Yorik

Асаро мудмен (англ. Люди с реки Асаро, покрытые грязью) — папуасский народ из города Горока, провинция Истерн-Хайлендс

Мережковский В двадцатых годах и начале тридцатых гостиная Мережковских была местом встречи всего русского зарубежного литературного мира. Причём молодых писателей там предпочитали маститым. Мережковский не был в первую очередь писателем, оригинальным мыслителем, он утверждал себя, главным образом, как актёр , может быть, гениальный актёр... Стоило кому-нибудь взять чистую ноту, и Мережковский сразу подхватывал. Пригибаясь к земле, точно стремясь стать на четвереньки, ударяя маленьким кулачком по воздуху над самым столом, он начинал размазывать чужую мысль, смачно картавя, играя голосом, убеждённый и убедительный, как первый любовник на сцене. Коронная роль его – это, разумеется, роль жреца или пророка. Поводом к его очередному вдохновенному выступлению могла послужить передовица Милюкова, убийство в Halles, цитата Розанова-Гоголя... Мережковскому все равно... Чуял издалека острую, кровоточащую, живую тему и бросался на неё, как акула, привлекаемая запахом или конвульсиями раненой жертвы. Из этой чужой мысли извлекал Дмитрий Сергеевич всё возможное и даже невозможное, обгладывал, обсасывал её косточки и торжествующе подводил блестящий итог-синтез: мастерство вапира! (Он и был похож на упыря, питающегося по ночам кровью младенцев.) Проведя длинную жизнь за письменным столом, Мережковский был на редкость несамостоятелен в своём религиозно-философском сочинительстве. Популяризатор? Плагиатор? Журналист с хлестким пером?.. Возможно. Но главным образом, гениальный актёр, вдохновляемый чужим текстом... и аплодисментами. И как он произносил свой монолог!.. По старой школе, играя "нутром", не всегда выучив роль и неся отсебятину, - но какую проникновенную, слезу вышибающую отсебятину! Мережковского несли "таинственные" силы, и он походил на отчаянно удалого наездника... Хотя порою неясно было, по чьей инициативе происходит эта бравая вольтижировка: джигит ли такой храбрый или конь с норовом? Собирались у Мережковских пополудни, в воскресенье, рассаживались за длинным столом в узкой столовой. Злобин, злой дух дома Мережкоских, подавал чай. Звонили, Злобин отворял дверь. Разговор чаще велся не общий. Но вдруг Дмитрий Сергеевич услышит кем-то произнесённую фразу о Христе, Андрее Белом или о лунных героях Пруста... и сразу набросится, точно хищная птица на падаль. Начнёт когтить новое имя или новую тему, раскачиваясь, постукивая кулачком по воздуху и постепенно вдохновляясь, раскаляясь, импровизируя, убеждая самого себя. Закончит блестящим парадоксом: под занавес, нарядно картавя. Однажды дама правых взглядов сообщила Мережковскому, что встретила Керенского в русской лавчонке, где тот выбирал груши. Она вопила: "Подумайте, Керенский! И ещё смеет покупать груши!" В другой раз обсуждалась тема очередного вечера "Зелёной лампы". Мережковский с обычным блеском сформулировал её так: "Скверный анекдот с народом Богоносцем..." Узнав о предстоящей теме вечера, объединились почти все: правые и эсеры, либералы и народники. Та же правая дама возмущалась: "Мы придём и забросаем вас тухлыми овощами. А может быть, и стрелять начнём". Из трусости пришлось уступить "общественному" мнению. Из старших у Мережковских бывали Керенский, Цетлин, Алданов и Бунин. Присутствие Керенского всегда создавало в гостиной праздничную атмосферу, но стоило ему заговорить, как его несло, но неизвестно куда и на небольшой глубине. Создавалось впечатление, что он попросту неумён. Как случилось, что его выпустили "уговаривать" солдатскую или мужицкую Русь, оставалось загадкой. Возможно, это объяснялось глупостью или недогадливостью целой эпохи. Мережковский был в своё время дружен с такими выдающимися революционерами, как Савинков. Считалось, что он борется с большевиками, но во время нэпа Мережковский вел переговоры об издании своего собрания сочинений в Москве.

Празднования появления наследника. Личность Анны Леопольдовны Необходимо сказать, что рождение Ивана Антоновича праздновалось при дворе особенно торжественно, и это празднование продолжалось несколько дней. В книге записей о придворных торжествах под 12 августа написано: "По полудни, в начале 5 часа, по данному сигналу имелась поздравительная пальба с обеих крепостей, а во время той пальбы знатнейшие и придворные обоего пола особы съезжались ко двору в покои государыни принцессы с поздравлением". На следующий день все знатные особы должны были опять прибыть во дворец, "ибо Ея Императорское Величество соизволит принять с оною Богом дарованною радостью поздравление". Оповещение с подобным приглашением было разослано и ко всем иностранным посланникам. Во всех присутственных местах в этот день заседаний не было “для нынешней всенародной радости”. 13 же августа поздравления приносили и принцу Антону, отцу новорожденного. В Воскресенье 17 августа в церкви св. апостолов Петра и Павла совершено было “публичное молебствие”, в собрании Правительствующего Синода, Сената, генералитета, высоких министров и прочих знатнейших персон, с прочтением манифеста, при чём произведена была пальба из пушек с крепости и Адмиралтейства. Манифест о провозглашении Ивана Антоновича Великим князем и наследником российского престола был объявлен 8 октября 1740 года в Петропавловском соборе, после чего прошёл торжественный молебен. Анна Леопольдовна с этого времени стала величаться Великой княгиней. Согласно другим источникам, величаться Великой княгиней она стала с 1733 года. После смерти императрицы Анны Иоанновны 17 октября 1740 года Иван III Антонович был в тот же день провозглашён Императором и Самодержцем Всероссийским, а регентом при ребёнке-императоре согласно воле умершей императрицы стал герцог Курляндский, Эрнст Иоганн Бирон (1690-1772). Бирон пробыл регентом всего 22 дня, но своим высокомерием сумел так восстановить всех против себя, что был арестован фельдмаршалом Минихом (с ведома и согласия Анны Леопольдовны) и отправлен новой Правительницей, которой стала теперь Анна Леопольдовна, в ссылку. [Христофор Антонович Миних (Бурхард Кристоф, 1683-1767) – генерал-фельдмаршал.] Что представляла собой Анна Леопольдовна в 1740 году, когда ей было всего 22 года? Молодая доброжелательная женщина, у которой не было никакого опыта государственного управления, и которая всегда была в стороне от дворцовых интриг, стала игрушкой в руках опытных царедворцев. Через некоторое время по наветам графа Андрея Ивановича Остермана (1687-1747) и некоторых других сановников она отправила фельдмаршала Миниха, доставившего ей правление, в отставку. Поэтому не стоит удивляться тому, что обиженный фельдмаршал оставил совсем нелицеприятное описание правительницы Анны Леопольдовны: "Характер принцессы раскрылся вполне после того, как она стала Великой княгиней и Правительницей. По природе своей она 6ьrлa ленива и никогда не появлялась в Кабинете; когда я приходил к ней утром с бумагами, составленными в Kа6инeтe или теми, которые требовали какой-либо резолюции, она, чувствуя свою неспoсo6нoсть, часто мне говорила:"Я хотела бы, чтобы мой сын был в таком возрасте, когда мог 6ы царствовать сам". Я ей всегда отвечал, что, 6удучи величайшей государыней в Европе, ей достаточно лишь сказать мне, если она чего-либо желает, и всё исполнится, не доставив ей ни малейшего 6eспoкoйствa. Она была от природы неряшлива, повязывала голову 6eлым платком, идучи к обедне, не носила фижм и в таком виде появлялась пy6личнo за столом и после полудня за игрой в карты с избранными ею партнёрами, которыми были принц её супруг, граф Линар, министр польского короля и фаворит Великой княгини, маркиз де Ботта, министр Венского двора, её доверенное лицо, оба враги прусского короля, господин Финч, английский посланник, и мой 6paт [Христиан Вильгельм фон Миних (1688-1768) – начальник монетной канцелярии 1740-1741; обер-гофмейстер 1742-1760]; другие иностранные посланники и придворные сановники никогда не допускались к этим партиям, которые собирались в апартаментах фрейлины Юлии Менгден, наперсницы Великой Княгини, и в то же время графа Линара, которому Великая княгиня собственноручно пожаловала орден св. Андрея, при этом наградила его поцелуем, находясь ещё в постели, хотя и была совершенно здорова. Она не ладила с принцем своим супругом и спала отдельно от него; когда же утром он хотел войти к ней, то обычно находил двери запертыми. Она часто имела свидания в Третьем дворцовом саду со своим фаворитом графом Линаром, куда отправлялась всегда в сопровождении фрейлины Юлии, принимавшей там минеральные воды, и когда принц Брауншвейгский хотел войти в этот же сад, он находил ворота запертыми, а часовые имели приказ никого туда не пускать. Поскольку граф Линар жил у входа в этот сад в доме Румянцева, Великая княгиня приказала выстроить поблизости загородный дом, ныне Летний дворец. Летом она приказывала ставить своё ложе на балкон Зимнего дворца со стороны реки; и хотя при этом ставились ширмы, чтобы скрыть кровать, однако со второго этажа домов соседних с дворцом можно было всё видеть".Карл Мориц Линар (1702-1768) – граф, посланник Саксонии в России. Антонио Отто Ботта д’Адорно (1688-1774) – маркиз, австрийский посланник в России. Эдвард Финч (1697-1771) – чрезвычайный посол Англии в России. Юлиана Магнусовна Менгден (1719-1787) – камер-фрейлина Анны Леопольдовны. В отличие от последующих историков и интерпретаторов фельдмаршал Миних ничего не говорит о необразованности Анны Леопольдовны, а лишь упирает на её неспособность заниматься важными государственными делами. Стоит отметить, что мемуары фельдмаршала Миниха заканчиваются восхвалением Екатерины II, вот ещё и поэтому автор воспоминаний постарался оставить негативное впечатление обо всём отстранённом от власти Брауншвейгском семействе. Как это ни странно, но сын фельдмаршала граф Сергей Христофорович Миних (Иоганн Эрнст, 1707-1788) рисует совсем другой портрет правительницы Анны Леопольдовны: "Прежде чем я приступлю к прочим происшествиям краткого правления сей принцессы, намерен я немногими словами описать личные её качества. Она сопрягала с многим остроумием благородное и добродетельное сердце. Поступки её были откровенны и чистосердечны, и ничто не было для неё несноснее, как толь необходимое при дворе притворство и принуждение, почему и произошло, что люди, приобыкшие в прошлое правление к грубейшим ласкательствам, несправедливо почитали её надменною и якобы всех презирающею. Под видом внешней холодности была она внутренно снисходительна и чистосердечна. Принуждённая жизнь, которую она вела от двенадцати лет своего возраста даже до кончины императрицы Анны Иоанновны (поелику тогда кроме торжественных дней никто посторонний к ней входить не смел, и за всеми её поступками строго присматривали), влияла в неё такой вкус к уединению, что она всегда с неудовольствием наряжалась, когда во время её регентства надлежало ей принимать и появляться в публике. Приятнейшие часы для неё были те, когда она в уединении и в избраннейшей и малочисленной беседе проводила, и тут бывала она сколько вольна в обхождении столько и весела в обращении. Дела слушать и решать не скучала она ни в какое время, и дабы бедные люди способнее могли о нуждах своих ей представлять, назначен был один день в неделю, в который дозволялось каждому прошение своё подавать во дворце кабинетскому секретарю. Она знала ценить истинные достоинства и за оказанные заслуги награждала богато и доброхотно. Великодушие её и скромность произвели, что она вовсе не была недоверчива, и многих основательных требовалось доводов, пока она поверит какому-либо, впрочем, и несомненному, обвинению. Для снискания её благоволения нужна была больше откровенность нежели другие совершенства. В законе своём она была усердна, но от всякого суеверия изъята. Обращение её было большею частью с иностранными, так что некоторые из чужестранных министров каждодневно в приватные её беседы приглашались ко двору. Хотя она привезена в Россию на втором году возраста своего, однако пособием окружавших её иностранцев знала немецкий язык совершенно. По-французски разумела она лучше, чем говорила. До чтения книг она была великая охотница, много читала на обоих упомянутых языках и отменный вкус имела к драматическому стихотворству. Она мне часто говаривала, что нет для неё ничего приятнее, как те места, где описывается несчастная и пленная принцесса, говорящая с благородной гордостью. Она почитала много людей с так называемым счастливым лиц расположением, и судила большей частью по лицу о душевных качествах человека. К домашним служителям своим была она снисходительна и благотворна. Я с моей стороны имею причину как за многие излиянные на меня милости, так и за дружественное обхождение, которым она меня удостаивала, почитать память её во всю жизнь мою с величайшей признательностью. Что касается до внешнего её вида: роста она была среднего, собою статна и волосы имела тёмноцветные, а лиценачертание хотя и нерегулярно пригожее, однако приятное и благородное. В одежде была она великолепна и с хорошим вкусом. В уборке волос никогда моде не следовала, но собственному изобретению, отчего большею частью убиралась не к лицу". Складывается такое впечатление, что сын фельдмаршала Миниха описывает совсем другую женщину. Ну, про Правительницу, наверно, хватит, тем более что все описания личности Анны Леопольдовны восходят к свидетельству одного из Минихов, но чаще почему-то склоняются к показаниям фельдмаршала. Идём дальше.