Yorik

Дети Демидова Прокофий Акинфеевич Демидов (1710-1786) своих сыновей от первого брака с Матреной Атиповной Пастуховой открыто не любил и содержал их почти в нищете. Когда императрица Екатерина II узнала о том, что сыновья миллионера так бедствуют, она заставила Демидова выделить на содержание каждому сыну (их было трое) по тысяче душ. Чтобы сыновьям не достались огромные доходы с его рудников, Демидов с помощью гофмейстера Ивана Перфильевича Елагина (1725-1794) осуществил несколько афер с переводом своих рудников на вымышленные имена. Это было еще до их окончательной продажи. После смерти П.А. Демидова его детям все же досталось около трех миллионов рублей. Демидов и Елагин Услуги Ивана Перфильевича Елагина (1725-1794) стоили достаточно дорого, и не от каждого он брал наличными. Рассказывают, что однажды Демидов попросил у Елагина новый перстень последнего, чтобы получше его рассмотреть (перстень, разумеется). Потом он сделал вид, что ему срочно требуется в нужник, а там бросил перстень в самое г... Вернулся Демидов с самым расстроенным видом, просил прощения и обещал возместить Елагину утрату, пусть только тот сообщит ему стоимость этого перстня. Елагин, разумеется, назвал сумму, вдвое превышающую реальную стоимость перстня. Демидов узнал об этом, подкупив одного из елагинских лакеев, который выловил перстень и доставил его Демидову. Ювелир подтвердил догадку Демидова, но тот купил и преподнес Елагину перстень, цена которого вдвое превышала цену, назначенную Елагиным. Елагин принял это как должное и принялся хлопотать перед императрицей для удовлетворения всех просьб Демидова. С некоторого времени Екатерина перестала удовлетворять просьбы Демидова, несмотря на хлопоты Елагина. Обиженный Демидов стал везде кричать, что Елагин вор и берет взятки. (Так возникла открытая вражда между Елагиным и Демидовым.) Это была, конечно, правда, но кричать-то об этом не следовало. С трудом нескольким высокопоставленным придворным удалось угомонить буйного Демидова. Демидовский обед Через некоторое время Демидов отыгрался. Он пригласил большую группу высокопоставленных придворных на праздничный обед в свой дворец. Накануне обеда он велел рабочим выбелить все помещения во дворце, кроме столовой, и у каждых дверей соорудить леса. Прибывавшим гостям Демидов приносил извинения за то, что в отсутствие хозяина во дворец назвали рабочих, и дорогим гостям приходится столько раз кланяться, чтобы пройти в столовую. Но обед был устроен по самому высшему разряду. Демидовские памфлеты Обиду на питерских придворных Демидов держал долго. Дошло до того, что он сочинил несколько ядовитых памфлетов на многих высокопоставленных придворных и велел их напечатать за свой счет. Придворные возмутились и пожаловались императрице. Та не захотела ссориться с Демидовым, а лишь велела собрать все экземпляры этих сатир, чтобы палач сжег их в Москве под виселицей. Когда Демидов узнал о времени и месте казни, он нанял все близлежащие комнаты для своих друзей и прочей московской достопочтенной публики. Чтобы зрителям было не слишком скучно наблюдать за тем, как палач под виселицей сжигает его творения, Демидов пригласил на площадь оркестр, чтобы тот своей игрой услаждал слух зрителей. Чудачества Демидова П.А. Демидов славился своими чудачествами, многие из которых он творил просто себе на потеху. Так его выезд славился чудесными рысаками, но он мог велеть сделать веревочную упряжь, как у самого бедного мужика. Из двух форейторов один был великаном, а другой – карликом. Своего кучера он мог одеть в странный наряд, состоявший наполовину из парчи, а наполовину – из дерюги. Однажды он выписал из Европы очки для своей челяди и заставил кучера и форейторов щеголять в очках. Один из его экипажей был ярко оранжевого цвета, а запрягал он его следующим образом: две громадные лошади в середине, две карликовые по бокам, и две такие же маленькие сзади. Гулянье по-демидовски В 1768 году П.А. Демидов устроил в Петербурге народное гулянье, на котором спиртные напитки лились рекой. Пьянство народа носило столь необузданный характер, что около пятисот человек умерли из-за алкогольной интоксикации. На халяву русский человек и ведро водки выпить может! А вот выживет ли после этого?..

Любовник-гитарист Говорят, что одним из любовников Марии Стюарт был итальянский гитарист (и личный секретарь королевы) Давид Риччо. Кроме искусной игры на гитаре он не обладал никакими другими достоинствами: ни красотой, ни воспитанием, ни тем более происхождением. Екатерина Медичи по этому поводу сказала: «Поистине, Мария сделала неудачный выбор, оскорбляющий и любовь и ее самое при всей ее красоте и достоинствах». По одной из версий Риччо стал сразу же вести себя столь вызывающе, что вызвал к себе всеобщую ненависть и был убит прямо на глазах королевы. По другой версии гитарист был убит по приказу лорда Дарнли, второго мужа Марии Стюарт, который приписывал итальянцу большое влияние на жену и охлаждение к нему последней. Великое чудо Кристина Лотарингская (1565-1636), дочь герцога Карла Лотарингского (1524-1574) была выдана замуж за великого герцога Тосканского Фердинанда I (1549-1609). Перед тем как лечь в постель со своей женой герцог заставил молодую пописать в хрустальный ночной горшок и вместе с придворным врачом исследовал его содержимое. Врач внимательно исследовал мочу и заявил герцогу о непорочности Кристины. Утром новобрачный в восхищении произнес: «Вот великое чудо, что из этого французского двора девушка вышла девственницей!» Кто же маршал? Однажды маршал де Рец с упоением рассказывал о своих ратных подвигах, на что его близкий друг заметил: «Удивляюсь я, как это он хвастает здесь своими победами. Кому и гордиться сражениями, так это его жене – вот кто навоевался так, что мужу и не снилось». Помилован через ... Рассказывают, что Жан де Пуатье, отец знаменитой Дианы де Пуатье, был в 1523 г. приговорен к отсечению головы, но вскоре король Франциск I его помиловал. Позднее родилась версия, что Диана переспала с королем и добилась помилования для своего отца. Жан де Пуатье был якобы помилован прямо на эшафоте и, сходя с него, будто бы сказал: «Благослови, Господи, щедрую п... моей дочери, через которую я спасся!» Но это только красивая сказка. Хитрый поэт Французский поэт Жан де Мен (1250-1305?) написал вторую часть известного «Романа о розе», куда включил такие строки: «Шлюхами будете, были и есть; Всё продаете – и тело, и честь». Говорят, что эти строки вызвали такое негодование придворных дам, что они добились от королевы разрешения выпороть дерзкого поэта. Однажды они подстерегли де Мена в темном уголке, схватили, раздели и уже приготовились пороть его, но тут поэт попросил, чтобы первый удар ему нанесла самая распутная [по другой версии – самая некрасивая] дама. Дамы так растерялись, что ни одна из них не рискнула взять в руки кнут. Так хитрый поэт избежал порки. Эта история вошла в придворный фольклор, а сцена несостоявшейся порки была даже изображена на одном из старых луврских гобеленов. Необычный траур Анна д’Эсте (1531-1607) после убийства своего мужа герцога Франциска де Гиза (1519-1563) попыталась добиться наказания убийц ее мужа. Ей в этом активно помогал Савойский герцог Жак де Немур, ее старый любовник. Кроме того, она объявила, что в знак траура по мужу уединяется у себя в спальне и отказывается ото всех светских удовольствий и развлечений. Анна не посещала двор, не присутствовала на церемонии отхода ко сну королевы, не посещала балы и светские ужины. Более того, она не допускала в свою спальню не только своего сына, но даже подруг и знакомых дам и девиц. Через некоторое время выяснилось, что дама принимала в своих покоях своего деверя кардинала Карла Лотарингского (1525-1574) и Савойского герцога Жака де Немура, который в это время тоже был уже не женат. Они втроем весело ужинали, потом желали деверю Анны спокойной ночи, а сами также отправлялись в постель. В некоторое оправдание дамы следует заметить, что в 1566 году они поженились. Памфлет - не помеха! Впрочем, закончилось-то все благополучно для Анны, но был ряд высокопоставленных лиц, которые не хотели совершения этого брака. Они выпустили анонимный памфлет, в котором г-жа Анна д’Эсте была выставлена в самом неприличном виде. Вдову сравнивали с самыми знаменитыми распутницами древности, а для придания правдоподобия сему сочинению в него был добавлен целый ряд невинных, но правдивых случаев. Этот памфлет дружески подсунули герцогу де Немуру, уверяя, что они взяли его только на время. Герцог, конечно, понял, чьих рук это дело, и с какой целью все подстроено, и выпустил в адрес анонимного автора памфлета множество грубых оскорблений, которые доносчики вынуждены были выслушать. Герцог на время задумался, так как памфлет был очень грубым, но потом все-таки женился на указанной выше вдове. Лучше с веретеном! Про одну очень худую придворную даму епископ Систеронский, Аймерик де Рошешуар (1545-1580), говорил, что лучше лечь в постель с веретеном, чем с нею.

Путь к “Синкокинвакасю” В 1200 году Тэйка представил одну из своих самых знаменитых песен. Эпоха Камакура знаменита не только большими турнирами “Сэнгохякубан утаавасэ” и “Роппякубан утаавасэ”. В начальный период этой эпохи проходило множество более мелких турниров, следы которых можно найти в нашей литературе. Так в 1191 году состоялся турнир “Вакамия утаавасэ” (“Поэтический турнир в святилище Вакамия”, в котором принял участие Камо-но Тёмэй (1155-1216). В этом турнире участвовали 32 поэта, и каждый был должен представить по три песни на разные темы. Судьёй турнира был известный поэт Кэнсё Хоси (1129-1209). Каждому поэту в трёх раундах противостоял один и тот же противник. Соперницей Тёмэя была известная поэтесса Кодзидзю (1121-1201), но песни Тёмэя были признаны победившими в двух случаях, и только одна песня была названа равной с песней Кодзидзю. Со времени проведения турнира “Сэнгохякубан утаавасэ”, и даже чуть раньше, начался путь к составлению восьмой императорской антологии, получившей позднее название “Синкокинвакасю” (“Новое собрание старых и новых японских песен”), и направлял этот процесс экс-император Готоба-ин. В 1200 году на турнире “Самбяку рокудзюбан утаавасэ” (“Турнир в 369 раундов”?) Фудзивара-но Тэйка (1162-1241) представил одну из своих самых знаменитых песен: "На рассвете снова Середина осени Минует. Только ли о заходящей луне Следует сожалеть?" (Перевод М.В. Торопыгиной) Эта песня вошла во многие поэтические сборники, в том числе в девятую императорскую антологию “Синтёкусэнсю”, составленную в 1234 году. Значительно позднее Сётэцу (1381-1459) отмечал, что в этой песне нет знаков “ра”, “ри”, “ру” и “рэ”, а ведь именно с этих знаков в японском языке начинались все заимствованные из китайского языка слова. В 1201 году экс-император Готоба-ин организовал турнир, известный как “Сэн утаавасэ” (“Турнир отобранных песен”, хотя сэн — это тысяча). В турнире участвовало 25 поэтов, в том числе и Готоба-ин, а судьёй был приглашён Фудзивара-но Тосинари (1114-1204), который к тому времени уже был монахом под именем Сякуа. Все темы турнира были так или иначе связаны с луной. Этот турнир оказался одним из самых удачных для Тёмэя, который представил для него четыре песни. Все песни Тёмэя вышли победительницами, хотя его соперниками выступали такие известные поэты, как Кодзидзю, Нидзёин-но Сануки (1141-1217), Минамото-но Томотика и Тэйка, а три из них вскоре вошли в императорскую антологию “Синкокинсю”. Я приведу тексты этих песен. № 397 из “Синкокинсю”: "Когда в задумчивости На луну смотрю, Всё более в печаль я погружаюсь, И будто шепчется со мною ветер, Что дует в соснах". № 401 из “Синкокинсю”: "Даже на рукавах рыбачек, Что добывают соль В заливе Мацусима - На острове сосновом, - Луны осенней отразилась тень". В этой песне Тёмэй отошёл от стандарта, когда говорилось о рукавах, увлажнённых слезами. № 1521 из “Синкокинсю”: "Луна едва виднелась За кронами густыми криптомерий. Всю ночь я ждал, И вот — её сияньем озарилось Рассветное небо". (Все вака даны в переводах И.А. Борониной) Следует отметить, что экс-император Готоба-ин оказался большим искусником в организации и проведении различных поэтических турниров. Были турниры, когда команды Левых и Правых составлялись из поэтов разных поколений, так называемых (а то и реальных) отцов и детей. В 1201 году состоялся турнир “Роняку Годзюсю Утаавасэ” (“Турнир пятидесяти пар молодых и старых поэтов“). Проводились поэтические турниры, когда одна команда представляла японские вака, а другая — китайские стихотворения (“Сиика утаавасэ”). Были турниры, в которых “участвовали” поэты, жившие в прошлые времена, и современные поэты, или поэты, жившие в разные эпохи. К сожалению, дата проведения экс-императором Готоба-ин турнира, известного как “Дзидай фудо утаавасэ” (“Турнир поэтов разных эпох”), нам в точности неизвестна, но этот турнир нашёл значительное отражение в истории японской литературы и живописи, и он сыграл важную роль при подготовке “Синкокинсю”. Для данного турнира были отобраны сто поэтов прошлого, каждый из которых был представлен тремя песнями, то есть предполагалось провести 150 раундов. Нам неизвестны ни ход этого турнира, ни его результаты, однако когда в 1235 году Фудзивара-но Тэйка (Садаиэ, 1162-1241) составил свою знаменитую антологию “Хякунин иссю” (“Сто песен ста поэтов”), он включил в её состав 68 поэтов, участвовавших в “Дзидай фудо утаавасэ”. Уникальным в своём роде оказался турнир “Сантай вака” (“Японские песни трёх стилей”), который по инициативе экс-императора Готоба-ин состоялся в его дворце вечером 21-го дня 3-й Луны второго года Кэннин, то есть 15-го или 16-го апреля 1202 года. Об этом турнире сохранились в той или иной мере записи практически всех его участников, такое сильное он произвёл на всех впечатление. Участников турнира оказалось не слишком много - и вот почему. Камо-но Тёмей в своём трактате “Мумёсё” (“Записки без названия”) так описывает завязку этого турнира: "В те времена, когда я проводил целые дни во дворце государя, проводился поэтический турнир, редкий, отличающийся от обычных. Экс-император приказал:“В шести песнях употребите все стили, сделайте так: весна и лето - тяжелые и торжественные, осень и зима — тонкие и сдержанные, любовь и путешествия - изящные и нежные. Если, по вашему мнению, вам так не сочинить, тут же сразу об этом заявите. Это для того, чтобы посмотреть, как вы разбираетесь в стилях поэзии”. Это было очень сложное дело, и некоторые не стали сочинять. Люди же недостойные с самого начала приглашены не были. В результате, в этом собрании участвовали всего лишь шесть человек..." Перечислим всех участников турнира, которые все оказались членами Вакадокоро (департамента японской поэзии), куратором которого в то время был Готоба-ин: это министр Фудзивара-но Ёсицунэ (Кудзё, 1169-1207), монах Дзиэн (Дзитин-касё, 1155-1225), Фудзивара-но Тэйка (Садаиэ, 1162-1241), Фудзивара-но Иэтака (1158-1237), Фудзивара-но Саданага (Дзякурэн, 1139?- 1202) и Камо-но Тёмэй. Вполне понятно, что седьмым участником “Сантай вака” оказался сам экс-император Готоба-ин. Тэйка в своём дневнике “Майгэцуки” сообщает, что приглашения были посланы Фудзивара-но Арииэ (1166-1216) и Фудзивара-но Масацунэ (1170-1221), но они на турнире не появились. Необычность этого турнира заключалась в том, что поэтам впервые за всё время проведения турниров требовалось представить песни, сочинённые в разных стилях. (Темы-то были вполне традиционными). Разнообразие стилей “Сантай вака” оказало большое влияние на состав готовившейся антологии “Синкокинвакасю”, однако названия этих стилей в произведениях участников турнира зачастую звучат разным образом. Не только Тёмэй привёл названия этих стилей поэзии; этому вопросу уделили внимание Тэйка в своём дневнике “Майгэцуки”, экс-император Готоба-ин в своём собрании песен “Готоба-ин гёсю”, Ёсицунэ в собрании “Акисино гэссэйсю” и Иэтака в собрании “Минисю”. Немного остановимся на этих различиях. Если Тёмэй назвал песни весны и лета тяжёлыми и большими или тяжеловесными и торжественными (футоку ооки), то Тэйка называет их оо-ни футоки ута (торжественные и тяжеловесные), у Готоба они котай (высокого стиля), у Ёсицунэ — кока (высокие песни) и у Иэтака — такэтакаки ё (возвышенного стиля). Для осени и зимы Тёмэй нашёл названия хосоку караби (тонкие и сухие, тонкие и сдержанные, лаконичные). Другие участники оказались в данном случае более лаконичными: Тэйка назвал их караби (сухие), Готоба-ин - сотай (высокого стиля), Ёсицунэ — сока (тонкие песни), Иэтака — усин ё (стиля усин). Усин — это основной стиль японской поэзии того времени, сочетающий в себе элегантность с поэтической недосказанностью. Если для тем любовь и путешествия Тёмэй использовал термин эн-ни ясасики (изящные и нежные), то Тэйка и Готоба-ин считали, что тут подходит термин энтай (высокий стиль), Ёсицунэ — энка (изящные песни, а Иэтака — югэ ё (стиля югэн). Иероглиф “югэн” можно перевести как красота скрытого, сокровенного, тайного. Стиль югэн в это время выражал ощущение непрочности существующего, состояние “блуждания в неопределённости”. В том же 1202 году был создан и трактат под названием “Сантай вака”, в котором можно найти рекомендации по исполнению представленных песен на этом турнире: "Весна-лето - эти два надлежит читать грузно-громко (футоку ооки-ни). Осень- зима - эти два надлежит читать сухо-узко (карабихосоку). Любовь-путешествия - эти два надлежит читать особо блестяще-прекрасно (котони цуяяка-ни)". Здесь имеется в виду интонации и экспрессивность манеры исполнения песен. Описание самого турнира можно найти в дневниках Тэйка, но оно на удивление коротко и сухо: "В час, когда зажгли факелы, министр Ёсицунэ и я подошли к резиденции экс-императора. Для песен этой ночи было выбрано шесть тем. Нам было приказано составить их в трех разных стилях. Это была самая трудная задача для исполнения. В час Вепря [9.00-11.00 p.m.], экс-император прибыл в Вакадокоро, и я предстал перед ним. По его приказу, я положил листы со стихами напротив него, а затем прочитал их. Тёмэй, Иэтака, Дзякурен, Дзиен, Ёсицунэ и я, каждый представили по шесть песен, и экс-император сделал то же самое". И получилось так, что 42 песни этого турнира определили стиль антологии “Синкокинвакасю”. Камо-но Тёмэй так гордился своим участием в турнире “Сантай вака”, что в “Мумёсё” процитировал все свои песни, сочинённые для этого турнира: "В качестве тяжёлых и торжественных песен я сочинил такие:“Облака собирающий Весенний ветер Благоухает. Это в горах Высокого Неба Вишни в цвету”. “Когда б взмахнула крыльями И тотчас голос подала Кукушка! Ночь месяца Унохана К рассвету движется”. Песни тонкие и сдержанные. “В сумерках Лунного дерева кацура Бледные осенние листья Не сверкают. Небо начала осени”. “Одиночество Одно осталось. Следы исчезли, На опавшие листья Лег этим утром первый снег”. Изящные и нежные песни. “Невыносимо. Отжимать не в силах. Скажите ей, Что я люблю, Пока что не истлели рукава”. “Дорожное платье 一 Как занялась заря, И мы расстались 一 Все не сохнет. Роса в Миягино”.

История о барках с продовольствием Императрице Екатерине II донесли, что московские приставы нарочно задерживают барки с продовольствием и прочими товарами для Петербурга, поступающие из центральных губерний страны. Лица, пытавшиеся доносить о таких непорядках в Петербург, подвергались полицейским преследованиям – их обвиняли в несовершенных преступлениях. Императрица захотела разобраться в этом деле и велела офицеру гвардии Молчанову на месте разобраться с ситуацией и точно доложить лично ей об этом. Молчанов отправился в Сенат, чтобы получить паспорт, но вынужден был потратить на это пустяковое дело целую неделю. За это время московских приставов успели предупредить о предстоящей ревизии, так что когда Молчанов прибыл в Москву, он нашел там только три барки. Так это дело и осталось нераскрытым. Пьяному - и царица не указ В экспедиции Сената некоему пьяному подъячему попался на глаза указ, подписанный Екатериной II, на котором стояла ее резолюция: “Быть по сему”. Это почему-то не понравилось выпившему подъячему, и он весь лист исписал фразой: “Врешь, не быть по сему”. На другой день эту бумагу обнаружили и чуть не умерли со страху. Тогда к императрице отправился обер-прокурор Сената князь Александр Алексеевич Вяземский (1727-1796). Он пал в ноги императрицы: “У нас несчастие”. Императрица поинтересовалась: “Что такое?” Князь продолжил: “Пьяный дежурный испортил ваш приказ”. Императрица отреагировала на это очень спокойно: “Ну что ж, я напишу другой, но я вижу в этом перст Божий: должно быть мы решили неправильно – пересмотрите дело”. И дело было пересмотрено. О дальнейшей судьбе пьяненького подъячего нам ничего не известно. Дело - табак Петр III не разрешал Екатерине нюхать табак и носить табакерки. Чтобы обойти этот запрет, Екатерина сажала за столом около себя князя М.М. Голицына, который тайком под столом и давал Екатерине табак. Но однажды это дело раскрылось, и князь Голицын получил строгий выговор от императора. Помощь Броуна Когда Екатерина въезжала в Россию будучи выбранной невестой для наследника престола Петра Федоровича, в Риге ее встречал назначенный от двора генерал-майор Юрий Юрьевич Броун (1692-1792). В Риге уставшая Екатерина сразу прошла в свои комнаты и не обратила никакого внимания на Броуна, что обидело славного генерала. Но рано утром Екатерина послала за Броуном, дружески поговорила с ним, а потом, ссылаясь на то, что она, принцесса маленького немецкого княжества, теперь вынуждена будет жить и умереть в великой России, просит первого встреченного ею русского чиновника (Броун, между прочим, родился в Ирландии и только позже через Австрию перебрался в Россию) рассказать ей подробно обо всех сколько-нибудь приметных лицах при дворе Елизаветы Петровны. Она просила изложить письменно характеры, достоинства, недостатки, связи и слабости этих лиц, обещая сохранить все это в тайне, прибавив, что этим Броун обретет ее особую доверенность и дружбу. Броун выполнил просьбу Екатерины и вскоре представил ей такую записку. Это помогло будущей императрице завести при дворе много влиятельных друзей и сторонников. Броун же делал неплохую карьеру при всех правителях. Елизавета Петровна произвела его в генерал-аншефы, Петр III назначил его рижским генерал-губернатором, пост, который он занимал до самой своей смерти, а Екатерина II даровала ему графское достоинство и обширные поместья в Лифляндии. Броун действительно оставался до самых последних своих дней близким другом Екатерины. Он имел право в любое время приезжать в Петербург и имел свободный доступ к императрице по малой лестнице. Броун всегда говорил императрице правду, за что она весьма ценила его, а все фавориты, включая Потемкина, побаивались его. Длинный карман Россию трудно удивить ворами и воровством, но Роман Илларионович Воронцов (1707-1783) сумел прославиться на этом поприще, войдя в историю под прозвищем “Роман – Длинный карман”. Он был назначен наместников Владимирской, пензенской и Тамбовской губерний. На этом поприще Воронцов прославился таким размахом своего мздоимства, что чуть ли не разорил указанные губернии, а слухи о его подвигах дошли до императрицы. И вот на праздновании дня рождения Романа Илларионовича ему при гостях был вручен подарок от Екатерины – длинный пустой кошелек. Рассказывают, что Воронцов был так огорчен этим подарком, что серьезно заболел и вскорости скончался. Невольное сватовство Однажды один из самых красивых придворных князь Михаил Дашков стал говорить двусмысленные любезности пятнадцатилетней девице Воронцовой (Екатерине Романовне). Та не растерялась, подозвала канцлера Михаила Илларионовича Воронцова (1714-1767) и громко сказала ему: “Дядюшка, князь Дашков делает мне честь, просит моей руки”. Князь не посмел возразить канцлеру, что его речи носили несколько другой характер, и пришлось ему жениться на ушлой девице. Неблагозвучное имя Этот князь Михаил Иванович Дашков (1736-1764) имел крестное имя Кондратий, но не пользовался им, как простонародным и неблагозвучным. Незадолго до обручения Екатерина Романовна Воронцова на святках ехала в одной карете с Маврой Ивановной Приклонской. По дороге она опустила стекло кареты и спросила одного из прохожих об его имени. Тот ответил, что его зовут Кондратий. Дашкова рассмеялась, что вряд ли при дворе есть хоть один человек с таким именем. Когда через некоторое время на церемонии венчания было оглашено церковное имя князя Кондратий, то невеста оторопела, пришла в замешательство и не сразу ответила на вопрос священника.