прозрачность в этих тонких и вместе твёрдых чертах! Рука самой ослепительной формы, и маленькая, узкая ножка, обутая в изящнейший башмачок, который едва охватывает пальцы. Вся гордость андалузки состоит в её ногах и руках, и потому они носят только полуперчатки à jour, чтоб виднее было тонкое изящество их рук. Походка их обыкновенно медленна, движения быстры, живы и вместе томны: эти крайности слиты в севильянках, как в опале цвета. Только смотря на этих женщин, понимаешь колорит Мурильо". Бартоломе Эстебан Мурильо (1617-1672). Телесная внешность, конечно, в Андалусии является чуть ли не верхом совершенства, но ведь эту внешность надо во что-то одевать: "Обыкновенный андалузский костюм стоит не менее 300 руб. ас[игнациями], и Бог знает откуда этот народ берёт деньги на щегольство. Женщины одеваются далеко не так изысканно, как мужчины: знатная дама и швея одинаково носят чёрное платье и мантилью, и душистый нард так же ярко белеется на чёрно-синих волосах швеи, как и на волосах маркизы; разница только в том, что кружевная мантилья иной маркизы стоит рублей 700, а мантилья швеи 50". И опять женские головки андалусиек не дают покоя нашему Василию Петровичу: "У женщин в живости разговора иногда мантилья спадает с головы; эти мурильовские головки с нардом или жасмином в великолепных волосах, освещённые луною, производят впечатление обаятельное; ночной запах цветов, особенно нарда, страшно раздражает нервы: надобно быть здесь среди этой жаркой ночи, освежаемой фонтаном, ходить между этими толпами золотисто-бледных женщин, одинаково одетых в чёрное, одинаково покрытых чёрными кружевными мантильями, видеть эту яркую живость физиономий, этот африканский блеск глаз, сверкающих из-за веера, наконец, дышать воздухом, напоённым нардом и жасмином из этих волос, — словом, надобно испытать одну такую ночь, чтоб понять всё очарование Севильи".

Правление св. Иштвана (Стефана) I Шаролт от притязаний Коппаня укрылась в Веспреме, отказавшись принять его предложение, а Дьюла-младший и Айтонь в этом конфликте сохраняли нейтралитет. Иштван отступил к Нитре и стал собирать силы для борьбы с Коппанём. Помощь Иштвану оказал новый баварский герцог Генрих IV (973-1024), более известный в истории как император Генрих II Святой (король Германии с 1002, император с 1014). Коппань собирал своих сторонников по всей Венгрии среди приверженцев традиционных обычаев и древних богов; он собирался прекратить христианизацию страны и выслать из неё всех миссионеров, как католиков, так и православных. Войска противников сошлись в 998 году возле Веспрема, который всё ещё осаждал Коппань в надежде захватить Шаролт. Войско Коппаня было организовано по традиционной дружинной схеме и состояло из отрядов лёгкой кавалерии, тогда как ядро армии Иштвана составляла тяжеловооружённая рыцарская конница, состоявшая в основном из немцев. В упорном сражении армия Иштвана одержала победу, а князя Коппаня сразил некий швабский рыцарь по имени Вецелин. Труп Коппаня Иштван приказал четвертовать, и его части были развешаны на стенах Дьёра, Веспрема, Секешфехервара и Дьюлафехервара (теперь Алба-Юлия в Румынии) для устрашения противников нового правителя и новой религии. Иштван понимал, что мятежи против его власти ещё будут, и они будут постоянно возникать в государстве венгров до тех пор, пока не будут изжиты основы родоплеменного строя. Надо было создать государство, взяв за основу устройство близлежащих европейских стран, в которых было централизованное управление, осуществляемое христианским королём. Иштван тоже стремился стать христианским королём, он стремился получить корону из рук папы, и начал активно внедрять христианство в души своих подданных. В 1000 году было образовано первое в Венгрии архиепископство с центром в Эстергоме, а первым архиепископом стал бенедиктинец Домокош (954-1002). Одновременно успешно шли переговоры о коронации Иштвана. Вскоре папа Сильвестр II (946-1003, папа с 999) прислал в Венгрию своего легата Астрика (известен и как Анастасий Калочский) со старинной короной, которая по преданию принадлежала самому Аттиле. Астрик хорошо ориентировался в венгерских делах, так как он раньше крестил Иштвана, а по преданию – и его мать, что, впрочем, маловероятно. На Рождество 1000 года, то есть 25 декабря, состоялась торжественная церемония, во время которой Иштван был провозглашён апостолическим королём Венгрии. Такой титул он получил в знак признания своих заслуг в деле распространения христианства в стране. Так как он получил корону из рук самого папы, то это делало короля Иштвана (Стефана) независимым от других земных владык, в первую очередь от германского императора. Апостолический король Венгрии обладал уникальными для Западной Европы правами в отношении церковных дел: король мог как учреждать новые епархии в своей стране и на вновь завоёванных землях, так и упразднять старые; король являлся собственником всех церковных земель в Венгрии; король мог назначать прелатов всех категорий, которые были правомочны исполнять свои обязанности даже без утверждения папой; в распоряжение короля поступали доходы всех вакантных епархий, а в случае необходимости он мог секвестрировать все церковные доходы. Во время торжественных церемоний перед королём несли большой крест, который символизировал административную власть Апостолического Величества над священниками и церквями. После этого христианизация Венгрии пошла ещё быстрее. В Калоче Иштван организовал второе по значению после Эстергома епископство, во главе которого был поставлен Астерик. В довольно короткое время по всей стране было создано до десяти епископств – в Риме довольно потирали руки. Для населения Венгрии введение христианства означало переход к новым, необычным, нормам наследования власти и имущества, новым нормам отношений. Если Гёза ещё считался лишь первым среди прочих князей, то Иштван уже, как король, требовал беспрекословного подчинения от своих подданных. Не всем в стране были по душе новый бог и подобные нововведения, и недовольные приверженцы старых богов стали стекаться во владения Айтоня и Дьюлы-младшего, однако они пока не выступали против Иштвана с оружием в руках, а довольствовались полнотой власти на своих землях. Долго такое положение не могло продолжаться. Новое серьёзное столкновение с оппозицией произошло в 1003 года, когда правитель Трансильвании Дьюла-младший воспротивился созданию епископства в его владениях с центром Альба Юлия. Ведь сам Дьюла-младший и многие из его подданных были крещены по православному обряду и воспротивились насильственной христианизации по западному образцу. Этот очаг сопротивления королевской власти был на удивление легко подавлен, так как стоило только королю Иштвану I со своей армией появиться в Трансильвании, как Дьюла-младший заявил о своей покорности королевской власти и согласился на все продиктованные королём условия. Возможно, он вспомнил, как Иштван I повесил на стене его резиденции четверть тела Коппаня, или просто трезво оценил свои силы. В более поздних источниках говорится о кровопролитном сражении между королевской армией и силами трансильванцев, о пленении Дьюлы-младшего, и о том, что он окончил свою жизнь в тюрьме вместе со своими двумя сыновьями. В “Иллюстрированной Венгерской хронике” есть даже рисунок с изображением сцены пленения князя Дьюлы-младшего, созданный в середине XIII века. Однако ничего этого не было. Просто Дьюла-младший подчинился воле Иштвана I и был крещён в Эстергоме по католическому обряду вместе со своими сыновьями. Существуют свидетельства того, что Дьюла-младший позднее помогал Иштвану I во время борьбы с Айтонем (ведь Айтонь был в союзе с Иштваном I, когда тот двинулся в Трансильванию), а также во время походов против внешних врагов. Сыновья Дьюлы-младшего упоминаются в венгерской истории несколько позже. Пока же некоторое время у Иштвана заняла Трансильвания, в которой требовалось внедрить католичество, как среди православных, так и среди язычников. На территории Венгрии у Иштвана I оставался ещё один очень серьёзный соперник, князь Айтонь, который или принял крещение от византийских миссионеров, или сам ездил в Константинополь. Айтонь не выступал с оружием в руках против короля, но он оставался символом неподчинения королевской власти, так как изгонял из своих владений католических миссионеров. Кроме того, Айтонь контролировал торговлю солью, основной поток которой поступал по реке Мареш, лежавшей в его владениях. Но сразу же выступить против Айтоня король не решился, так как следовало призвать к порядку некоторых правителей других земель, хоть и менее могущественных, чем Айтонь, но достаточно влиятельных. Обстановка на внешних границах также располагала к наведению порядка в стране. Ведь папа и император благосклонно относились к любым действиям нового христианского короля внутри своей страны. Чехам было не до Венгрии: на них давили и немцы, и поляки. Болеслав I Храбрый, хоть и захватил часть земель на территории современной Словакии, которые венгры рассматривали как свои, больше был занят борьбой с Империей. Со стороны русских земель Иштван I подстраховался тем, что женил своего родственника (двоюродного брата?) Ласло Сара по прозвищу “Лысый” на одной из дочерей князя Владимира Святославича по имени Премыслава. Так как в это время Византия активно боролась с Болгарией, то и с этой стороны он не ожидал особой опасности. Иштван I неумолимо насаждал христианство в Венгрии, действуя то силой, то демонстрацией силы, то дипломатическим путём. Язычников, которых ещё много оставалось на юге страны, он в 1008 году обратил в христианство силой, а хазарское племя каваров, осевшее в районе Матры, приняло христианство в том же году без особых проблем. Более того, Шамуэль Аба, отец будущего короля, получил в жёны одну из родственниц Иштвана I и был назначен им на должность палатина Венгрии – вторую по значению должность в государстве. Оставался только Айтонь, который мог воспользоваться поддержкой византийского императора, так как был крещён по греческому обряду. Пришлось Иштвану I искать пути сближения с Константинополем. Тот факт, что родная сестра Иштвана I была женой венецианского дожа, делал его потенциальным союзником императора Василия II (958-1025, император с 976), получившего прозвище Болгаробойца. Иштван I блестяще воспользовался представившимся случаем, когда в 1014 году во время похода Василия II на Болгарию, он тоже напал на это царство и разбил одного из болгарских князей. Это позволило венгерскому королю заключить военно-политический союз с Византией, что выразилось в помолвке принца Имре (1007-1031) с одной из византийских принцесс, а также в участии венгерских войск в осаде и взятии болгарской столицы Охрид в 1015 году. Мы точно не знаем, по какой причине не состоялся брак принца Имре, но теперь в глазах императора позиции Иштвана I стали едва ли не лучше положения князя Айтоня.