Yorik

Лесток и шут д’Акоста Шут д’Акоста очень не любил гоф-хирурга Лестока из-за его связи со своей женой, да и к дочерям шута Лесток был неравнодушен. Была у Лестока любимая поговорка: "Благодаря Бога и вас", - которую он вставлял при всяком удобном случае. Однажды в обществе Лесток поинтересовался: "Сколько детей у господина N?" Д’Акоста тут же громко ответил вместо вопрошаемого: "Пятеро, благодаря Бога и вас!" Д’Акоста и Меншиков Однажды д’Акоста так довел Меншикова, что тот замахнулся на шута с угрозой: "Сейчас прибью тебя, негодный!" Шут в испуге убежал и решил пожаловаться царю на князя. Петр выслушал д’Акосту и сказал, что в таком случае он повесит Меншикова. Д’Акоста пал в ноги царю: "Я не того хочу, но прошу Ваше Царское Величество повесить Меншикова сейчас, пока я еще жив". Шут Педрилло о привидениях Когда в обществе зашел разговор о привидениях, шут Педрилло стал отвергать их существование. Один из придворных попытался разубедить шута и сказал, что два раза ночью видел фигуру без головы, которая несомненно является привидением его зарезанного соседа. Педрилло на это возразил: "Я убежден, что человек без головы - это просто ваша тень, господин гоф-юнкер". Педрилло о Гольбахе Когда герцог Бирон назначил Гольдбаха, известного глупостью, директором своей личной библиотеки, то Педрилло стал называть его евнухом. На вопрос, почему он его так называет, Педрилло ответил: "Как евнух не может пользоваться одалисками из гарема, так и господин Гольдбах – книгами управляемой им библиотеки Его Светлости". Пенсия для Педрилло Педрилло просил у герцога Бирона пенсию за долгую службу и оправдывал свою просьбу тем, что ему нечего есть. Бирон назначил ему пенсию в 200 рублей. Через некоторое время Педрилло опять стал просить у герцога пенсию. Бирон удивился: "Разве тебе не назначена пенсия?" Педрилло с поклоном отвечал: "Назначена, Ваша Светлость, и благодаря этому у меня есть, что есть. Но теперь мне совершенно нечего пить!" Говорят, что Бирон улыбнулся и удовлетворил просьбу шута. А улыбающийся Бирон - это было редкостное зрелище. Педрилло о предках Имперский посол граф Вратислав все время кичился своими предками. Однажды при большом стечении народа Педрилло громко сказал ему: "Тот, кто кичится одними предками уподобляется картофелю, у которого все лучшее погребено в земле". Шутовство в России Один из иностранцев при русском дворе во времена Екатерины Великой пишет в своих записках: "Хотя то, что мы читаем в истории о шутах при Петре Великом, и не сохранилось совершенно в том же виде доныне, но и не вывелось окончательно. Лишь в немногих домах имеется шут на жалованье, но какой-нибудь прихлебатель или униженный прислужник исправляет его должность, чтобы угождать своему начальнику или покровителю. При дворе обер-шталмейстер Нарышкин, самое странное существо, какое только можно вообразить, играет столь унизительную роль. При князе Потемкине она принадлежит одному полковнику (С. А. Львову), который ищет повышения помимо военных подвигов... Это дарование (переимчивость) нередко в здешней стране и проистекает, я думаю, из свойства нации, которая ничего не изобретает, но с величайшею легкостью воспроизводит все, что видит".

Я не буду заниматься отслеживанием китайских источников или индийских слухов о различных летательных аппаратах, попытки создания которых предпринимались в далёкие времена. Ограничимся, вначале, Европой, а там посмотрим... Первый летающий аппарат тяжелее воздуха, по слухам, изготовил Архит Тарентский на рубеже V и IV веков до Р.Х. Это была механическая модель, напоминающая птицу, которую Архит назвал голубем. Данный голубь пролетел около двухсот метров и упал. Повторно взлететь птичка Архита уже не смогла. Наверняка были и другие попытки соорудить летающий аппарат, но никакого существенного следа в истории аэронавтики они не оставили. Первую реальную попытку полёта с помощью искусственных крыльев, о которой нам теперь известно, предпринял в IX веке андалузский учёный Абуль-Касим Аббас ибн Фирнас ат-Такурини (810-887). В 852 году он соорудил из перьев и ткани, натянутой на деревянный каркас, подобие крыльев, больше похожее на современный зонтик. Он спрыгнул с минарета Великой мечети Кордовы, но не полетел, а упал, и этот “зонтик” спас ему жизнь; так что Фирнас рухнул вниз, но отделался лишь травмами средней тяжести. Затем этот ибн Фирнас стал совершенствовать свой летательный аппарат и создал нечто вроде дельтаплана. С помощью нового аппарата ибн Фирнас прыгнул с холма и, по слухам, смог продержаться в воздухе несколько минут, но во время приземления произошла авария, и авиатор получил тяжёлые увечья. Известно, что после аварии ибн Фирнас сокрушался о том, что не догадался сделать хвостовое управление у своего летательного аппарата. Возможно, именно дошедшие известия об экспериментах ибн Фирнаса вдохновили монаха Эйлмера (Оливера) из Малмсбери, и он в середине XI века тоже предпринял попытку полёта с помощью искусственных крыльев. Эйлмер был вдохновлён мифом о Дедале и Икаре, по описанию Овидия соорудил себе аналогичные крылья и грамотно спрыгнул с башни аббатства против ветра. Считается, что он пролетел около 125 шагов, прежде чем упал и переломал себе ноги. Позднее он, как и ибн Фирнас, тоже очень сокрушался о том, что не догадался прикрепить к своим ногам хвост для регулировки полёта; но настоятель аббатства категорически запретил Эйлмеру повторные попытки совершить полёт. Известно, что механик из Нюрнберга Гаутт смастерил искусственного орла, которым приветствовал въезд императора Карла V (1500-1568, император с 1519) в Гент; птица пролетела при этом больше мили. Есть подозрение, что подобная модель “летательного аппарата” передвигалась по тонкому тросику, что создавало иллюзию полёта. Сохранились сведения о некоем мастере из Перуджи по имени Джиованни Баттиста Данти (1477-1517), который якобы соорудил некую крылатую конструкцию и с её помощью смог перелететь через Тразименское озеро. Впрочем, по другим сообщениям, Данти пытался взлететь с колокольни, упал и переломал себе кости. Об этом мастере Данти мы знаем из комментариев к трудам Леонардо да Винчи, который и сам создал несколько проектов летательных аппаратов тяжелее воздуха, в том числе и геликоптёров, но к созданию действующих моделей на основании своих рисунков так и не приступил. Однако он выдвинул оригинальную идею о том, что для передвижения в воздухе подобные аппараты следует оснастить некими двигателями. Иоганн Иоахим Бехер (1635-1682), знаменитый физик и химик, со слов одного очевидца сообщал, что при польском дворе некий итальянец Баратини соорудил из соломы и лыка летательный аппарат, на котором поднимался в воздух вместе с двумя товарищами. Баратини собирался за 24 часа долететь на своём аппарате до Стамбула, но упал возле Варшавы. Профессор из Киля Георг Паш (1661-1706) утверждал в своём труде “De novis inventis” (Lipsiae, 1700), что знал об одном учёном испанском монахе, с детства увлекавшемся идеей воздушных полётов. Этот человек, якобы, с детства делал попытки летать, подражая птицам: он привязывал к свои рукам крылья из перьев. Однажды он спрыгнул с башни и пролетел более двухсот шагов, но то ли от сильного ветра, то ли от страха, он в полёте совершил ошибку, упал на землю, сломав себе ноги, и вскоре умер. Перед смертью он сожалел, что забыл прикрепить к своей спине хвост. Рассказывают, что в Курляндии в начале XVIII века один латыш тоже прыгнул с колокольни и якобы пролетел около двух километров; потом он упал и сломал себе ногу. Этот человек также жаловался на то, что забыл привязать себе хвост, который должен был бы служить ему рулём. В своё время много шума наделало изобретение португальского священника Бартоломеу Лоренцу ди Гушмау (1685-1724), продемонстрированное в Лиссабоне в 1700 году. [В русскоязычной Википедии его называют Братоломей Лоренцу де Гусман, хотя на португальском он известен как Bartolomeu Lourenço de Gusmão.] Посланник австрийского императора переслал в Вену копию доклада, который был представлен королю Португалии Педру II (1648-1706, король с 1683, регент с 1667). В этом докладе сообщалось о том, что священник Лоренцу изобрёл машину, которая может передвигаться по воздуху значительно быстрее, чем теперь передвигаются по земле или по воде. Также утверждалось, что аппарат Лоренцу может пролететь около двухсот миль за сутки. Эта машина могла бы оказаться очень полезной в военное время, а также для кругосветных путешествий. К докладу также прилагалось изображение аппарата Лоренцу, из которого следовало, что корпус аппарата был похож на раковину со встроенными внутри корпуса раздувальными мехами и воздуховодными трубками. С двух сторон к корпусу были приделаны крылья для удержания аппарата в равновесии, а сзади крепился руль для управления аппаратом. Чем-то этот аппарат напоминал современникам птицу – ну, а что же ещё он мог напоминать? Сообщение об аппарате священника Лоренцу было помещено в венских газетах, а оттуда перекочевало в несколько книг о воздухоплавании. Однако вскоре с изобретением Лоренцу ди Гушмау началась путаница, и стали появляться разноречивые сообщения о сходных попытках, относящихся к различным временам. В частности, два сообщения относятся к 1709 году. В первом из них сообщается о том, что Лоренцу ди Гушмау в присутствии короля Жоао V (1689-1750, король с 1706) в присутствии королевского семейства и многочисленных гостей продемонстрировал небольшую модель воздушного шара, которая была уничтожена во время испытаний из-за опасности возникновения пожара. Подчёркиваю, что это была небольшая модель. Источником тёплого воздуха были некие горючие вещества, находившиеся в глиняном горшке, а оболочка была сделана из бумаги, пропитанной неизвестным составом. К тому же 1709 году относят испытание летательного аппарата, который был аналогичен предыдущей модели, но теперь указывалось, что он сверху был накрыт тентом, напоминавшим большой парус. То есть, это мог быть некий прообраз воздушного шара, но уж больно описание данного аппарата не походит на оный. Очень может быть, что испытание модели воздушного шара в 1709 году произвёл однофамилец священника, так как есть свидетельства о том, что в 1736 году некий Гушмау поднялся на воздушном шаре на высоту около 65 метров. Корзина этого воздушного шара диаметром около двух метров была сплетена из ивовых прутьев и обклеена бумагой, а оболочку шара сделали из особой бумаги. Устройство, подававшее тёплый воздух в оболочку шара, не было описано. Лоренцу ди Гушмау надеялся с помощью подобных воздухоплавательных аппаратов возродить мощь португальского королевства, но его современники не оценили важность данного изобретения. Интерес к португальским аппаратам оживился только после испытаний воздушного шара Могольфье, но за давностью времён известия о его предшественниках были полны неточностей и даже небылиц. Профессор Леонард Кристоф Штурм (1669-1719) в начале XVIII века работал в Университете Франкфурта-на-Одере. Он, в основном, занимался военной архитектурой, но проявил и некоторый (чисто теоретический) интерес к проблемам воздухоплавания. Проделав некоторые математические расчёты, Штурм предложил конструкцию летательного аппарата, корпус которого был сделан из воска (?) и слегка утяжелён свинцом. Подъёмную силу этому аппарату должны были обеспечивать полые стеклянные шары, из которых откачан воздух. После этого, выбрасывая излишнее количество свинца, можно легко поднять подобный аппарат в воздух. Передвигаться по воздуху аппарат Штурма должен был с помощью вёсел (?). В случае возникновения опасности аппарат Штурма можно было легко посадить на землю: для этого было достаточно с помощью краников впустить в шары некоторое количество воздуха. О попытках создать действующий по этому принципу аппарат нам ничего не известно. По сообщению знаменитого турецкого путешественника Эвлия Челеби (1611-1682), Ахмет Челеби (1609-1640) по прозвищу Хезарфен (Многомудрый) в 1632 году прыгнул с Галатской башни высотой 55 метров и на самодельных крыльях перелетел через Босфор, преодолев путь около 3500 метров. Так написал Эвлия Челеби, но этому удивительному событию он уделил всего три предложения в своём огромном труде. Больше ни в одном из современных источников о данном событии не упоминается, однако в Турции эта история пользуется огромной популярностью. Стоит отметить, что даже современный профессиональный дельтапланерист на хорошем современном аппарате вряд ли смог бы повторить подобный полёт. Во всяком случае, никто до сих пор и не повторил. Тот же Эвлия Челеби кратко сообщает о том, что в 1633 году Лагари Хасан Челеби, родной брат Ахмета Челеби, совершил успешный полёт на пороховой ракете длиной около 3.5 метров. Эта ракета якобы поднялась на высоту около 300 метров и упала в море, а Лагари спасся с помощью искусственных крыльев, который смягчили его падение в воду. Возможно, такие попытки действительно были, но с другой стороны книга Эвлия Челеби содержит столько небылиц...

В середине XVI века в крупном польском селе Бабин, которое располагалось недалеко от Люблина по дороге ведущей к Кракову, возникло удивительное шляхетское сообщество, которое получило название Бабинская республика (Rzeczpospolita Babińska). Организаторами Бабинской республики стали два местных помещика и судьи Люблинского воеводства Станислав Пщонка (Stanisław Pszonka, 1511-1580) и Пётр Кашовский (Piotr Kaszowski, 1520-1594). Друзья были весьма образованными и остроумными людьми, кстати, кальвинистами, но в те времена Польша была ещё достаточно веротерпимым государством. Пшонка и Кашовский не чурались литературных занятий, и решили создать шуточное общество, которое пародировало бы устройство и жизнь современной Польши (Rzeczpospolita Polska). Вскоре это общество стало носить литературно-художественный характер с ярко выраженной пародийной и сатирической направленностью. Процесс основания Бабинской республики и основные её законы были описаны польским историком Станиславом Сарницким (1532-1597) и поэтом Яном Ахацием Кмитой (?-1628), создавшим труд под названием «Morocozmea babińskie». Оба, кстати, были активными членами Бабинской республики. На основании этих сочинений многие исследователи сделали вывод о том, что Бабинская республика была основана в 1568 году, но теперь более осторожные историки относят время её основания к середине периода между 1550 и 1560 годами. Пшонка и Кашовский были весьма уважаемыми и очень остроумными людьми и всегда становились душой многолюдных шляхетских собраний. В свою Республику они вначале приглашали только своих весёлых и остроумных друзей и собутыльников, но их общество быстро обрело широкую известность, так что вскоре от желающих стать членами Республики не было отбоя. Сарницкий писал, что уже само название села Бабин заставляло людей смеяться: оно напоминало разные шутки и россказни, называемые бабьими сказками и сплетнями. К Пшонке стали съезжаться его весёлые приятели, чтобы позабавиться и повеселиться, и вскоре Бабин стал считаться столицей остроумия. Девизом нового государства был выбран стих из 115-го псалма: «Omnis homo mendax» (Все люди лжецы».) По примеру Польши, в Бабинской республике выбирали своего короля, сенаторов, архиепископов и епископов, воевод, кастелянов (не управляющих замками, а начальников округов), старост, гетманов, канцлеров и других сановников. Не забыли основатели Республики и про себя: сам Пшонка стал бургграфом или губернатором Бабинской республики, Кашовский — канцлером, да и остальные приятели отцов-основателей быстро разобрали себе все высшие должности, которые требовались для основания новой Республики. Следует отметить, что Республика не скупилась на различные чины и титулы и щедро раздавала их своим служителям, так что все члены Бабинской Республики были вместе с тем чиновниками или должностными лицами. При раздаче этих знаков отличия больше всего внимания уделялось недостаткам людей, которые ярче всего не соответствовали бы занимаемой в Республике должности. Каждый такой чиновник получал соответствующий патент и торжественно провозглашался в занимаемой им должности или звании. Тот, кто любил рассуждать о важных предметах, которые превышали его знания и возможности или вовсе не относились к делу, того провозглашали Архиепископом или одним из высших чиновников. Кто любил рассказывать невероятные истории или небылицы, тех производили в канцлеры, заик — в ораторы. Кто любил хвастаться своим мужеством, храбростью и удалью, говорил невпопад о военных делах, тех провозглашали гетманами или, в крайнем случае, рыцарями. Любителей распространяться о соколах, собаках, лошадях и прочих животных, или о различных областях сельского хозяйства, и своих рассказах всегда преувеличивали реальные параметры или достижения, тех жаловали наместниками Бабина, а также сокольниками, ловчими или конюшими. Кто легкомысленно или без должного почтения отзывался о религии, тех провозглашали Бабинскими проповедниками или инквизиторами. Бабинские шутники не оставили без внимания ни одной заметной должности ни при королевском дворе, ни среди духовенства или сенаторов государства. Были среди членов Республики не только генералы, маршалы, капитаны и ротмистры, были и испанские инфанты, но вместе с ними существовали и многочисленные агенты, шарлатаны и вертопрахи. Вот так! В трудное для Польши время, в XVIII веке, про Бабинскую республику забыли, но уже в 1818 году в Варшавском обществе любителей наук был прочитан доклад об этом обществе, который затем опубликовали в местном журнале. Доклад был основан на трудах Сарницкого, Кмиты и, возможно, ещё на каких-то источниках. В нём в частности говорилось: «Члены Бабинского правительства были так искусны в трудной науке познавать людей, как ни один философ; никакой нравоучитель так хорошо не мог объяснить нравов и привычек; никакой физиономик (физиономист) не был в состоянии по речам, походке, телодвижениям, вообще по наружным знакам угадать подлинный характер человека. Если кто-нибудь не коротко знакомый желал быть принятым в общество Бабинское, о таком делались предварительные совещания, собирались справки; требовалось, чтобы проситель показал явные доводы своих способностей. Он имел обязанность произносить речи, дабы по ним можно было судить о качествах его и соответствующей им должности. Язвительный на словах, обидчик, не уважающий чести ближнего, не мог быть принят в общество. Приятное остроумие, безвредная замысловатость, почитались качествами, дающими право на должность в Республике». Различные звания и должности могли быть присуждены не только отсутствующим в собрании знатным, но также и тем, кто по различным причинам не желал вступить в это уважаемое общество. С этой целью назначались знатные члены Республики, которые получали предписание торжественно объявить новым членам о возложенном на них звании в Бабинской республике. Остроумные и благоразумные люди охотно принимали присвоенные им знаки отличия и звания, и считали честью для себя участвовать в забавах и развлечениях этого общества. Над теми же, кто сердито отвергали предлагаемые звания, начинали подшучивать, рассказывать о них забавные вымыслы, иногда даже устраивали розыгрыши, и так продолжалось до тех пор, пока наречённый член не признавал за лучший для себя исход покориться власти Бабинского правительства. В очень короткое время членами Бабинской республики стали такие знаменитые в Польше люди, как великий гетман Ян Замойский (1542-1605), писатель и музыкант Николай Рей (1505-1569), великий польский поэт Ян Кохановский (1530-1584), историк и поэт Бартош Папроцкий (1543-1614), деятель польской Реформации, поэт и писатель Анджей Тржеческий (1530-1584) и польский поэт Миколай Семп Шаржинский (1550-1581). Про Кмита и Сарницкого я уже говорил раньше. Самые знатные особы Польши часто посещали Бабин. В протоколах встречаются подписи Тарновских, Замойских, Потоцких, Оссолинских, Мышковских и др.

От Кутаиси до Москвы через Петербург Генерал-майор В.А. Полторацкий продолжает свои рассказы о Колюбакине: "В Тифлисе я, по-видимому, ничего не делал, а между тем не хватало даже времени на посещение многих семейств, куда так любезно приглашали. Вертишься среди беспутной молодежи и завертишься окончательно. Клуб особенно отрывал много времени. Попадёшь туда с утра на четверть часа пробежать газеты, а смотришь — там уж составилась партия на бильярде, после обеда вист, а после и просто выпивка. Однажды, после скромного обеда в клубе, составился вист: Багговут, Кулебакин, Бер и я. Бер, вице-губернатор кутаисский, больной и уже старый человек, страдал хроническим воспалением горла и, потеряв совершенно голос, говорил только шёпотом. По картам Багговут сел играть первый роббер со мною против Кулебакина и Бера. Нам пришла ломовая игра, и мы сделали противникам большой шлем. Кулебакин ударил кулаком по столу с такой силой, что все мелки разлетелись на пол, и стал зычным голосом разносить своего партнёра так горячо и громко, что из соседних комнат сбежалась испуганная публика.— Какое вы имели право, милостивый государь, ходить в бубны? — неистово кричал он. — Да я, — шёпотом оправдывался Бер, — в бубны не ходил, потому что в руке не был. — Не были в руке? — опять разразился Николай Петрович, — а трефы-то зачем разнесли? Кто виноват, что мы проиграли шлем, вы или я? Отвечайте же, милостивый государь! — завопил Кулебакин. — Да у меня ни одной трефы не было: напрасно, Николай Петрович, вы меня обвиняете, — опять смиренно прошептал Бер. — Милостивый государь, я вам не позволю на себя кричать! — заорал громче прежнего немирной. — Господа! — умоляющим голосом, но чуть слышно, обращаясь к публике, прошептал Бер, — господа, ради самого Бога, будьте справедливы и решите, кто на кого кричит. Эта мольба кроткого Бера была до того комична, что все разразились хохотом, а сам немирной Кулебакин опомнился и бросился целовать Бера".Василий Иванович Бер (1787-1852). Александр Фёдорович Багговут 1-й (1806-1883) – генерал от кавалерии; на Кавказе - генерал-майор. В должности генерал-губернатора Кутаиси Колюбакин не только воевал. Николай Петрович, по воспоминаниям жены, много внимания уделял вопросам гражданской жизни вверенного ему края: "Чтобы лучше познакомиться с характером, обычаями и нуждами имеретин, он ездил по деревням, оставался там день и даже более и, сидя в каком-нибудь лесу на пне, под тенью огромного каштана или ореха, собирал вокруг себя помещиков и крестьян, рассуждал с ними, выслушивал их жалобы, толковал им законы, старался мирить их и часто тут же на месте решал возникавшие между ними поземельные споры, происходившие оттого, что земли не были размежеваны и разделены между родственниками. Такие гласные суды весьма облегчали крестьян, ибо им надо было бросать полевые и домашние работы, чтобы издалека и по несколько раз в месяц ходить за правосудием в город". Но тут в судьбу Колюбакина вмешался покойный князь Константин Дадишкилиани, вернее, не он сам лично, а его семья и родственники. Ведь вдова казнённого князя и его многочисленные родственники неоднократно обращались к российским властям с просьбой о разрешении перезахоронить останки князя Константина из позорной ямы в церковь. Доставали своими мольбами они и Колюбакина, который обнаружил в бумагах своего предшественника, князя Георгия Романовича Эристова (1812-1891), письмо от генерал-квартирмейстера Главного штаба барона Вильгельма Карловича Ливена (1800-1880), один из пунктов которого можно было истолковать как разрешение на перезахоронение князя Константина Дадишкилиани. Колюбакин разрешил перезахоронить останки князя Константина Дадишкилиани, но при выполнения ряда обязательных условий: перенесение останков казнённого князя должно было состояться поздним вечером в будний день и без всех положенных по местным обычаям погребальных церемоний; для погребения останков князя была указана самая невзрачная церковь на окраине Кутаиси. Родственники убитого князя А.И. Гагарина вскоре узнали о произошедшем перезахоронении и довели эту информацию до шефа жандармов, а тот – до императора Александра II. Наместник Кавказа князь Барятинский находился тогда в Петербурге, император вызвал его к себе и спросил: "Знаешь ли ты, что сделал твой Колюбакин немирный?" Барятинский, разумеется, ещё ничего не знал, и никто из них тогда и не вспоминал об отношении, которое Ливен отправил Эристову. Результатом последующих событий было извещение, которое Колюбакин получил от князя Барятинского в апреле 1863 года, в котором сообщалось об отстранении Николая Петровича от занимаемой должности и переводе его сенатором в Петербург с присвоением звания генерал-лейтенанта и оставлением по армии. Перед отъездом в Петербург Николай Петрович написал князю Барятинскому письмо, в котором не оправдывался, а объяснял причины своего поступка: "...с разрешения моего тело князя Дадишкилиани без всякой торжественности, без предварительного заявления публике, вечером, загородным путём, перенесено вдовою его и детьми к ограде небольшой уединенной церкви. За признанием факта, не могу, однако, не подвергнуть оценке его значение общественное, религиозное и легальное, для определения рода и степени моего в этом деле участия. Оставление тела князя Константина Дадишкилиани на месте казни, в позорной яме, оскорбляя обычаи, христианское чувство и аристократические предубеждения страны, не только раздражало его родных, весьма влиятельных в различных землях здешнего Закавказья, не только печалило бывших его подвластных, но еще возбуждало некое тайное и безотчетное неудовольствие во всём здесь близком к нему сословном слое. Все эти сочувствия и соболезнования, возносясь над могилой казненного, как бы венчали его ореолом страдальца и жертвы народных законов. Погребение сняло с него обаяние земного преследования за гробом... Итак, обряд, совершенный над князем Дадишкилиани, принёс, мне кажется, пользу гражданскую. По воззрению религиозному, смею думать, что, дозволив погребение по обряду церковному преступника, с раскаянием лобзавшего перед смертью святое Распятие, я не учинил поступка, противного канонам православной церкви..." По поводу отъезда Колюбакина в Петербург дворянство Кутаисской губернии устроило ему торжественные проводы и дало праздничный обед в его честь, на котором было произнесено множество тостов. В мае 1863 года Колюбакины приехали в столицу, но Николай Петрович не захотел оставаться в Петербурге и попросил о переводе в Москву. Просьбу о переводе Колюбакин сделал на свой манер: "Я не гожусь для столичного города. Живя в Петербурге, мне, конечно, придётся иногда являться ко двору, и я, право, боюсь, чтобы мои драгунские манеры, мой заносчивый характер и привычка говорить всё, что есть на душе, не наделали мне беды". В своём департаменте Сената Колюбакин оказался самым молодым, и его там шутя называли “мальчиком”, поэтому все его попытки расшевелить это собрание ветеранов разбивались об их хладнокровие и спокойствие. Напрасно Колюбакин спорил и горячился, ничего не помогало, и поэтому он почти всегда приходил домой из Сената в плохом настроении. Но это были лишь незначительные огорчения. В Москве Колюбакин сблизился с известным писателем и общественным деятелем князем Владимиром Фёдоровичем Одоевским (1803-1869), тоже сенатором, и другими членами его кружка. Под их влиянием Колюбакин и сам быстро втянулся в общественную деятельность и занялся литературным трудом; справедливости ради следует сказать, что писать Колюбакин начал ещё на Кавказе в 1855 году. По вечерам Николай Петрович обычно выезжал и особенно любил бывать у сенатора и генерал-лейтенанта Ивана Семёновича Тимирязева (1790-1867), под командованием которого он в молодости служил в Гродненском гусарском полку. Им было о чём поговорить. Николай Петрович в пожилом возрасте стал немного спокойнее, но всё же слухи о его выходках постоянно циркулировали по Москве и иногда доходили до столицы. Так однажды до Александра II дошли сведения о том, что Колюбакин в порыве гнева поколотил известного публициста и издателя Михаила Никифоровича Каткова (1818-1887). Из Петербурга затребовали объяснений по поводу данного инцидента, и получили следующий ответ: "Сенатор Колюбакин не мог иметь никакого неприятного столкновения с господином Катковым, ибо он не только не знаком с ним, но ни разу ещё не встречал его". Когда Николаю Петровичу рассказали об этой истории, он долго хохотал, а потом сказал: "Теперь я уж непременно постараюсь познакомиться с человеком, которого имел несчастье оскорбить действием, ни разу не видев его". Умер Николай Петрович Колюбакин 15 октября 1868 года и был похоронен на Новодевичьем кладбище, но в 30-х годах XX века его могила была уничтожена, как не имеющая исторической ценности.

Лот «Волкобой кр»

Да, молодежь сейчас пражает. Я сам безграмотный по СССР, но сейчас...