Yorik

2 Крестовых похода, которые не все знают Сегодня завершаем тему малоизвестных крестовых походов. Начнем по хронологии, с борьбы предков испанцев с маврами, а закончим боевыми действиями против альбигойцев во Франции. Оба крестовых похода, несмотря на их разность, роднит активное участие местных жителей. Которые должны быть мирными, но вот не получается у них. Крестовый поход в Аль-Андалус (1125-1126 гг.) Борьба христиан против мавров, которые завоевали территорию современной Испании — одна из самых ярких и интересных, очень насыщенных драматически, страниц Средневековья. Это, своего рода, монголо-татарское иго Европы. Вот только процесс освобождения от него — Реконкиста, продолжался невероятно долго. Тревожная обстановка Мавры завоевали территорию будущих Испании и Португалии в начале восьмого века, то есть еще до призвания Рюрика на новгородское княжение. Свои новые территории на Пиренейском полуострове они назвали «Аль-Андалус», но в наше время их чаще всего называют Мусульманская Испания. Очистить Аль-Андалус от непрошенных квартирантов удалось лишь через 9 лет после того, как Леонардо да Винчи придумал парашют — в 1492 году. Разумеется, крестовые походы, пламя которых охватило всю Европу, оказались включенными в Реконкисту. Враги христианства — мавры, сарацины, стали важной и желанной целью для воинов. Однако пока одни рьяно боролись с врагами истинной веры, другие заключали с ними союзы и сделки, лишь бы урвать максимум власти у своих же родственников. Впрочем, мавры делали тоже самое. Поэтому борьба за освобождение Пиренейского полуострова от мусульманского влияния затянулась на многие века, а культуры и нации смешивались, создавая на выходе невероятный, взрывоопасный, микс. Цель — Гранада! Идея борьбы с мусульманами привлекла под знамена короля Арагона Альфонсо I множество крестоносцев. Повод был наисерьезнейший. Пиренейский полуостров того времени отличался разнообразием местных обитателей. Там проживали: собственно мавры — африканские мусульмане и их наемники берберы; бывшие христиане, ставшие мусульманами — муваллады и ренегаты; бывшие мусульмане, ставшие христианами — мориски; действующие мусульмане, жившие на территориях христиан — мудехары; действующие христиане, жившие на территориях мусульман — мосарабы (http://arkaim.co/topic/2315-312-ispaniya-v-anekdotah-i-ne-tolko/#entry29968). Были и другие, но нам важно остановиться именно на мосарабах. В переводе на русский — мосараб — «сделанный арабом». Тем не менее, это были европейцы по крови, которые, несмотря ни на что, оставались христианами. Они-то и пожаловались Альфонсо I на притеснения со стороны фанатичного мусульманского правителя провинции Гранада. Альфонсо решил помочь страждущим и захватить власть в Гранаде. Тем более, что столь благородный поступок имел большие экономические выгоды — сельское хозяйство и ткацкое ремесло делало Гранаду лакомым куском. Вошедшие с мечом Крестовый поход в Аль-Андалус начался в 1124 году. Альфонсо захватил форт, располагавшийся возле ущелья Беникадель, что позволило беспрепятственно войти на мусульманские территории. Затем собрал союзников и, заручившись поддержкой епископов Уэски и Сарагосы, выступил в поход. Нельзя сказать, что крестоносцы шли огнем и мечом — когда оказалось, что исламский гарнизон Валенсии не горит желанием вступать в бой, король Арагона также проигнорировал их. А вот оказавшись южнее, Альфонсо все-таки разграбил несколько деревень и преодолев горные перевалы, направился далее. Были у них и провалы — когда город Баса, казавшийся почти беззащитным, оказал мощнейшее сопротивление, Альфонсо просто ушел от его стен и довольно быстро захватил крепость Гуадикс. Наступившее Рождество стало поводом устроить в ней недельный перерыв и пополнить припасы. Судьба мосарабов Местные мосарабы, узнав о приближении христианской армии, подняли мятеж, отвлекая силы столь ненавистного им губернатора Темим ибн-Юсуфа. На помощь губернатору, который буквально разрывался между крестоносцами и мятежниками, выступило мавританское войско из Африки. Седьмого января 1126 года Альфонсо I подступил к стенам Гранады, причем его армию поддержали примерно десять тысяч мятежных гранадских мосарабов. Но Альфонсо не торопился атаковать Гранаду, и расположился лагерем в крепости Нивар. Это была ошибка, которая позволила маврам успеть к Гранаде и заставила Альфонсо отступить. Начались банальные грабежи местных селений, причем арагонский король не спешил уходить обратно, предпочитая кружить по мавританским территориям. Только 10 марта войска встретились и в ходе сражения при Арнисоле христианская армия разгромила мавров. И опять Альфонсо начал кружить по мусульманским территориям, не собираясь возвращаться в Арагон. Впрочем, бесконечного везения не бывает, и вскоре король был вынужден отступать под натиском исламского подкрепления. В июне он вернулся домой, измотанным, но довольным. Он сумел переселить 40 тысяч мосарабов из Гранады в окрестности Сарагосы, столицы своего королевства. И конечно же, в очередной прослыть славным воином. Альбигойский крестовый поход в 1209-1229 годах Дело было в конце XII — начале XIII века, когда на юге Франции широко распространилась ересь. Ее сторонники называли себя «добрые христиане», однако в мировую историю вошли под именем «чистых». Именно так переводится латинское слово «катарос». Оно немного видоизменилось в русском языке, и чистых-добрых у нас называют катарами. Католическая Церковь отнеслась к ним не слишком приветливо, поскольку новое учение отрицало основные библейские истины. Например, о том, что Христос был распят на кресте для того, чтобы искупить человеческие грехи. Активная проповедническая работа катаров скоро дала всходы. Они стали основной религиозной силой на Юге Франции. Почему не справился лучший человек Папы Римского? В 1198 году новый Папа Римский, Иннокентий III направил туда лучшего своего человека — Доминика де Гусмана Гарсеса. Позже он войдет в историю как Святой Доминик, основатель Ордена проповедников. Или — как его часто называют — Ордена доминиканцев. Но даже Доминик де Гусман Гарсес не смог вернуть катаров в лоно Католической Церкви. Ему помешали две вещи. Первая — несколько южнофранцузских епископов, которые были недовольны церковными порядками и потому поддерживали катаров. При первом же удобном случае Иннокентий III заменил их своим доверенным лицом в должности легата — Пьером де Кастельно. Убийство Пьера де Кастельно Другой помехой стали местные олигархи. Именно им принадлежала политическая власть в Лангедоке и они поддерживали катаров деньгами. Отлучение от Церкви, которое наложил на них Папа, дало прямо противоположный эффект. Май 1207 года — папа отлучает графа Раймунда Тулузского от Церкви. Январь 1208 года — граф встречается с Пьером де Кастельно. После встречи его убивают. Убийцей оказался один из людей графа Раймунда, которого так и не смогли обвинить в организации преступления. Бешенство Папы Папа Иннокентий III был в бешенстве. Он делает ответный ход: объявляет Альбигойский (по названию городка Альби) Крестовый поход против катаров. Поход впрочем, был не столько крестовый, сколько самоокупаемый. Плодородные земли катаров были обещаны крестоносцам, что вызвало настоящий ажиотаж. Как результат ажиотажа — около миллиона погибших в течение следующих 20 лет. Впрочем, Раймунд Тулузский остался жив. Историки делят Альбигойский Крестовый поход на три этапа. Этап №1. Сам поход, победа над еретиками, раздел их земель между победителями. Этап №2. Восстания, в ходе которых все прежние завоевания крестоносцев ушли как песок сквозь пальцы. И был еще третий этап. Третий этап войны Третий этап наступил в 1225 году, когда король Франции Людовик VIII взял ситуацию под свой контроль. Вместе со своими войсками он прошелся по мятежной территории, возвращая крепости завоевателям. Они сдались ему без сопротивления — все, кроме Авиньона. Но после трех месяцев непрерывной осады и он сложил оужие. Это был сентябрь 1225 года, а в ноябре король умер. Завершать Альбигойский крестовый поход пришлось женщине — вдовствующей королеве Бланке. Разумеется, она тут же делегировала свои военные заботы достойному полководцу из своего окружения — рыцарю Юмберу де Боже. В 1229 году граф Раймунд капитулировал перед французской короной, отдав ей половину своих владений и независимость Тулузы. Отдать ему пришлось и родную дочь Жанну. Правда, замуж. Правда, за королевского брата Альфонсо. На этом Альбигойский крестовый поход закончился. Но это была запятая, ибо катары ушли в подполье и следующие 100 лет борьбу с ними успешно вела Святая Инквизиция. Основана, она была, кстати, именно во время Альбигойского крестового похода. http://ludota.ru

“Весь Париж” Смерть Фанни де Шуазёль В 1824 году молодой герцог Теобальд де Шуазёль-Прален (1805-1847) женился на Фанни Себастиани де ла Порта (1807-1847), единственной дочери генерала графа Ораса Себастиани де ла Порта (1772-1851), который маршалом Франции стал только в 1840 году, а графом – в 1809. Жена принесла герцогу Теобальду огромное состояние и девять или десять детей. Вокруг семейной жизни супругов де Шуазёль-Прален сочинено столько небылиц, лживых и грязных, что докопаться до истины в их отношениях практически не представляется возможным. С рождением каждого нового ребёнка герцогиня не становилась более привлекательной, так что герцог Теобальд частенько искал утешения на стороне, в том числе и у гувернанток своих детей. Похождения герцога вызывали приступы ревности у его жены, которую герцог в свою очередь обвинял в супружеских изменах. Последней гувернанткой у детей герцога была некая мадемуазель Генриетта Делюзи, которая тоже стала любовницей герцога, но за месяц до трагедии по требованию Фанни покинула их дом. 18 августа 1847 года Фанни де Шуазёль-Прален была обнаружена мёртвой в своей комнате. По Парижу пошли гулять, как минимум, три версии её смерти: отравлена, задушена или зарезана. Чуть позже стали появляться ужасные комбинированные версии смерти герцогини: зверски убита, изрезана, задушена, и т.п. Почти сразу же в смерти герцогини Фанни молва стала обвинять её мужа, но герцог Теобальд был пэром Франции (с 1845 года), так что нормы обычного уголовного права были применимы к нему в ограниченном объёме. В тот день герцога не арестовали, так как короля Луи-Филиппа не было в Париже, а ночью герцог принял дозу мышьяку. Волнение в Париже нарастало, так что на следующий день ещё дышавшего герцога Теобальда поместили в Люксембургский дворец, который с конца XVIII века стал тюрьмой для высших аристократов. Там герцог вскоре к огромному облегчению властей и умер, а дело о смерти его жены было закрыто. Правда, Июльскую монархию это не спасло. Некоторое время весь Париж обсуждал эту трагедию и обсасывал реальные и вымышленные подробности произошедшего события. Журналисты с удовольствием сочиняли всё новые скандальные подробности об интимной жизни супругов Шуазёль-Прален. Вскоре эти темы ушла с первых полос, так как назревал кризис Июльской монархии, а в конце февраля 1848 года Луи-Филипп и вовсе бежал в Англию. Из-за всех этих более важных событий так и осталось невыясненным, кто же на самом деле убил бедную герцогиню Фанни де Шуазёль-Прален. Версии о причастности к смерти герцогини Фанни других лиц, в частности, уволенной недавно гувернантки Делюзи, почему-то рассматривались очень поверхностно. Кстати, а что это значит – весь Париж? Когда появился термин “Весь Париж”? Термин “весь Париж”, согласно энциклопедическому словарю Литтре, появился только в эпоху Реставрации (1815-1830), около 1820 года. При королях и в эпоху 1-й Империи в ходу были термины “свет” или “высший свет”, под которыми (за редкими исключениями) подразумевались придворные и принятые при дворе лица. Герцогиня Жозефина де Роган-Шабо (урожд. Гонто-Бирон, 1790-1844), которая некоторое время была гувернанткой детей герцога Беррийского, в своих воспоминаниях говорит о том, что "те, кого называют “весь Париж”, - суть все особы, представленные ко двору". Это где-то около полутысячи человек. Шарль Фердинанд, герцог Беррийский (1778-1820) – второй сын короля Карла X. Граф Рудольф Аппоньи (1812-1876), секретарь австрийского посольства в Париже, в 1838 году, то есть уже в эпоху Июльской монархии, писал о том, существует около трёх тысяч человек, которые считают, что именно они и есть “весь Париж”. Но граф был иностранцем, и ему простительно ошибаться, а вот парижская газета “Секль” в 1837 году писала, что “весь Париж” насчитывает около пятисот человек и состоит из “ денди, литераторов, модниц, синих чулков и всевозможных знаменитостей”. Эта толпа приходит в волнение во время различных торжественных мероприятий вроде театральных премьер, скачек, вечеров в Опере, балов и т.п. Учтите, что “Секль” была оппозиционной газетой и намеренно игнорировала круг придворных. Впрочем, если при Бурбонах быть принятыми при дворе не могли ни банкиры, ни известные актрисы, то при Луи-Филиппе ситуация кардинальным образом переменилась, и двери для богатства и известности стали открыты. Впрочем, на самом деле никто точно не подсчитывал, сколько человек охватывает понятие “весь Париж”. Бальзак в 1844 году считал, что есть "две тысячи человек, которые мнят, что они и есть весь Париж", но более осторожные авторы ограничивались обтекаемым утверждением, что “весь Париж” - это просто “приличные люди”. Парижское общество Поскольку при Июльской монархии светская жизнь выплеснулась далеко за рамки двора, то иностранцы часто не могли понять сущности парижского общества, состоявшего из множества салонов, кружков и пр. Виктор Петрович Балабин (1811-1862), прибыл в Париж в мае 1842 года в ранге младшего советника российского посольства. 20 января 1843 года он с удивлением пишет: "Всякое общество нуждается в центре; здесь же центра не существует; есть только никак не связанные между собой партии - разрозненные члены тела, искалеченного революциями... Каждая из них - листок, вырванный из великой книги национальной истории". Но и более опытный дипломат, вроде Рудольфа Аппоньи, который прожил в Париже 18 лет, продолжал удивляться этому обществу, “у которого нет никаких границ”. По словам Аппоньи, для того чтобы считаться светским человеком "приходится снова и снова ежедневно завоевывать это звание в каждом из салонов; здесь никто не признаёт ничьего авторитета; вчерашний успех нисколько не помогает вам сегодня; любимец одного салона не известен ни одной живой душе в доме напротив". Сложности парижской светской жизни этим не ограничивались, так как в то время требовалось учитывать множество других факторов. Граф Рудольф Аппоньи пишет: "Чтобы судить о речах, произносимых французами, мало знать, к какой партии они принадлежат; надо ещё учитывать, какую позицию занимали они до Июльской революции, были ли они в оппозиции и если были, то по какой причине. Кроме того, надо попытаться выяснить, какие обстоятельства вынудили их встать на сторону Луи-Филиппа, в полной ли мере они ему привержены или же разделяют мнение правительства только по определенным вопросам". Банкир Джеймс Ротшильд Иностранцы тоже могли попасть в состав “всего Парижа”, но для этого надо было быть очень богатым человеком. Впрочем, в эпоху Реставрации только богатства было маловато. Джеймс Майер Ротшильд (1792-1868), как агент своего старшего брата Натана Майера (1777-1836), в 1812 году открыл в Париже фирму “Братья Ротшильды”. В эпоху Реставрации дела у Ротшильда пошли великолепно: он добился известной самостоятельности у родственников и сказочно разбогател, однако никакое золото не могло помочь ему быть принятым при дворе. Тогда Джеймс пошёл другим путём: он в своё время оказывал различные услуги частного (!) характера князю Меттерниху, и в благодарность за это выговорил у него должность австрийского посланника в Париже. Теперь все двери в Париже, куда он не мог попасть в качестве простого миллионера, распахнулись для австрийского посланника. При Луи-Филиппе Джеймс Ротшильд уже не нуждался в дипломатическом прикрытии, так как деньги стали цениться не меньше, чем знатность. Теперь его приёмы нравились всем приглашённым, а при дворе короля почитали за честь присутствие Ротшильда. Банкир Жак Лаффит Но и простой француз при наличии определённых способностей мог сделать аналогичную карьеру. Жак Лаффит (1767-1844), один из сыновей обыкновенного плотника, приехал в Париж в 1788 году и нанялся обыкновенным бухгалтером к банкиру Жану-Фредерику Перриго (1744-1808). После смерти патрона он унаследовал его дела в банке и переименовал последний в “Perregaux, Laffitte&C°”. В эпоху Реставрации он проявлял себя сторонником Орлеанской партии, но в дни Июльской революции его банк разорился, хотя сам Лаффит некоторое время был председателем совета министров Франции. Через некоторое время Лаффит основал новый банк, который имел значительный коммерческий успех. Кстати, улица на который жил этот банкир, носившая до Революции имя д’Артуа и сменившая потом несколько названий, с июля 1830 года называется улицей Лаффита (Rue de Laffitte). Особых проблем у Жака Лаффита с попаданием в светское общество не возникало, вначале благодаря покровительству Орлеанов, а потом само его имя служило пропуском во все “приличные” дома и салоны. “Полковник” Джеймс Торн И уж практически не было проблем для входа в “весь Париж”, у “полковника” Торна, американского богача, приехавшего в Европу в 1835 году и перебравшегося в Париж в 1838. Джеймс Торн (1783-1859) действительно был какое-то время военным на своей родине и даже дослужился до капитана; он происходил из состоятельной семьи, но разбогател благодаря удачной женитьбе на Джейн Мари Джонси (Jauncey, 1788-1873). Судя по количеству детей (их было 14, но, сколько из них приехали в Европу с родителями, неизвестно), этот брак оказался счастливым, но “полковником” мистер Торн стал благодаря любезности французов. Несмотря на своё богатство, “полковник” Торн не сразу ворвался в Париж, а начал с поиска в Европе лиц, которые могли бы составить ему протекцию. В Бадене он был представлен княгине Леони де Бетюн (1804-1858) и герцогине Франсуазе-Жозефине де Роган (урожд. Гонто-Бирон, 1796-1844). Протекция и помощь этих великосветских дам очень помогли мистеру Торну, который в Париже поселился в особняке Матиньон и роскошно обставил его. Говорили, что эта операция обошлась мистеру Торну в один миллион франков! Княгиня де Бетюн и герцогиня де Роган взяли под свою опеку семейство Торнов и научили их, как надо поставить себя в парижском обществе. Они собственноручно составляли для “полковника” Торна списки приглашаемых, проделывая при этом строжайший отбор. На эти вечера приглашались только люди самого высокого положения и происхождения, и число гостей обычно не превышало 250 человек. Полина Крэйвен (1808-1891), более известная под девичьей фамилией де ла Ферронэ (Ferronays), в своих воспоминаниях пишет, что вышеуказанные покровительницы внимательно наблюдали за всеми приёмами в доме у Торнов: "Когда г-жа Торн принимала гостей, Леони всегда была при ней, или, вернее сказать, она была при Леони. Да и это г-жа де Торн могла считать милостью..." Такой жёсткий отбор гостей вскоре же дал свои результаты, и от желающих быть принятыми у Торнов не стало отбоя; это почиталось в Париже высокой честью. Журналистка Дельфина де Жирарден (1804-1855) в одном из фельетонов написала: "Газетчики утверждают, что французское высшее общество открыло свои двери богатому американцу. Газетчики глубоко заблуждаются. Все обстоит совершенно противоположным образом: это богатый американец открыл свои двери французскому высшему обществу, причем на условиях, которые изобретает и объявляет он сам". Действительно, через некоторое время “полковник” Торн начал диктовать свои правила для приглашённых на приём особ. Если на приглашениях было напечатано: "Начало в десять часов вечера, конец в три часа утра", - то это чётко означало, что прибывшие в 22.01 не будут приняты, то есть их попросту не пустят во дворец, но и уехать до 3.00 никому из гостей не представлялось возможным. Попавшие на приём светские люди должны были подчиняться оглашённым правилам или сделанным на месте предложениям. Так на одном балу у Торнов в 1840 году под звуки фанфар в залу въехала колесница, запряжённая шестёркой довольно известных в Париже мужчин, которых одели рабами на восточный лад. Возничим этой колесницы был князь Эмилио ди Бельджиойозо, а в экипаже ехали мадемуазель Шарлотта Ротшильд (1825-1899) и одна из дочерей “полковника” Торна. Но чего только не сделаешь, чтобы добиться чести быть приглашённым на вечер у Торнов. Дельфина де Жирарден издевалась над подобными гостями: "Никто ещё не заходил так далеко в презрении если не к знатности, то к знати. Нет ничего более любопытного, чем его обращение со светской публикой; нет ничего более жестокого, чем та властность, с которой он принуждает вас, ради удовольствия побывать у него на балу, приносить самые великие жертвы, а порой даже и отрекаться без колебаний от того единственного свойства, которое составляет главное ваше богатство. Если вы знатный вельможа, он заставит вас целый час дожидаться его в гостиной или потребует от вас беспрекословного подчинения строгому распорядку или, наконец, принудит вас к ребяческим поступкам, вовсе вас не достойным. Если вы тщеславная и скупая богачка, он заставит вас завести маскарадный костюм, стоящий бешеных денег. Если вы серьёзный ученый, он заставит вас нарядиться акробатом и изображать потешного дурачка целый вечер, чтобы не сказать целую жизнь; причем для него все это не забавы, а серьезные штудии, ряд философических опытов, за которыми мы, со своей стороны, наблюдаем с величайшим любопытством. Господин Торн задался двумя вопросами: он захотел узнать, во-первых, как далеко могут зайти во Франции эгоисты и гордецы, можно ли вынудить первых к податливости, а вторых — к смирению; во-вторых, он пожелал выяснить, на какие льстивые речи и пошлые шутки способны богачи, которые сами не устраивают балов, но жаждут быть приглашёнными к тому, кто их устраивает". Более того, журналистка утверждала, что "если завтра он напишет на пригласительных билетах:“Вход только в ночных колпаках”, - всё парижское общество явится к нему в ночных колпаках. Мы уверены, что всякий найдёт собственный способ примириться с этой формой одежды. Одни покроют ночной колпак вышивкой, другие обошьют кружевами, третьи усыплют цветами и брильянтами. Одни позолотят кисть своего колпака, другие украсят жемчугами, а истинные льстецы наденут самый обычный хлопчатый колпак, но зато поверх пышного фонтанжа".[Фонтанж – это высокая причёска, вошедшая в моду во второй половине XVII века, или сложный кружевной чепец.] Приглашения к Торну стали столь престижными, что перед каждым приёмом или балом он составлял списки тех лиц, которых не собирался приглашать.

Не согласен с утверждением, что после 80 м. лук пробивал только кольчугу. В таком случае не было бы громких побед английских лучников. При навесной стрельбе, стрела в падении вниз ускоряется под собственным весом, т.ч. становится вполне убийственной. Не зря есть описания в хрониках, когда рыцаря пристреливали к седлу через набедренные латы и ногу. Точность попадания при навесной стрельбе достигалась тренировками, даже сейчас это одна из стрелковых дисциплин у реконструкторов. И кроме того, когда стреляет 300 лучников, да 5-6 стрел в минуту, то покрытия площади очень даже не плохое...