Yorik

Сила духа г-жи де Шатобриан Король Франциск I в 1526 году в Бордо познакомился с фрейлиной своей матери мадемуазель Анной де Писселиё (1508-1580) [в 1536 году она вышла замуж за Жана де Бросса, а в 1537 году стала герцогиней д’Этамп], одной из красивейших женщин того времени, сделал ее своей любовницей и оставил госпожу де Шатобриан. Вскоре Анна потребовала от короля, чтобы г-жа де Шатобриан вернула королю все подарки, которые тот ей делал. Но ее интересовали главным образом не камни и золото, а искусно сделанные девизы на украшениях. Король согласился и послал нарочного к своей прежней любовнице с просьбой о возвращении своих подарков. Г-жа де Шатобриан сказалась больной и просила передать королю, что все вернет через три дня. За это время она с помощью знакомого ювелира вынула все камни из оправ, а золото тот переплавил в слитки, так что все девизы погибли. Через три дня королю передали камни и золотые слитки, а еще г-жа де Шатобриан просила передать королю следующее: "Я возвращаю все без остатка в золотых слитках. Что до надписей, то они так ясно выгравированы в моей памяти и так дороги мне, что я не могу никому позволить пользоваться ими и получать от них то наслаждение, которое они доставляют мне самой". Получив все это, король сказал: "Верните ей все. Я сделал это не ради золота, - ибо отдал бы ей его вдвойне, - но из любви к девизам. А поскольку она их погубила, золота я не хочу, и отсылаю обратно. В сем поступке она явила более силы духа и храбрости, нежели можно ожидать от женщины". Туда за орденом не полезу! Как я только что писал выше, Жан де Броссе, герцог д’Этамп (1504-1564), военачальник короля Франциска I, был в 1536 году принужден королем взять в жены его любовницу Анну де Песселиё (1508-1580). Король отблагодарил его различными милостями, среди которых было и награждение очень редким рыцарским орденом св. Михаила, который был в 1469 году учрежден королем Людовиком XI и число награжденных которым не должно было превышать 36 человек. Однажды де Броссе, желая возвыситься над господином де Шатеньере, сказал ему: "Вам, вероятно, хотелось бы носить на шее такой же орден?" Тот не полез за словом в карман: "По мне, лучше сдохнуть, чем лазить за орденами в ту узкую щель, в которую вы пролезли". Де Броссе не нашел, что ответить на этот выпад. Тайна вклада Одна знатная дама забеременела от короля Франциска I и добилась от него обещания, что если родится сын, то король положит на его имя в банк сумму, достаточную для его содержания. Родился мальчик, которого назвали Николя де Тутвиль, впоследствии сеньор де Вильконен. Король положил на имя сына в банк 200 тысяч экю, которые давали неплохие проценты, так что ребенок рос не в бедности. Когда юноша достиг совершеннолетия и стал придворным, он стал владельцем очень неплохого состояния. Вот так женщина позаботилась об устройстве дел своего ребенка. Никто не знал источника его богатства, и тайна его матери так и осталась бы с ней и в могиле, но в 1567 г. де Вильконен внезапно умер в Константинополе, и все его состояние как бастарда, не имеющего детей, было передано маршалу де Рецу (не путать с кардиналом де Рецом, который жил позже). На самом деле его звали Альбер де Гонди, маркиз де Бель-Иль, но в 1565 г. он женился на Клод-Катрин де Клермон, баронессе де Рец, и получил титул герцога де Реца. Маршал де Рец обыскал несколько банков и нашел как деньги, так и обязательства короля Франциска I. Маршал был так поражен этой давней тайной, что не пожелал вступать во владение этим наследством. Он назначил официальным наследником де Вильконена господина Шарля де Телиньи, фанатичного гугенота, погибшего вовремя Варфоломеевской ночи в 1572 г. Перчатка для де Лоржа Однажды король Франциск I вместе со своими придворными наслаждался стравливанием львов. Вдруг в самый разгар травли любовница капитана шотландских гвардейцев Жоржа де Лоржа (1482-1562) бросила в львиный ров свою перчатку и попросила его достать оттуда эту перчатку, если он любит ее так крепко, как говорит. Де Лорж невозмутимо обмотал левую руку плащом, взял в правую руку свою шпагу и спустился ко львам. Разъяренные звери только рычали на смельчака, но не осмелились на него напасть. Де Лорж подобрал перчатку и под одобрительные крики и аплодисменты зрителей вернулся к своей даме и вручил ей перчатку. Дама этим поступком хотела всем показать, насколько велика ее власть над своим возлюбленным, но просчиталась, ибо с тех пор господин де Лорж перестал с ней встречаться. Некоторые даже утверждали, что он швырнул перчатку ей в лицо, но это уже явное преувеличение. Не посягай на честь дам! Про короля Франциска I рассказывают, что однажды во время Великого поста в Медоне ему прислуживал некий де Бризамбур. Подавал он как-то по своим обязанностям королю жареное мясо (это в Великий пост!), а тот остатки своего блюда велел послать неким дамам из своей маленькой свиты. Этот де Бризамбур потом стал рассказывать своим приятелям, что указанные дамы не постеснялись съесть в Великий пост жареное мясо (королю можно?) и назвал их ненасытными обжорами. Дамы узнали об этом и пожаловались королю, который рассвирепел и велел немедленно повесить нахала, невзирая на его дворянство. К своему счастью де Бризамбур услышал о королевском приказе и успел сбежать. Говорят, что тогда же Франциск I объявил о том, что каждый, посягнувший на достоинство дамы, будет повешен без всяких проволочек.

Казнь Деспенсеров. Созыв Парламента Тем временем барон Томас Уэйк вёз Деспенсера и Бэлдока в Херефорд. Уэйк не очень спешил, а по дороге придумывал различные унижения для Хьюго Деспенсера. Как пишет хронист: "Уэйк велел привязать сэра Хьюго к самой жалкой и дряхлой кляче, какую удалось найти, притом поверх одежд на него накинули табар [короткий плащ] с вышитыми на нём его гербами, и так его везли всю дорогу, выставив на всеобщее посмешище. И во всех городах, какие они проезжали, их приезд возвещали трубы и кимвалы, что ещё усугубляло издевательства, пока они не достигли славного города Xeрефорда". 20 ноября Деспенсера с Бэлдоком, наконец, доставили в Херефорд, с издевательствами в клетке протащили через весь город и передали королеве Изабелле, которая, как и обещала, выплатила за пленников 2000 фунтов стерлингов. Бэлдока передали под присмотр епископу Орлетону, который в тот же день отправился в Монмут, чтобы забрать у Эдуарда II Большую Государственную Печать. Печать была необходима Изабелле, чтобы придать вид законности своим действиям. Первоначально Изабелла собиралась судить Хьюго Деспенсера-младшего в Лондоне, чтобы добиться максимального эффекта на жителей страны, но пленник понимал, что его ждёт, и с самого момента пленения отказывался от еды и питься, надеясь быстро уморить себя голодом и жаждой. Вскоре он так ослабел, что везти его в Лондон оказалось невозможно – он мог умереть в пути и избежать заслуженной кары. Тогда Деспенсера-младшего решили судить здесь же, в Херефорде, где 24 ноября 1326 года и состоялся показательный процесс. Судили Деспенсера-младшего те же люди, которые осудили и его отца. Защищаться ему также было запрещено. Уильям Трассел зачитал длинный список преступлений обвиняемого, но в явном виде о гомосексуальной связи Деспенсера с королём не было сказано ни слова; так, намёками, говорилось о разрушительном влиянии Деспенсера на брак между Эдуардом II и Изабеллой. Деспенсер молча слушал, не пытаясь вставить хоть словечко в своё оправдание. Выслушав длиннющий список преступлений Деспенсера, лорды королевства единогласно приговорили его к смертной казни за измену. Его должны были повесить, четвертовать и отрубить голову, а потом сжечь внутренности предателя. Ничего личного, обычный приговор высокопоставленным изменникам в то время. Казнь состоялась на рыночной площади Херефорда в день суда, но в дополнение к обычной процедуре казни Деспенсера ещё и кастрировали, за гомосексуальную связь с королём; отрезанный член бросили в костёр. Голову Деспенсера отправили в Лондон, а четыре части тела разослали по четырём крупнейшим городам страны. После казни во дворце состоялся праздничный ужин. Родственники Деспенсеров практически не пострадали. Только Элинор де Клер, вдова Деспенсера-младшего, провела два года в Тауэре (в достаточно комфортных условиях), но потом ей были возвращены все её владения. Их дети не пострадали, а два сына Деспенсера-младшего заняли довольно высокое положение в стране при Эдуарде III. Следует отметить, что государственный переворот Изабелла с Мортимером совершили почти бескровно: было казнено всего шесть человек, да Стэплдон погиб во время беспорядков в Сити. Многие видные сторонники Деспенсеров вообще не пострадали. Восставшие даже разграбили и разорили только владения Деспенсера-младшего и имущество ближайших его друзей; немного пострадали земли других Деспенсеров, но и только. 26 ноября епископ Орлетон доставил Большую Печать в Херефорд и вручил Изабелле. С этого дня Изабелла начала править официально, но для придания законного вида своей деятельности, она издавала указы от имени короля и помечала их замком Кенилворт, где обычно находилась канцелярия Эдуарда II. Огромной властью начал пользоваться с этого времени и Роджер Мортимер, хотя он официально и не занимал никакой государственной должности; все важные решения принимались Изабеллой с его подачи во время их неофициальных встреч. 27 ноября комендантом Кенилворта был назначен Генри Ланкастер; туда же вскоре был переведён Эдуард II, которому предоставили в замке роскошную обстановку под внушительной охраной. Ланкастер всё время был очень почтителен и вежлив с пленённым королём, которому доставлялись изысканные кушанья и отборные вина. Однако долго такое положение не могло продолжаться, и надо было как-то устранить Эдуарда II, желательно, законными мерами, или такими, которые можно было представить как законные, но подобных прецедентов в истории Англии ещё не было. Жизнь заставляла Изабеллу искать новые пути и торопиться, так как сторонники Эдуарда II могли опомниться и попытаться освободить короля из плена. 27 ноября королева Изабелла вместе с принцем Эдуардом и Роджером Мортимером покинула Херефорд и двинулась в сторону Лондона. Изабелла разрешила многим лицам из своей свиты покинуть её и вернуться в свои поместья, но с обязательным условием прибыть в Лондон к Рождеству. 30 ноября епископ Эйрмин был назначен канцлером королевства, а Изабелла, принц Эдуард и тот же Эйрмин официально были назначены хранителями Большой Государственной Печати на срок до 20 января. С этого же времени королева Изабелла начала активно возвращать себе имущества, отнятые у неё Деспенсерами и Эдуардом II. Она конфисковала сокровища Деспенсера-младшего в Тауэре, присвоила имущество Арундела и т.п. 3 декабря был объявлено о созыве парламента с 7 января 1327 года, чтобы “обсудить дела с королём, если он будет присутствовать, или же с королевой, его супругой, и сыном короля, хранителем государства”. 4 декабря голову Деспенсера-младшего поместили на Лондонском мосту; одновременно королева Изабелла велела отыскать тело епископа Стэплдона и похоронить его в Эксетере с положенными его сану почестями. С 6 декабря королева начала вознаграждать наёмников из Эно за их службу, компенсировать их расходы и готовить им корабли для возвращения на родину. Все лошади наёмников были выкуплены по справедливой цене. Только Жана д’Эно удалось уговорить остаться ещё на некоторое время в Англии, а все остальные наёмники вернулись на Континент, чтобы встретить Рождество в кругу семьи. Первую половину декабря королева Изабелла посвятила различным вопросам государственного управления и наведению порядка в Лондоне, а потом собралась и вместе с принцем Эдуардом 21 декабря обосновалась в Уоллингфорде, что в 75 км от Лондона. Здесь она впервые за долгие годы оказалась в обществе всех своих детей. Вскоре в Уоллингфорд начали прибывать самые знатные лица со всего королевства и прелаты; прибыл туда и архиепископ Рейнольдс, которого Изабелла великодушно простила. Для всех собравшихся был устроен пышный рождественский праздник, возвещавший начало новых времён в стране. Праздники – это, конечно, здорово, но над королевой Изабеллой как Дамоклов меч висел вопрос – что же делать с Эдуардом II? Для решения этой щекотливой проблемы был созван совет, на котором присутствовали Рейнольдс и другие епископы, Генри Ланкастер, Жан д’Эно, графы Ричмонд и Кент, бароны Бомонт и Малтреверс, и несколько других знатных лиц. Роджер Мортимер на этом королевском совете благоразумно не присутствовал. К неудовольствию прелатов, остальные члены совета решили, что Изабелле не следует воссоединяться со своим супругом, так как тот раньше угрожал убить свою жену. Времена были ещё почти патриархальные, так что никаких законных процедур для низложения короля, а тем более, его [помазанника Божия!] казни не существовало. Не было ещё и подобных прецедентов. Следовало каким-то образом низложить короля, а потом содержать его в надёжной тюрьме до самой его смерти. Но ведь нельзя же обвинить короля в измене самому себе – следовало придумать что-нибудь другое. Кроме того, заключённый в темницу король мог быть желанной целью для авантюристов, вознамерившихся восстановить короля на престоле и тем возвысить и прославить себя. Ни к какому определённому решению совет пока не пришёл, и его члены продолжали работать над поставленными вопросами. Тем временем приближалась назначенная на 7 января 1327 года сессия Парламента, и Изабелла с принцем Эдуардом 4 января переместились в Вестминстер. Времени оставалось мало, и всех волновал вопрос о том, насколько законным будет Парламент, заседающий в отсутствие короля? Епископы Стратфорд и Бергерш пытались уговорить короля предстать перед Парламентом и добровольно отречься от престола в пользу сына, но Эдуард II в резкой форме отказался от этого предложения “изменников”. 7 января начались заседания Парламента, который при отсутствующем короле занимался разбором различных прошений и прочих текущих дел. 12 января вторая миссия епископов вернулась в Лондон опять с отказом короля появиться перед Парламентом, однако это не остановило советников королевы, которые уже придумали, как низложить Эдуарда II. Решено было начать с Лондона. Утром 13 января лорд-мэр Лондона разослал письма представителям трёх сословий с просьбой прибыть в Ратушу, чтобы клятвенно поддержать дело королевы Изабеллы и принца Эдуарда, а также низложить Эдуарда II за неоднократные нарушения коронационной присяги и высказаться за коронацию принца Эдуарда. Во второй половине дня в Ратуше собралась внушительная толпа горожан, знати и прелатов. Все торжественно поклялись до своей смерти поддерживать дело королевы и принца Эдуарда, избавить государство от власти фаворитов короля и других временщиков, соблюдать Ордонансы 1311 года и охранять свободы города. Архиепископ Рейнольдс по такому поводу выставил горожанам пятьдесят бочонков вина. Вскоре в Вестминстер Холле снова собрался Парламент в присутствии королевы Изабеллы, всё ещё одетой в чёрное вдовье платье. Роджер Мортимер от имени всех лордов изложил причины, по которым следует низложить Эдуарда II, но добавил, что это возможно лишь при согласии всего народа Англии.

Удивительной показалась Боткину та непринуждённость, с которой в Севилье общаются между собой мужчины и женщины в общественных местах: "На alameda [центральная аллея] не слышно слов señor и señora, а только doña Dolores, don Fernando; doña Angeles, don Luis; здесь ещё более чем в средней Испании, следуют обычаю звать друг друга по именам. Подумаешь, что находишься на каком-нибудь семейном празднике. А как вам покажется следующий обычай: на alameda можно заговорить с своим соседом или соседкой на скамье... Не смейтесь над моими словами, не судите о Севилье по обычаям европейским и не спешите из этого заключать о легкости севильянок. Здесь это не удивляет, не оскорбляет женщины: здесь это в нравах. От этого нет города в Европе, в котором было бы больше случаев к знакомству и сближению". Лёгкости общения в Севилье сопутствует и лёгкость знакомства, но только с девушками, и вот почему: "По странному противоречию, для девушек здесь больше свободы, нежели для женщин. В Севилье вообще женщин втрое более, нежели мужчин; следствием этого то, что здешние девушки томятся не одною только любовью, но и желанием выйти замуж, и в андалузских нравах каждой девушке иметь своего novio — жениха. Если вы понравились девушке, она тотчас даст вам это заметить; заговорите с ней, когда она вечером прогуливается, и хоть бы с матерью, она ответит вам и скоро позволит прийти ночью к её окну". Описание ночной Севильи, с моей точки зрения, является одним из самых красивых мест во всей книге: "Прогулка по Севилье ночью особенно интересна. Беспрестанно видишь у окон мужчин в плащах и андалузских шляпах: на ночные беседы у окон и балконов непременно ходят в простонародном костюме. Мужчина при вашем приближении завертывается в плащ так, что закрывает им свое лицо; разговор прервался — и, проходя мимо окна, вы увидите в стороне его два сверкающих глаза... глаза андалузки и в темноте сверкают! Но остерегайтесь по нескольку раз проходить перед окном, у которого идёт таинственная беседа: вас могут принять за подсматривающего соперника, а здесь никто не ходит на ночное свидание, не запасясь стилетом или, по крайней мере, ножом. Даже ночные патрули уважают кавалеров ночи, позволяя себе только невинные остроты на их счёт. Мать знает, что дочь её разговаривает по ночам у окна с молодым человеком; дочь говорит, что это её novio — жених. Большая часть браков составляется посредством этих ночных разговоров; случается, что иные разговаривают так по целому году и после женятся, видаясь только или у окна, или в церкви. Если novio отстал, на девушку это не бросает ни малейшей тени, да и на его место тотчас же является другой". Атмосфера Севильи способна пленить и затянуть в себя не только испанцев, но и жителей иных стран: "Сколько иностранцев, приехав сюда на неделю, заживаются здесь по году и более, между тем как в Севилье, кроме “бега быков” и плохого театра, нет никаких развлечений. Но эти нравы имеют столько романтической прелести, в этих чудных женщинах столько потребности любить (здесь это их единственное занятие!), и я понимаю, как в двадцать лет, при горячей крови, пылком, увлекающемся сердце, и если при этом стремление к наслаждениям преобладает над всеми другими стремлениями, — я понимаю, как можно в Севилье прожить целые годы в самом блаженном сне, который, право, стоит многих других, деловых снов". Подобное поведение севильских барышень вызывает у мужчин различную реакцию, и Боткин отмечает как факты недовольства подобным положением вещей, так и некоторые случаи одобрения: "Но я должен, однако ж, сказать, что здешние молодые люди жалуются на севильских девушек, будто они имеют постоянною целью выйти замуж и в своих сближениях с молодыми людьми, в своих ночных свиданиях у окон следуют советам матерей, с которыми будто бы заключен у них оборонительный и наступательный союз. Впрочем, мне случилось удостовериться и в противном. Я знаком здесь с одним молодым американцем из Нового Орлеана: он приехал взглянуть на Севилью — и живёт здесь уже восьмой месяц. Он любит и любим. Мать запретила даже его любезной сидеть по ночам у окна, оконная рама была заделана железом, но дочь всё-таки нашла средство видеться с ним... Правда, что здесь нет, ничего легче, как познакомиться с девушкою и получить от неё свидание у окна, но между этого рода сближением и её любовью — далеко. Первое есть, может быть, не более как страшное средство раздражить чувственность и привязанность, чтоб заставить жениться; другое... да другое не требует объяснений..." Казалось бы, что Василий Петрович уже столько всего порассказал об андалусийских женщинах, но нет, он начинает разбирать по частям их поведение и внешность. Вначале он пишет о тоне их общения: "Андалузка в высшей степени кокетлива; она тотчас чувствует на себе глаз мужчины и никогда не переносит его равнодушно. Надобно привыкнуть к тону севильских женщин: в их манере есть что-то резкое; но это резкое не от грубости, а от необыкновенной живости, стремительности чувств; может быть, отсюда происходит и фамильярность здешних женских обществ, фамильярность, исполненная самого тонкого, так сказать, внутреннего приличия, этой изящной вежливости, так непохожей на приторную церемонность северных обществ (не исключая и парижского), которую, Бог знает почему, считают за хороший тон". О ножках жительниц Севильи Боткин готов написать целую поэму: "При всеобщей одинако[во]сти чёрного платья и мантильи, севильянкам невозможно щеголять модными костюмами: их главное щегольство — в маленьких ножках, и надобно сказать, что их руки и ноги — формы совершеннейшей. Если о породе женщин можно судить по рукам, ногам и носу, то, без всякого сомнения, порода андалузок самая совершеннейшая в Европе. Я думаю, щегольство маленькой ножкой заставляет севильянок даже выносить страдания: они носят такие башмаки, в которых нет возможности поместиться никакой ноге в мире; кроме того, их башмаки едва охватывают пальцы ноги". То, что глаза севильских барышень блестят в темноте, Боткин уже говорил, но этого ему мало: "Глаза севильянок состоят из мрака и блеска, mucho negro y mucha luz — много тьмы и много света, — как выражается одна севильская песня; и действительно, за черным блеском их не видать белка, и столько в них дерзкой выразительности, что, поверьте, нужно обжиться здесь для того, чтоб не чувствовать от них особенного волнения. У испанцев есть особенный глагол — ojear, бросать взгляд, и каждая севильянка владеет этим в совершенстве. Она сначала потупляет глаза и, поравнявшись с вами, вдруг вскидывает их: внезапный блеск и пристальность взгляда действуют, как электричество. А это ещё взгляд равнодушный!" Прочитаешь такое описание и сразу же вспоминаешь наши известные романсы: “Очи чёрныя”, “Очаровательные глазки” и т.п. Боткин уже отмечал, что в Испании женщин обучают только чтению, и, тем не менее, в Севилье он обнаруживает, что местные женщины совершенно необразованны. Это, однако, придаёт им в глазах Василия Петровича особое очарование: "Здесь женщины ничего не читают; и это отсутствие всякой начитанности придает андалузкам особенную оригинальность: их не коснулись книжность, вычитанные чувства, идеальные фантазии, претензии на образованность. Ведь остроумное невежество лучше книжного ума. Невежество севильянки при её живом воображении, при огненной движимости её чувств, при этой врожденной, свойственной одним южным племенам тонкости ума, исполнено прелести увлекательной, перед которою так называемая образованность европейских дам кажется приторною книжностью. Нигде не встречал я такого странного слияния детской наивности с дерзостью и удалью: это и ребенок, и вакханка вместе. В наружности севильянки нет и тени того спокойствия, которое более или менее отличает женщин всех наций в Европе; это в высшей степени нервическая натура, но только не в болезненном, северном смысле этого слова". Своё пребывание в Севилье В.П. Боткин завершает настоящим гимном андалусийской женственности: "Я думаю, никакая женщина в Европе не может возбудить к себе такого энтузиазма, как андалузка. В глазах их нет выражения кротости, как в глазах северных женщин, — в их глазах блестит смелый дух, решительность, сила характера. Того, что мы называем женственностью, сердечностью, — не ищите у них. В кокетстве андалузки проступает что-то тигровое, в их улыбке есть что-то дикое; чувствуешь, что самое прекрасное лицо тотчас может принять выражение свирепое... и что ж удивительного! Эти обаятельные головки, эти женщины с невообразимою негою движений, эти глаза, о выразительности которых невозможно иметь понятия, не бывши в Андалузии,— они нынче утром наслаждались убийством, равнодушно смотрели на лошадей, которых внутренности влачились по земле, они знают до тонкости все подробности смертных судорог, они смотрели на смерть с увлечением, со страстью... а вечером вы слышите здесь, как слышал я вчера, поздно возвращаясь к себе домой, меланхолические аккорды гитары, и те же с дикою улыбкою уста задумчиво поют:“Лучше променять радость на горе, чем жить без любви. В счастьи и умереть сладко; жить в забвеньи — всё равно, что не жить; Лучше переносить страданье и печаль, чем жить без любви. Жизнь без любви — пропащая жизнь, а уменье употребить жизнь важнее самой жизни. Лучше томиться, перенося горести, чем жить без любви”. Приехав в Кадис, Василий Петрович не устаёт восхищаться местными женщинами, самобытности их стиля общения с мужчинами: "О непринужденности, с какою женщины обращаются с мужчинами, вы не можете составить даже приблизительного понятия, и в какое бы благородное негодование пришли наши дамы, если бы видели, что за свободный тон царствует здесь в разговорах. Здесь молодые девушки часто говорят о предметах, о которых наши дамы не позволили бы себе даже намёка; а дамы здесь, разумеется, откровеннее. От этого элемент двусмысленностей и тонких намёков, которые придают особенную прелесть французскому разговору, здесь почти не существует. Замечательно, что в южных странах об этого рода приличиях имеют совершенно другие понятия, нежели в северных..." Описывая красоту и своеобразие женщин Кадиса, Василий Петрович нет-нет, да и начинает иногда немного повторяться: "А как прекрасны здесь женщины! Эти города южной Андалузии — совсем особенный мир. Нет других развлечений, кроме любви, нет других занятий, кроме волокитства (дурное слово, которое не знаю, чем заменить). Днём (но это не идет к Кадису: в нем нет андалузской исключительности) делают siesta (отдых), затворяются от жару по домам, — вечер и ночь посвящены интригам и любви. Женщины приветливы и любезны. Это какая-то наивная любезность, вьющаяся около вас как плющ и располагающая чувства к самым задушевным ощущениям. И это тем удивительнее, что женщины здесь обязаны всем одной только природе; цивилизация едва научила их (да и то изредка) читать и писать. Разговор их не блестит ни образованностью, ни сведениями, не вертится около современных явлений литературы или политики — ничего этого нет, и со всем тем при этом милом лепете, при этой “музыке речей” забудешь о самых идеальных и назидательных дамах". В.П. Боткин в Кадисе ещё раз отмечает, что местные женщины одаряют мир и мужчин своей красотой, в основном, по ночам: "В Андалузии нет любви открытой, покоящейся па лаврах своих, принявшей вид супружества, как, например, во Франции. Здесь она не прогуливается рука об руку по улицам, не ходит в кофейные и театры: она любит здесь ночь, уединение, таинственность. Ночь, эта южная, влажная, тёплая ночь, — богиня андалузок. А никто бы в мире, кажется, не должен так любить солнца, как южная испанка, чтоб во всей яркости видна была красота её, соединяющая в своих смелых, энергических и нежно-томных линиях Микельанджело с Мурильо. А эти большие, влажно-бархатные, оттенённые длинными ресницами глаза! Этот впивающийся, сверкающий взор! Даже в темноте сверкают глаза южной испанки".

В принципе, уже в 1015 году Иштван I мог начинать разборку с князем Айтонем, но эту игру ему испортил польский король Болеслав I. Болеслав I активно расширял свои владения и уже много лет боролся с императором Генрихом II (973-1024, король Германии с 1002, император с 1014). Ему удалось отхватить приличные куски имперских земель, он пытался установить свой контроль над Чехией и другими окрестными землями. Вроде бы в 1013 году между императором и Болеславом I был заключён мир, выгодный полякам, как в 1015 году ситуация опять обострилась из-за агрессии неугомонного польского короля. Иштван I с тревогой следил, как Болеслав I постепенно отодвигал к югу границу своих владений, и когда Генрих II предложил ему поучаствовать в походе на поляков, венгерский король охотно согласился. Иштван I также помнил, что Империя благосклонно отнеслась к его коронации из рук папы, так что его участие в этой войне было не выполнением вассального долга, а актом добровольного сотрудничества. Однако боевые действия союзников против Болеслава I завершились разгромом их армий в паре крупных сражений, так что в 1018 году в Бауцене был заключён мир между Болеславом I и императором Генрихом II, по которому за польским князем оставалась Лужицкая марка, и признавалось его право владения Моравией. Иштвану I пришлось пока смириться с тем, что к полякам ушла не только южная Моравия, которую венгры считали своей, но и вся территория современной Словакии, которую они к тому времени уже активно осваивали. Впрочем, Иштвану I хватало дел и в своей стране. Вначале он выгнал с территории Венгрии печенегов, которые вторглись в 1017 году и пытались поселиться на его землях (их ведь отовсюду выгоняли). Разгромив кочевников, Иштван I решил заняться Айтонем, про которого он и так никогда не забывал. Считается, что в этой операции Иштвану I помогал князь Дьюла-младший, старый враг Айтоня. Есть косвенные свидетельства того, что Дьюла-младший перед этим несколько лет провёл в Польше, но характер его деятельности там не установлен: то ли он был перебежчиком, то ли выполнял задание Иштвана I. Важную роль в борьбе с Айтонем сыграл некий Чанад, который был главнокомандующим у Айтоня. Происхождение этого Чанада до сих пор точно не установлено: по одной версии он был родственником Иштвана I, чуть ли не его племянником; по другой версии – это был один из языческих вождей на службе у Айтоня. В 1015 году в Венгрии объявился св. Герард (венг. Гелерт, 977-1046), который совершал паломничество в Иерусалим, но задержался в этой стране, да так там и остался. Язычник Чанад проникся духом проповедей Герарда, стал католиком и начал помогать ему в миссионерской деятельности, в частности, при основании монастыря св. Георгия в Орожланоше. Напомню, что сам Айтонь и его подданные придерживались греческого вероисповедания, и это вызвало конфликты между Герардом и греческими монахами. Вероятно, только этим можно объяснить факт перехода Чанада на службу Иштвану I. Это было очень ценным приобретением для короля, так как Чанад был хорошим военачальником, прекрасно знал организацию и силу армии Айтоня, а также местность будущих боевых действий. Иштван I приблизил к себе Чанада, а когда решился на войну с Айтонем, то поставил его во главе своей армии. Вначале Чанад переправил свою армию через Тису, но столкнулся с отмобилизованными войсками Айтоня и потерпел чувствительное поражение. Второе сражение с Айтонем произошло на берегах реки Мареш, и на этот раз Чанаду сопутствовала удача: он не только разгромил армию противника, но в единоборстве убил самого Айтоня. После этого успеха Чанад занялся умиротворением владений Айтоня, а также сильно ограничил сферу деятельности православных священников в Банате. В скором времени большинство местных жителей были крещены по католическому обряду, и этот процесс прошёл почти безболезненно, так как православие ещё не успело укорениться среди недавних язычников. В благодарность Иштван I назначил Чанада ишпаном комитата, образованного в бывших владениях Айтоня. После смерти Чанада этот комитат получил его имя, но со временем территория данного комитата значительно уменьшилась. Некоторые исследователи утверждают, что Иштван I начал борьбу с Айтонем году в 1027-1028, только после смерти византийского императора Василия II в конце 1025 года, но это маловероятно. Ведь хорошо известно, что в указанные годы Иштван I воевал с наследниками Болеслава I и изгонял поляков с захваченных ими земель. В результате этих операций под контроль Венгрии отошла вся территория современной Словакии и южная часть Моравии. Так как описанные выше события отдалены от письменных источников солидным интервалом времени, то у историков имеется широкое поле деятельности, и они помещают разгром и гибель Айтоня в интервал от 1002 до 1030 годов. Сюда же вплетается и легендарное сообщение о том, что Айтонь не погиб в сражении, а был взят в плен, и голову ему отрубил Дьюла-младший перед Иштваном I. Я не буду пересказывать все эти гипотезы, основанные большей частью на легендах, так как пришла пора рассказать об административной реформе короля Иштвана I. До Иштвана I чёткого административного деления страны не существовало, да в нём и не было особой нужды, так как сильной центральной власти не было. Каждое из семи племён с самого переселения при Арпаде имело свою территорию, очерченную, как правило, естественными границами. Эти территории были автономны и управлялись каждая своим князем. Кроме этого, некоторые из завоёванных земель преобразовывались верховными князьями в особые образования, называемые комитатами. Управлялись эти комитаты ишпанами, военными командирами, которых назначал верховный князь. Иштван I вскоре после коронации провёл административно-территориальную реформу страны, которая заключалась в уничтожении местной автономии и введении нового территориального деления страны. Он разделил всю Венгрию на комитаты, количество которых колебалось от 32 до 45 и позднее до 72. Каждым комитатом управлял ишпан, подчинявшийся непосредственно королю; он возглавлял администрацию комитата, осуществлявшую военную, судебную, фискальную и прочие ветви власти. Такой ишпан обычно размещался с небольшим отрядом в крепости или замке, а остальные солдаты его гарнизона в мирное время занимались земледелием или скотоводством. Это обычно были свободные люди, так как в Венгрии до начала XVI века не существовало крепостной зависимости. По призыву короля ишпаны созывали своих солдат и являлись с этими отрядами в распоряжение правителя страны. Подобные отряды образовывали основную массу королевской армии, но главной ударной силой венгерских правителей в это время была тяжёлая рыцарская конница, основу которой составляли наёмники из различных земель Германии и Италии, из Хорватии и Венеции и других мест. Для ослабления недовольства, которое неизбежно возникало при проведении подобных реформ, Иштван I создал Королевский (или национальный) совет, в состав которого вошли епископы, главы племён, ишпаны и некоторые другие знатные лица страны. Старое национальное собрание, в состав которого избирались старейшины, вожди и другие представители племён, заменялось теперь национальным советом, члены которого назначались королём или приглашались им к участию в работе совета. Национальный совет не ограничивал власть короля, но давал рекомендации по запросам, с которыми король обращался к совету. Первое слово в Королевском совете всегда принадлежало палатину Венгрии, который как бы совмещал функции верховного судьи и премьер-министра страны, а при необходимости мог быть командующим армией и даже регентом королевства. Затем слово предоставлялось остальным членам совета, вначале, вероятно, по старшинству, но немного позднее – по знатности. Решение, разумеется, всегда оставалось за королём, но получалось, что оно принято при участии всего народа с одобрения лучших его представителей. Именно тесное сотрудничество с национальным советом позволило Иштвану I быстро осуществить свои реформы, провести первую кодификацию права и укрепить национальное единство. Так как самих венгров было сравнительно мало, то Иштван I более решительно продолжил политику ассимиляции как местного славянского населения, так и некоторых племён, просивших разрешения поселиться на территории венгерских земель: это могли быть печенеги, половцы и другие осколки Великого переселения народов. Иштван I поощрял переселенцев из европейских стран, особенно евреев, которые активизировали хозяйственную и финансовую жизнь страны. Разъясняя свою политику, Иштван I наставлял своего сына Имре (1000-1031), что “государство одного языка и обычая слабо и непрочно”. Говоря о языке, следует помнить, что все документы составлялись в Венгрии на латинском языке примерно до 1200 года, которым датируются первые памятники собственно венгерской письменности. Иштван I прекрасно понимал, что после прекращения разбойничьих набегов на соседние страны основой финансового благополучия страны будут являться различные налоги и сборы, и поэтому первый король Венгрии очень много внимания уделял строительству и заселению городов, развитию ремёсел и активно поощрял торговлю. Вот и не стоит удивляться тому обстоятельству, что за сравнительно небольшое время в Венгрии образовалось множество свободных королевских городов.

Лот «Часть скифского зеркала в зверином стиле»

Харьковская обл. Размеры по краях 103мм на 56мм

Лот «Кистень-Волкобой КР»

Лот «Скифский крестик»

Где-то в России...

Получил истинное наслаждение и всего 20 минут! Математик и Черт