Yorik

Вокруг театра Ла Скала Знаменитый миланский театр Ла Скала был построен в XVIII веке на месте пришедшей в упадок церкви Святой Марии делла Скала. Церковь была возведена в середине XIV века на средства Реджины делла Скала из семейства Скалигеров в благодарность за то, что Бог послал ей с мужем наследника. К середине XVIII века в Милане обветшал старый герцогский театр, и встал вопрос о постройке нового оперного театра. Средства для этой цели собирали владельцы абонементов в ложи старого театра. Их внимание привлек удобно расположенный участок, но на нем уже стояла церковь. Было решено, что так как церковь уже находится в полуразрушенном состоянии, культурной и исторической ценности не представляет (подумаешь, какой-то XIV век!), то ее можно без особого ущерба снести, а освободившийся участок продать для строительства нового оперного театра. Участок продали за довольно незначительную по тем временам сумму, и строительство началось. [Как все это, уважаемые читатели, нам это знакомо в современной России!] Множество любителей оперы оказалось среди жителей славного города Милана, и даже среди иерархов церкви! Однако не все миланцы поддержали эту идею, так что представители многих знатных семейств города не стали посещать новый оперный театр из-за того, что он был построен на священной земле. В новом оперном театре освещение было только на сцене, так что ехидный Сэмюэль Роджерс (1763-1855) смог написать по этому поводу: "Итальянцы любят сидеть в темноте, вероятно потому, что можно по этому случаю и не одеваться, а может быть, и по другим причинам". По одному из преданий, начало итальянской опере положил отец Галилео Галилея – Винченцо Галилей (1520-1591), который был довольно известным музыкантом. Во Флоренции в особняке Барди он частенько играл на лютне и пел перед группой интеллектуалов того времени. Эти люди воодушевились идеей восстановить греческую трагедию, и теперь уже несколько человек стали участвовать в представлениях, исполняя свои роли под музыку и, по возможности, в стихах. Так начиналась опера... Нравы в старой герцогской опере были несколько странными не только для современных людей, но и для многих путешественников того времени. Так, например, французский астроном Жозеф Жером Лаланд (1732-1807) написал в своем "Путешествии в Италию": "Любители оперы появлялись там со своими слугами и обедами, которые разогревали в ресторане, что находился поблизости". Доктор Чарльз Бёрни (1726-1814) значительно расширяет наши представления об этом вопросе: "При ложах имелись гостиные с каминами и карточными столами, а при ложе великого герцога была и спальня". После постройки театра Ла Скала нравы зрителей не изменились. Так во время миланских празднеств 1779 года зрителям подносили горячий минестроне и большие куски телятины. Так что звон ножей и вилок стихал только во время исполнения наиболее популярных арий. Но и значительно позднее Берлиоз писал, что он не мог в театре слушать оперу из-за постоянного бряканья посуды. Кстати, в театре Ла Скала уже в начале XIX века на представлениях можно было увидеть несколько десятков женщин в мужской одежде. Они это делали per disimpegno (для освобождения). Традиция требует, чтобы в репертуаре театра Ла Скала каждый год было хотя бы по одному произведению Беллини, Доницетти, Россини, Верди и Пуччини.

Из истории шахмат В 1525 году Маркус Иеронимус [в миру – Марко Антонио Вида (1480-1566)] издал поэму "Игра в шахматы, игра приятная, мудрая и политическая", которая носит явные следы влияния Виргилия. Позднее он стал епископом города Альбы, а его поэма выдержала более 150 изданий. Филипп Меланхтон (1497-1560) называл жизнь "шахматной доской господа Бога, который играет фигурами князей, королей и императоров, время от времени побуждая одни фигуры сбрасывать с доски другие". Тот же Меланхтон (а он был лютеранином) однажды заметил, что в качестве белого короля Всевышний частенько использует душу Мартина Лютера, а в качестве черного – папы Льва Х, его злейшего врага, и белые в таком случае всегда побеждают. В 1772 году ориенталист Уильям Джонс (1746-1794) издал свои юношеские поэмы "представление Каиссы" и "Каисса, или игра в шахматы", в которых фигурирует дриада Каисса, побудившая Марса изобрести шахматы. Так возникло имя для музы шахмат. В начале XV века в Праге был издан шахматный трактат, в котором утверждалось, что шахматная доска символизирует древний Вавилон с его стенами, башнями и воротами. Поэт Фирдоуси ( около 935 - после 1020) в своей поэме "Шахнаме" утверждал, шахматы некие мудрецы из Индии, чтобы отвлечь царицу Першнари от мыслей о погибшем в сражении сыне. Халиф аль-Мамун (786-833) утверждал, что он не видит особой разницы между стратегией борьбы на шахматной доске и на поле боя. Он также добавлял, что часто ему труднее одолеть противника за шахматной доской, чем в настоящем сражении. Мусульманский историк ибн Мискавейх (936-1030) в одном из своих трудов раскритиковал персидского полководца Бахтияра, за то, что в одном из сражений тот расположил свою конницу перед пехотой: "Если бы он умел играть в шахматы, то никогда не допустил бы столь нелепой ошибки". В 1815 году шахматы были введены как обязательный предмет в Королевской военной академии Дании. Византийский историк XII века Иоанн Зонара был также видным специалистом в области канонического права. В этом качестве он запретил играть в шахматы всем лицам духовного звания под страхом отлучения от церкви, а потом расширил этот запрет и на всех остальных подданных Империи.

Ахматова часто повторяла: "Я последняя херсонидка", - чтобы ее Крым не путали с коктебельским, волошинским. А. Найман вспоминает: "Волшина она не любила как человека, не прощала ему истории с Черубиной де Габриак, как поэта считала фигурой дутой, которой невероятно повезло в мемуарной литературе:"Сначала Цветаева пишет о нем в качестве влюбленной в него женщины, потом Эренбург, реабилитируя все имена подряд, подает его только со знаком плюс". Свои отработанные рассказы о людях ей хорошо известных Ахматова называла "пластинками". Вот одна из них, про Бальмонта: "Бальмонт вернулся из-за границы, один из поклонников устроил в его честь вечер. Пригласили и молодых: меня, Гумилева, еще кое-кого. Поклонник был путейский генерал – роскошная петербургская квартира, роскошное угощение и все что полагается. Хозяин садился к роялю, пел:"В моем саду мерцают розы белые и кр-расные". Бальмонт королевствовал. Нам все это было совершенно без надобности. За полночь решили, что тем, кому далеко ехать, как, например, нам в Царское, лучше остаться до утра. Перешли в соседнюю комнату, кто-то сел за фортепьяно, какая-то пара начала танцевать. Вдруг в дверях появился маленький рыжий Бальмонт, прислонился головой к косяку, сделал ножки вот так [тут Анна Андреевна складывала руки крест-накрест] и сказал: "Почему я, такой нежный, должен все это видеть?" Анна Андреевна иногда вспоминала: "Пильняк семь лет делал мне предложение, я была скорее против". Когда в "Новом мире" были опубликованы мемуары художницы Ольги Морозовой, в которых мемуаристка утверждала, что видела Ахматову в "Приюте комедиантов", Анна Андреевна взорвалась: "Я ни разу не переступала порога "Привала"! Я ходила только в "Собаку"!" [Имеется в виду знаменитый ресторан "Бродячая собака".] Однажды в Комарово Ахматова вспоминала: "Коля [Гумилев] стоял высокий и прямой против высокого же, но сутулившегося Горького и менторским тоном назидал:"Вы стихов писать не умеете и заниматься этим не должны. Вы не знаете основ стихосложения, не различаете размера, не чувствуете ритма стиха. Словом, не ваше это дело". И тот слушал покорно. А я наблюдала эту сцену, и мне было скучно". О Борисе Пастернаке Ахматова рассказывала так: "А с Пастернаком я возвращалась под утро – это было вскоре после войны... Он взял меня под руку и всю дорогу говорил о поэте Спасском, ленинградце: какой это замечательный поэт. Вот здесь, на Ордынке, он уже совсем захлебывался: Спаский, Спасский! Вы, Анна Андреевна, не представляете себе, какие это стихи, какой восторг... И тут он в избытке чувств стал меня обнимать. Я сказала:"Но, Борис Леонидович, я не Спасский". Это типичный он. Борисик". Во время войны в Ташкенте Ахматову навестили драматурги Ардов и Вольпин, оба в военной форме. Они не очень четко представляли себе дом, в котором она живет, и спрашивали у встречных. Каждый встречный считал, что "за ней пришли", и спешил высказать что-нибудь разоблачительное. Военные зашли в квартиру, где проживала Ахматова, почтительно держа ее под руки, вышли из дома, и вскоре вернулись с большими бутылями вина. Собравшиеся у крыльца люди были в большом разочаровании.

Дрова надо беречь! Однажды Петр посетил пивоваренный завод Лапшина и увидел, что из заводской трубы бьет высокий столб огня. Царь рассердился: "Лапшин, я вижу, что ты не думаешь о сбережении дров. Смотри, сколько их понапрасну у тебя пропадает. Ты видишь только под носом, что около Петербурга ныне лесу много и дрова дешевы, а не рассуждаешь, что без бережливости и самые большие леса истребиться могут в самое короткое время. Итак, нужно тебе переделать печь и сделать ее так, чтобы отнюдь не было такой траты дров". Затем Петр потребовал бумаги и начертил план экономичной печи, пообещав в скором времени приехать и все проверить. Сады - для всех! В Ревеле Петр велел заложить красивый сад с прудами и фонтанами, назвав его Екатериненталь в честь своей жены. Через несколько лет император вновь посетил Ревель, захотел осмотреть этот сад и нашел его совершенно пустым. Петр удивился этому обстоятельству и спросил у стоящего у ворот часового: "Почему никого нет?" Солдат отрапортовал: "Приказано никого не пускать!" Петр помрачнел: "Кто приказал?" Солдат был краток: "Начальство!" Тогда рассерженный император вызвал к себе представителей городской администрации и заявил им: "Я не для себя развел этот сад, а для жителей. От сего числа пускать в него всех!" Петр в навозе Рассказывают, что во время второй осады Нарвы Петр решил лично осмотреть крепость изнутри, а также прозондировать настроения осажденных. Он переоделся в шведское платье, проник в город и принялся осматривать укрепления, попутно расспрашивая горожан. Коменданту крепости стало известно о миссии Петра, и он повелел изловить незваного гостя во что бы то ни стало. Было усилено патрулирование города, ночью из города вообще никого не выпускали, а днем пропускали только известных военным лиц. В домах стали производить обыски. Тогда Петр укрылся на ночь у своего знакомого немца Гетте, у которого было в Нарве несколько домов, и он считался одним из наиболее уважаемых граждан города. Утром Гетте придумал, как вывести царя из города. Он велел Петру лечь на дно телеги, накрыл его досками, а сверху навалил целую телегу навозу. Когда телега с навозом подъехала к городским воротам, шведский офицер даже не стал ее внимательно осматривать и велел проезжать. На берегу реки Петр выбрался из телеги, он сел в подготовленную здесь байдарку и вскоре оказался на другом берегу в полной безопасности. После взятия Нарвы Петр наградил Гетте: тот стал одним из бургомистров города, получил щедрые подарки от царя и даже стал его кумом, так как царь выразил желание стать крестным отцом его сына. Переводи верно! Петр велел иеромонаху Гавриилу Бужинскому перевести "Введение в европейскую историю" Пуфендорфа. Петр изучал эту книгу и знал, что в главе, посвященной России, автор в далеко не лестных выражениях отзывался о нравах русского народа. Поэтому, получив рукопись перевода от Бужинского, он стал искать интересующие его места. Дойдя до главы о России, Петр помрачнел, так как переводчик опустил все негативные высказывания автора о русских или сильно смягчил их. Царь с негодованием обратился к Бужинскому: "Глупец! Что я приказал тебе с этою книгою сделать?" Бужинский задрожал: "Перевести!" Царь ткнул пальцем в рассматриваемое место: "А это разве переведено?" Петр вернул рукопись перевода Бужинскому со следующими словами: "Тотчас поди и сделай то, что я тебе приказал, и переведи книгу так, как она в подлиннике есть". Бужинский исполнил повеление Петра и сделал точный перевод книги, который и был издан в 1718 году. При Анне Иоанновне этот перевод книги Пуфендорфа был запрещен и изъят из продажи. При Елизавете Петровне был сделан новый перевод этой книги, но все критические места на этот раз опустили. Старый кормчий Однажды молодой Петр на Белом море попал в сильный шторм. Царь вместе с несколькими приближенными плыл на маленьком кораблике, кормчим на котором был старик Антип Панов. Спутники Петра потеряли голову от страха, а молодой царь стал ободрять их и даже попытался давать советы кормчему, который ловко лавировал между подводными камнями. Но старик только прикрикнул на царя: "Поди прочь! Я больше твоего смыслю и знаю, куда правлю". Петр отошел от кормчего, а кораблик вскоре причалил близ Петроминского монастыря. На берегу царь подошел к кормчему: "Помнишь ли, брат, как ты отпотчевал меня на судне?" Антип повалился Петру в ноги, моля о прощении, но царь поднял его на ноги, расцеловал и успокоил словами: "Ты не виноват ни в чем, друг мой, и я обязан еще благодарить тебя за твой ответ и твое мужество". На память Петр подарил Антипу Панову свое мокрое платье и назначил ему пожизненную пенсию. Карл – не Александр Когда Петр предложил мир Карлу XII, тот презрительно ответил: "Я заключу мир с царем, когда буду в Москве". Получив такой ответ Петр вздохнул: "Брат Карл все мечтает быть Александром, но я не Дарий". Мечта дон Кихота Подъезжая к Дюнкерку, Петр увидел большое количество ветряных мельниц и сказал Ягужинскому: "То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы!"

Мне в Питере подобные миниатюры из кости понравились. Тоже супер!

Да, вещь! Теперь понятно откуда миниатюра пошла, а то говорят из самолетиков пластмассовых...