Yorik

Карикатура Однажды король Фридрих II (1712-1786, король Пруссии с 1740) увидел, что возле дома, стоявшего напротив его дворца, собралась толпа людей и рассматривает какую-то картину, повешенную на стене дома. Картина повешена была очень высоко, так что людям приходилось сильно откидывать головы, чтобы рассмотреть изображение. Королю стало интересно, что же там изображено, и он послал дежурного пажа на разведку. Тот вскоре вернулся и доложил, что там вывешена карикатура на Его Величество. Паж добавил, что начальник полиции уже принял меры к тому, чтобы снять и уничтожить этот гнусный пасквиль. Фридрих II возразил: "Снять-то пусть снимут эту карикатуру, но чтоб не смели её уничтожать, а напротив, повесили бы или приклеили её так низко, чтобы и я мог видеть и любоваться ею, когда выйду на прогулку". Освещение и вера Фридрих II перестроил в Берлине лютеранскую церковь, обновив при этом её фасад. Пастор церкви пожаловался королю, что прихожанам теперь стало недоставать света для чтения молитвенников. Перестраивать церковь было уже поздно и накладно, так что король наложил на это прошение следующую резолюцию: "Блаженны верующие и не видящие". Дезертир Во время Семилетней войны к Фридриху II привели одного из пойманных дезертиров. Король спросил: "Почему ты меня покинул?" Дезертир ответил: "Да потому, Государь, что, по-моему, дела ваши плохи, так что я решил покинуть вас". На следующий день предстояло новое сражение, и король порекомендовал: "Подожди до завтра, и если дела мои не поправятся, то мы дезертируем вместе". Табакерка Фридрих II очень любил нюхать табак, и чтобы не затруднять себя постоянными поисками табакерок, он велел во всех покоях своего дворца класть на каминах табакерки, наполненные качественным табаком. Однажды из своего кабинета он увидел, что один из его пажей подошёл к камину и осторожно взял щепотку королевского табака. Фридрих II никак не отреагировал на это, но через несколько минут он позвонил этому пажу и велел принести именно ту табакерку, из которой этот паж только что тайком нюхал табак. Король милостиво предложил пажу попробовать его табак. Паж был в восторге и с восхищением сказал: "Превосходный табак!" Фридрих II поинтересовался: "А табакерка тебе нравится?" Паж услужливо ответил: "Превосходная вещь, Ваше Величество!" Король снисходительно закончил беседу: "Ну, так возьми её себе, мой милый, так как, по моему мнению, она немножко маловата для двух нюхальщиков". Как называть друзей? Камердинер Фридриха II был слабоват во французском языке, и король нанял для него особого педагога. Через некоторое время король поинтересовался, научился ли камердинер французскому языку. Тот отвечал: "Конечно, ваше Величество!" После чего он по-французски назвал осла, свинью, быка и т.п. животных. Фридрих II только улыбнулся: "Весьма похвально, что ты заранее поинтересовался о названиях своих друзей". Королевские плоды После завоевания Силезии Фридрих II одно время очень увлекался своим садом. Он пытался выращивать не только яблони, но и виноград, и финики, однако его опыты в садоводстве оказались бесплодными. Однажды король даже пожаловался князю Клоду де Линь (1685-1766): "Странно, есть у меня и виноградники и фиговые деревья, а до сих пор нет ни одной ягодки". Де Линь вежливо поклонился Фридриху II: "Это оттого, Ваше Величество, что у вас растут одни только лавры". Генерал Цитен Во время завоевания Силезии генерал Иоахим фон Цитен (1699-1786) прибыл однажды к Фридриху II и вошёл в его палатку. Война заканчивалась успешно, король был в хорошем расположении духа и долго расспрашивал Цитена о его победах. В какой-то момент Фридрих II сказал: "Цитен! Можешь ли ты написать план кампании?" Все знали, что Цитен был малограмотным человеком. Цитен почесал за ухом и промолвил: "Я не так учён, как некоторые, но и я делаю свои планы, Государь, и готов вам сейчас показать один из них". С этими словами Цитен подошёл к столу, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и провёл на бумаге линию сверху вниз. Цитен пояснил: "Это значит, что если на меня идут так", - и Цитен указал на лист бумаги, - "то я иду так". С этими словами Цитен начертил линию снизу вверх: "Этим планом я и побеждал всех моих врагов". Фридриху II очень понравился план Цитена, и он сказал своему славному генералу: "Только не показывай твоего плана учёным, а то они тебя засмеют". Ходи пешком! Прусский посланник в Лондоне однажды пожаловался Фридриху II на недостаточное содержание и написал, что если король не увеличит ему жалованье, то он будет вынужден продать свой экипаж и ходить в королевский дворец пешком. Фридрих II был известен своей скупостью и ответил посланнику так: "Ходи себе пешком – это ничего не значит; если же кто будет смеяться над этим, то скажи только, что ты мой посланник и что за тобой идут триста тысяч войска".

Ещё о борьбе с турками: одиссея Сейди Али Рейса Прежде чем перейти к краткому описанию дальнейших столкновений португальцев с турками, я бы хотел коротко рассказать о дальнейшей судьбе Сейди Али Рейса (которого я дальше буду называть просто Сейди Али) и его товарищей, об их долгом возвращении на родину. Во всех владениях мусульманских правителей Сейди Али и его товарищей принимали как посланцев великого турецкого султана Сулеймана I и оказывали им всевозможные почести. Разумеется, это относилось только к адмиралу и его старшим офицерам. Все эти властители надеялись обрести в лице турок надёжных союзников, главным образом, в борьбе с португальцами. Уже правитель Гвадара Малик Джелал-ад-Дин посетил Сейди Али на борту его корабля и заверил адмирала в своей неизменной преданности султану Сулейману I. Он также пообещал снабдить турецкий флот провизией и всеми необходимыми припасами, а также выделить в помощь туркам необходимое количество лодок и людей. Более того, Малик Джелал-ад-Дин заявил, что если турецкий флот в следующий раз попытается штурмовать Ормуз, то он выделит в помощь туркам 50-60 небольших кораблей, которые также доставят припасы и людей. Я так подробно остановился на этих переговорах, потому что Сейди Али во время своих последующих встреч с мусульманскими правителями постоянно затрагивал одни и те же темы, а те, в свою очередь, неизменно выражали своё желание помочь туркам в борьбе с португальцами и даже стать подданными великого султана. Все они ожидали, что за визитом Сейди Али последует появление в Индийском океане огромного турецкого флота, а турецкий адмирал старался укрепить в местных правителях подобное впечатление и даже заключал с ними союзные договоры о борьбе с общим врагом. Из Гвадара Сейди Али, воспользовавшись попутным ветром, решил вести свой флот с помощью местного лоцмана в направлении Йемена, и ему почти удалось добраться до Красного моря. Почти, потому что когда турецкие корабли уже добрались до города Зафар на южном берегу Аравийского полуострова, то они угодили в сильнейший шторм, известный в истории как Fil Tufani или Elephant Typhoon. Стихия бушевала в течение десяти дней, непрерывно лил сильный дождь, а ветер был такой силы, что турецкие корабли не только потеряли почти все свои паруса – им даже не удалось установить штормовые паруса. Чтобы спасти свои корабли, турки выкидывали весь балласт и ненужный груз за борт, куда иногда летели даже пушки. Сейди Али и сам держался мужественно в этих ужасных условиях, и всячески поддерживал своих спутников. В эти дни турецкие моряки увидели двух гигантских рыб, вероятно китов, длина каждой из которых более чем в два раза превышала длину галеры. Лоцман успокоил моряков, заявив, что это хорошая примета. Стихия трепала турецкие корабли ещё в течение суток, а потом волны начали уменьшаться и постепенно стих ветер. Только теперь Сейди Али смог оценить, куда принёс их штормовой ветер, так как уже несколько суток они не видели ни солнца, ни звёзд, и не имели никакой возможности определить своё местоположение в океане. Медленно двигаясь под уцелевшими парусами, Сейди Али вскоре определил, что их отнесло к побережью Гуджарата, но он не сразу смог определить, в каком именно месте они находятся. Оказалось, что турецкие корабли находятся в двух милях от Дамана, куда они смогли добраться только через несколько дней из-за плохого состояния кораблей и измождённости членов их экипажей. Рулевое управление их кораблей было повреждено, в корпусах судов были многочисленные пробоины, а трюмы наполнены водой, которая испортила почти все их грузы и запасы продовольствия. Когда экипажи турецких кораблей всё-таки оказались на берегу, они сочли это чудом. Добравшись до Дамана, турки встретили радушный приём от местного губернатора Малик Асада и право свободно передвигаться по подвластной тому территории и морскому побережью. Впрочем, за это Сейди Али пожертвовал Малик Асаду некоторое количество оружия и пушек. Гуджаратом в этом году начал править 12-летний султан Ахмад-шах III (1554-1561), который взошёл на престол после убийства заговорщиками его отца, Махмуд-шаха III (1537-1554). В стране и так было неспокойно из-за строптивости местных феодалов, а теперь просто началась гражданская война. Некий Насир аль-Мульк провозгласил себя новым султаном и обосновался в крепости Бурудж. Самопровозглашённый султан немедленно обратился за помощью в борьбе с Ахмад-шахом III к португальцам, предлагая им за это открыть все порты Гуджарата. Ахмад-шах III как раз собирал войско для похода на Бурудж, когда он узнал о появлении турецкой эскадры. В послании к Сейди Али он заявлял о своём подчинении великому султану Сулейману I и предлагал военный союз для борьбы с неверными, обещая всю необходимую поддержку в будущих войнах. В обмен он просил помощи для подавления мятежа Насир аль-Мулька. Сейди Али перевёл свои корабли по совету Малик Асада в Сурат, а затем выделил для похода на Бурудж несколько пушек и около 200 солдат, среди которых были и артиллеристы. На третий день осады Буруджа появилась португальская эскадра из 7 галеонов и 80 вспомогательных судов. В состав этих сил входили отряды пяти капитанов португальских опорных пунктов, в том числе капитаны Гоа и Диу. Турецкий флот находился в таком плачевном состоянии, что не мог дать сражение португальцам, поэтому Сейди Али высадил почти всех своих людей на берег, где они установили свои палатки и вырыли окопы вокруг крепости Бурудж. Португальцы некоторое время постояли на рейде, демонстрируя свою поддержку Насир аль-Мульку, но на берег не высаживались, так как не рисковали сражаться с турецкими солдатами на суше. Понимая, что Сейди Али является козырным тузом в этой игре, Насир аль-Мульк подослал наёмных убийц для его устранения, но охрана адмирала их распознала и обезвредила. После провала попытки устранения турецкого адмирала и ухода португальцев Насир аль-Мульк совсем пал духом и бежал, бросив гарнизон крепости на милость Ахмад-шаха III. После этой победы юный султан послал часть своего войска с несколькими боевыми слонами под командованием офицеров Джихангира и Худавенда, чтобы установить контроль над Суратом. Сам же Ахмад-шах III с большей частью своей армии поспешил к Ахмадабаду, где поднял восстание его родственник, тоже Ахмад. В последовавшем сражении новый узурпатор погиб, а его армия была разбита. В это же время умер от огорчения и мятежный Насир аль-Мульк, так что в Гуджарате на некоторое время установился мир. Когда португальцы узнали о событиях в Гуджарате, они обратились к новому губернатору Сурата, Худавенд-хану, с требованием о выдаче Сейди Али Рейса, но тот проигнорировал их послание. Турецкие солдаты уже более двух месяцев провели в Гуджарате и стали терять надежду на возвращение, а их моральный дух очень сильно упал. Ведь они уже давно не получали никакой оплаты, их корабли были сильно повреждены, а товары испортились от морской воды, так что надежд добраться до Египта у них практически не было. Тем временем правители Сурата и Буруджа были не прочь нанять на службу турецких солдат, обещая им щедрую оплату. Понимая, что возвращаться придётся сухопутным путём, Сейди Али разрешил всем желающим остаться в Гуджарате и наняться на службу к местным правителям. В результате большая часть спутников Сейди Али осталась в Гуджарате, свои корабли со всей оснасткой и пушками турецкий адмирал передал в распоряжение Худавенд-хана, а тот пообещал оговорённую за это сумму переслать Блистательной Порте. В конце ноября 1554 года Сейди Али получил сопроводительные документы от Худавенд-хана и начал своё возвращение на родину. Его сопровождали около 50 человек, среди которых остались и два офицера: командир отряда янычар Мустафа-ага и капитан канониров Али-ага, оставшиеся верными своему адмиралу. Через 50 дней трудного пути турецкий отряд прибыл в Ахмадабад, столицу Гуджарата, где их радостно встретили. Сейди Али нанёс визиты вежливости султану Ахмад-шаху III, его великому визирю Имад уль-Мульку и другим высокопоставленным вельможам государства. Ведь теперь турецкий адмирал выступал как посланник великого турецкого султана Сулеймана I. Ахмад-шах III заверил Сейди Али в своей вечной преданности турецкому султану, подарил адмиралу прекрасного коня, а его отряд снабдил верблюдами, деньгами на дорогу и запасом продовольствия. Перед расставанием Ахмад-шах III предложил Сейди Али перейти к нему на службу в должности губернатора Буруджа с очень высоким жалованьем, но турецкий адмирал почтительно отказался от этой милости. Правитель Гуджарата не обиделся на отказ адмирала и дал туркам двух очень опытных проводников в их далёком путешествии. Путь Сейди Али на родину не был прямым и лёгким, так что я не буду больше утомлять вас, уважаемые читатели, излишними подробностями. Вначале турецкий отряд через Лахор добрался до Дели, чтобы получить от падишаха Империи Великих Моголов Хумаюна (1508 -1556, правил 1530-1540 и 1555-1556) разрешения на право свободного перемещения по землям Тимуридов (потомков Тамерлана). Хумаюн очень тепло и приветливо встретил посланцев великого турецкого султана. Он был очень щедр и гостеприимен, и тоже попытался использовать отряд Сейди Али в своей борьбе за власть, но адмирал вежливо отклонил и предложения падишаха. Только в феврале 1556 года Сейди Али выехал в Кабул, откуда он направился в Самарканд, а затем в Бухару, где на его отряд напала группа узбеков, но турки отбили нападение. Несмотря на этот инцидент, правители и жители Мавераннахра тепло встречали посланников Сулеймана I. Правитель Бухары Бурхан-султан, например, в течение 15 дней щедро обхаживал дорогих гостей. Дальнейший путь Сейди Али лежал через Хорезм, Хорасан, Ирак и, пройдя родную Анатолию, он, наконец, прибыл в Константинополь в марте 1557 года. Путь от Сурата до Константинополя его отряд проделал за два года и три месяца. Сулейман I в это время находился в Эдирне (Адрианополь), где и принял явившегося в его ставку Сейди Али Рейса. Адмирал просил прощения у Великого султана, что по воле стихий он потерял свой флот, и представил Сулейману I послания и грамоты от правителей тех стран, через земли которых он проходил во время своего трудного и долгого путешествия. Все эти правители выражали желание стать подданными Сулеймана I или заключить с ним военный союз для совместной борьбы против неверных и идолопоклонников. Сулейман I очень приветливо обошёлся с Сейди Али Рейсом, назначил его на какой-то почётный пост в военном ведомстве с высоким жалованьем, а также приказал выплатить всем вернувшимся жалованье за четыре прошедших года. Сейди Али Рейс умер в Константинополе в 1563 году, и за последние годы своей жизни он успел написать несколько произведений, в том числе книги “Зерцало стран” (“Mirat ul Memalik”) и “Книгу морей” – пособие по плаванию в Индийском океане. В то же время он сочинил множество стихотворений, которые подписывал псевдонимом Катиб-и Руми (литератор).

Уже распорядился Когда союзники были уже недалеко от Парижа, императрица Мария Луиза (1791-1847) собиралась с сыном переселиться в Блуа и перед отъездом спросила Талейрана, намеревается ли он ехать вместе с ней. Талейран вежливо ответил: "Нет! Я бы поехал с Вами, но уже распорядился, чтобы меня задержали на заставе". Подобный ответ Талейрана резко переменил настроение умов в Париже. Все колеблющиеся и нерешительные стали спешно возвращаться в столицу, а общественное мнение начало склоняться в пользу Бурбонов. Даже большинство людей, облагодетельствованных и возвышенных Наполеоном, проявили чёрную неблагодарность и переметнулись на сторону врагов. Талейран за Бурбонов 31 марта 1814 года, когда войска союзников уже вступили в Париж, во дворце Талейрана шли переговоры о судьбах Франции. Возле дворца собралось множество народа, который ожидал решения своей участи. Кто-то утверждал, что Наполеон ещё может разбить союзников; им возражали. Когда маршал Макдональд произнёс речь в пользу императора, аббат Жан Луи Обер (1731-1814) резко высказался против: "Императорское правительство просто труп, только ещё не пахнет!" Талейран решил смягчить цинизм последних слов и возразил предыдущим ораторам: "Людовик XVIII — это политическое начало, а то, что вы защищаете, просто интрига". Эта речь Талейрана возвысила Бурбонов в глазах населения и унизила Наполеона. Этьен Жак Жозеф Александр Макдональд (1765-1840) — маршал Империи, герцог Тарентский и пэр Франции. Ещё один француз Первым из Бурбонов 12 апреля 1814 года в Париж через заставу Сен-Дени должен был верхом на коне въехать граф Шарль д'Артуа (1757-1836, в 1826-1830 гг. король Франции Карл X). Талейран заволновался: "Нельзя же ему въехать просто так. Надо что-нибудь сказать". Ему возразили: "Да он вряд ли что придумает. А вот какой бы был энтузиазм при встрече, если бы он сказал нечто остроумное". Обратились к министру внутренних дел во временном правительстве Жаку Клоду дю Бёньо (1761-1835): "Ну-ка, Бёньо, придумайте что-нибудь!" Бёньо, как бы обращаясь к народу, сымпровизировал: "Что с вами, господа? Во Франции ничего не изменилось! Только одним человеком стало больше". Талейран расцеловал Бёньо и немедленно отправил гонца к заставе. Уже через два часа граф д'Артуа произнёс похожую фразу перед членами парижского муниципалитета, которые встречали его у заставы Сен-Дени. Правда, его историческую фразу часто цитируют несколько иначе и говорят, что "одним французом стало больше". Конституция? При реставрации Бурбонов многие надеялись на учреждение представительного правления, на введение конституции, как в Англии. Талейрана часто спрашивали: "А что же с английской конституцией? На чём дело остановилось?" Талейран всем отвечал, что Людовик XVIII похоронил эту идею всего одной фразой. Король сказал: "Если бы я принял её, вы бы сидели, а я — стоял". А вот и Старая гвардия Людовик XVIII собирался въехать в Париж 3 мая 1814 года, но чтобы король не выглядел глупее своего брата, и ему следовало произнести какую-нибудь запоминающуюся фразу. Ведь фраза, придуманная Бёньо, имела большой успех, вот и собрались лучшие умы Франции для поиска решения этой проблемы. Среди собравшихся были Талейран, аббат Обер, Бёньо, Монтескьё и другие высшие политики и острословы. Да и сам Людовик XVIII слыл весьма остроумным человеком, но никто ничего не мог придумать. Уже запрягли лошадей, чтобы ехать в столицу, решения проблемы всё не было, и в это время придворный лакей спросил дежурного офицера: "Что делать со Старой гвардией?" Этот вопрос был услышан, и вскоре его довели до короля, который сначала был немного озадачен, но быстро нашёлся: "Что делать со Старой гвардией? Она пойдёт за моей коляской!" Так и произошло, и это зрелище (Старая гвардия следует за коляской Людовика XVIII) было красноречивей всех слов. Франсуа Ксавьер Марк Антуан де Монтескьё-Фезензак (1756-1832) — политик, член Академии. "Любовницам — да! Любимчикам — нет!" Вместе с Людовиком XVIII во Францию вернулось множество эмигрантов, сторонников и даже участников прежнего царствования. В короткое время эта шайка наделала столько ошибок, что даже верный роялист Монтескьё вынужден был сказать королю: "Ваше Величество! Французы могут терпеть королевских любовниц, но королевских любимчиков — никогда!" Монтескьё как бы предвидел Сто дней. Оговорка императора Дождались! 1 марта 1815 года Наполеон высадился во Франции, но тут произошла заминка, о которой редко вспоминают. К встречавшим его таможенникам и простым жителям император обратился со словами: "Граждане..." - и замолчал. Ведь обращение "граждане" было в ходу во время Революции, и при Империи не использовалось. Кое-кто счёл эту оговорку дурным предзнаменованием. Находчивость председателя суда 20 марта 1815 года Людовик XVIII собирался выехать из Парижа, а 19 марта в королевском суде рассматривались дела нескольких журналистов, которых обвиняли в том, что они приветствовали приближающегося императора. Наполеон был уже буквально у стен Парижа, и председатель суда оказался в трудном положении. Однако это был очень опытный юрист, который легко выпутался из создавшейся ситуации. Выслушав изложение дел, председатель суда объявил: "Приговор будет оглашён через две недели". О законности династии Советник апелляционного суда так прокомментировал стремительное и триумфальное возвращение Наполеона: "Я и не знал, что законность династии подтверждается проворством!" Это изречение быстро разошлось по стране, стало весьма популярным и сильно навредило делу Наполеона. Не к спеху! В присутствии графини Дарю, муж которой был Государственным министром, Наполеон поинтересовался: "А что, граф, ваш муж, конфисковал ли он имение князя Талейрана?" Графиня чувствовала непрочность положения императора, и спокойно ответила: "Это не к спеху!" Пьер Антуан Ноэль Матье Брюно, граф де Дарю (1767-1829).

Из жизни Московского литературно-художественного кружка (1899-1920) Первые впечатления. Доклад Брюсова Учащийся седьмого класса 3-й Московской гимназии Владислав Ходасевич в конце 1902 года сумел пробраться на одно из еженедельных (по вторникам) заседаний Московского литературно-художественного кружка, куда гимназистам ходу не было. Но он сумел проникнуть на заседание, которое оказалось посвящено поэзии Фета; очевидно по случаю десятилетия со дня его смерти. И вот что он увидел... На ярко освещённой эстраде за длинным столом сидели члены литературной комиссии, которая "состояла из видных адвокатов, врачей, журналистов, сиявших достатком, сытостью, либерализмом. В ней председательствовал председатель правления - психиатр Баженов, толстый, лысый, румяный, курносый, похожий на чайник с отбитым носиком, знаток вин, “знаток женского сердца”, в разговоре умевший французить, причмокивать губами и артистически растягивать слова, “русский парижанин”, автор сочинения о Бодлере - с точки, зрения психиатрии". Доклад о творчестве Фета (лицом к публике) в восторженном тоне читал Брюсов, но лица членов комиссии за его спиной выражали явное неодобрение услышанному. Мало того, что эти господа-либералы были вынуждены слушать о творчестве крепостника и (страшно подумать!) камергера Фета, так ещё и доклад читал некий декадент. А к символистам в Московском обществе тогда относились весьма неодобрительно. Да и сам докладчик выглядел не комильфо. Вот что увидел Ходасевич: "В Брюсове были замечательны только огненные глаза да голос, - “орлиный клёкот” которым выбрасывал он резкие, отрывистые слова. Весь же он, некрасивый, угловатый, в плохоньком сюртучке и в дешёвом галстуке, был просто невзрачен по сравнению с олимпийцами, величаво и неблагосклонно ему внимавшими". Большинство присутствующих неодобрительно отнеслись к докладу Брюсова. Когда начались прения, встал журналист Любошиц, имевший по сравнению с Брюсовым очень импозантный и поэтический вид, и заявил, что "поэзия Фета похожа на кокотку, скрывающую грязное белье под нарядным платьем". Эту реплику публика встретила восторженными аплодисментами. И всё было бы просто замечательно, если бы, рассуждая о поэзии Фета, Любошиц не процитировал чьи-то чужие стихи. Сразу же выскочил на эстраду молодой декадент Борис Койранский, который попытался заклеймить невежество Любошица, но его уже никто не хотел слушать. Да и ответное выступление Брюсова заглушалось негодующим гулом. С окончанием доклада общественная жизнь активно переместилась в столовую, где стала более оживлённой. Внимание Ходасевича в пустой ещё столовой привлёк один из присутствующих: "Лишь за одним столиком, занимая всю ширину его, сидел толстяк в сюртуке. Крахмальная салфетка, засунутая углом за воротник, покрывала его грудь. Огромная светло-русая борода была распущена веером по салфетке. Блестя золотыми очками и лоснясь лицом, толстяк жевал, чмокал, чавкал, посапывал. Столовая наполнялась, к нему подходили знакомые, он молча пожимал руки, продолжая жевать. Ужинали до позднего часа, но и когда все уже уходили, он всё так же сидел и ел. Я спросил, кто это. Мне ответили: “Писатель Михеев”. По юношеской наивности я счёл нужным притвориться, будто он мне известен". А кому сейчас известен этот писатель? Он не оставил сколько-нибудь заметного следа в русской литературе, а Ходасевич в своих воспоминаниях отметил: "Таких литературных деятелей, как Михеев, в Кружке было видимо-невидимо. В сущности, они даже задавали тон". Владислав Фелицианович Ходасевич (1886-1939) – русский поэт, критик, историк литературы. Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин, 1820-1892) – русский поэт. Николай Николаевич Баженов (1857-1923) – русский психиатр. Шарль Бодлер (1821-1867) – французский поэт и художественный критик. Валерий Яковлевич Брюсов (1873-1924) – русский поэт-символист, переводчик, критик и т.д. Семён Борисович Любошиц (1859-1926) – журналист редакции газеты “Новости дня”. Борис Арнольдович Койранский (1882-1920) – адвокат, журналист и поэт. Василий Михайлович Михеев (1859-1908) – российский провинциальный писатель, происходивший из семьи купца-золотопромышленника. Жёлтые нарциссы Весной 1907 года в Кружке произошёл забавный случай. Одна дама купила для дома огромную охапку жёлтых нарциссов, которыми украсила всю свою квартиру, но всё равно ещё оставался большой букет, который она и взяла с собой на собрание Кружка. Едва она пришла, как кто-то попросил у неё один цветок, потом - другой, и так перед началом лекции человек пятнадцать в зале сидели украшенными жёлтыми нарциссами. В тот день доклад делал Макс Волошин, который завёл разговор на какую-то сугубо эротическую тему, что-то вроде о 666 объятиях и т.п. Тогда из рядов эпатированной публики встал почтенный журналист Яблоновский, который объявил, что "речь докладчика отвратительна всем, кроме лиц, имеющих дерзость открыто украшать себя знаками своего гнусного эротического сообщества". И широким жестом Яблоновский открыто указал на носителей жёлтых нарциссов, а публика взревела от негодования. Самое забавное, по словам Ходасевича, происходило позже: "Неофициально потом почтеннейшие матроны и общественные деятели осаждали нас просьбами принять их в нашу “ложу”. Что было делать? Мы не отрицали её существования, но говорили, что доступ в неё очень труден, требуется чудовищная развратность натуры. Аспиранты клялись, что они как раз этому требованию отвечают. Чтобы не разочаровывать человечества, пришлось ещё раза два покупать жёлтые нарциссы". Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин (1877-1932) – русский поэт, художник и критик. Сергей Викторович Яблоновский (Потресов, I870-I954) – сотрудник “Русского слова”. Кружковская столовая (ресторан) и её посетители Деятельность Московского литературно-художественного кружка, просуществовавшего до 1917 года, не ограничивалась литературными докладами и их обсуждением. Одним, и самым многолюдным, из центров общественной жизни была Кружковская столовая, которая наполнялась посетителями обычно к полуночи. Сюда из театров, с лекций, с концертов и т.п., съезжалась “вся Москва”, то есть большинство представителей творческой интеллигенции, крупных чиновников и значительных предпринимателей. Официальной целью деятельности данной столовой было обеспечение дешёвыми ужинами нуждающихся представителей искусства, литературы и театра, но на самом деле всё было совсем не так – ведь действительно нуждающихся в столовой кружка никто никогда и не видел. В этой столовой назначались деловые и любовные свидания (иногда даже литературные), а “дешёвые” ужины запивались дорогими винами. Собиравшиеся посетители не представляли собой некую смешанную массу, а подразделялись на несколько особых зон. Самая тихая и почтенная зона ограничивалась столиками, за которыми ужинали предприниматели и купцы уровня Рябушинских, Востриковых и Носовых и приглашаемые ими лица. Здесь ели неспешно, запивая шампанским из серебряных ведёрок, и вели негромкую спокойную беседу. За столиками “декадентов” царила шумная суета с бесконечными и внешне беспорядочными перемещениями. “Национальными” напитками в этой среде считались коньяк и мадера, причём коньяк было принято пить стаканами. Несколько в стороне располагались столики, за которыми собирались “знаньевцы” и “реалисты”, о которых Ходасевич писал с холодным презрением: "Некоторые плохо умели обращаться с ножом и вилкой и пускали в ход натуральные пятерни - быть может, опять-таки из желания быть ближе к природе. С этого столика поминутно доносилось: “Лев Николаевич”, “Антон Павлович” или коротко – “Леонид”: все старались прихвастнуть близостью к Толстому, Чехову, Леониду Андрееву". Были ещё столы общественных деятелей, за которые усаживали именитых гостей или залетевших из Петербурга членов Государственной думы. Когда в 1904 году Кружок перебрался в роскошный особняк купцов Востряковых на Большой Димитровке, то столовая автоматически превратилась в ресторан, атмосфера нового заведения, в целом, сохранилась, но о бедных уже никто больше не вспоминал. Ходасевич видел на этих сборищах некоторых знаменитостей того времени и давал им краткие любопытные характеристики. Леонид Андреев появлялся изредка, "в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом; перед ним заискивали..." Иногда вваливался Дорошевич, изображая барина и европейца. Один раз там появился Скиталец: "как бы живое удешевлённое издание Максима Горького: те же сапоги, блуза, ремённый пояс, но на лице - незначительность даже замечательная". С улыбкой Ходасевич описывал всем известного персонажа: "Нюхая табак и всех хлопая по плечу, всем говоря “ты”, походкой Тараса Бульбы, лысый и сивоусый, прохаживался милый старик Гиляровский, стараясь придать свирепое выражение добрейшему своему лицу". Если к часу ночи приходил профессор Лопатин, то немного оживлялся тихий и скучный профессорский стол, с многочисленными бутылками сельтерской воды и бутылью “благоразумного Бордо”. Вскоре большая часть общества начинала перемешиваться, - писатели, артисты, журналисты, профессора, - все ходили от столика к столику, "стараясь показать, что они везде - свои люди". К четырём часам ночи обычно всё затихало. Леонид Николаевич Андреев (1871-1919) – русский писатель. Влас Михайлович Дорошевич (1865-1922) – русский журналист. Владимир Алексеевич Гиляровский (1855-1935) – русский писатель и журналист. Степан Гаврилович Петров (Скиталец, 1869-1941) – писатель. Лев Михайлович Лопатин (1855-1920) – философ, профессор Московского университета. Карточная зала Следует сказать, что содержание Кружка (здание, большой штат служащих, организация различных мероприятий) обходилось в значительную сумму, которую не могли покрыть ни членские взносы, ни входная плата с разовых посетителей, ни доходы от столовой (ресторана). Так на какие же средства существовал Кружок? Его кормила карточная игра, и не вист с преферансом, а обычная железка (шмен де фер, баккара, девятка). Игра начиналась около десяти часов вечера и могла продолжаться часов до семи утра (бывали случаи и до часу дня). После половину второго ночи с игроков взимали прогрессивный налог (или штраф), который начинался с 30 копеек, а к пяти часам утра уже переваливал за 30 рублей с человека. Вот этими штрафами Кружок не только обеспечивал своё существование, но и даже богател. Каждый вечер составлялось в среднем десять столов; за каждым столом сидело 10-12 человек; большинство столов было окружено плотной толпой понтёров “со стороны”. Столы подразделялись на серебряные, за которыми минимальная ставка была один рубль, и золотые, за которыми счёт шёл на пятёрки. Был ещё один стол, бумажный, со счётом по 25 рублей, но за этим столом играли только московские богачи и изредка профессиональные игроки. За бумажным столом шла тихая и спокойная игра, и стоячих игроков вокруг него не было. Зато вокруг серебряных и золотых столов игровая жизнь просто кипела, но за рамки приличий выплёскивалась редко. Если происходила какая-нибудь стычка между игроками, то появлялся дежурный директор и всё быстро улаживал. Крупье в Кружке не было, так что все ставки и выигрыши подсчитывал сам банкомёт. Шулеров на этой игре почти не было, и по утверждению того же Ходасевича, за всё время существования Кружка (1899-1920) там поймали только одного человека. Игроки Немного об игроках. Обычные посетители игрового зала для нас особого интереса не представляют, а вот писатели... Общеизвестно, что многие из классиков русской литературы очень серьёзно занимались карточной игрой. Достаточно вспомнить имена Державина, Пушкина, Толстого, Достоевского, Некрасова... Нет, последнего мы вспоминать не будем, так как он всё-таки был шулером. Кто же из знаменитостей был замечен Ходасевичем за карточной игрой? Увы, мемуарист вспомнил лишь Брюсова и Каллаша, да и то, об игре знаменитостей он отзывался весьма критически: "По совести говоря, все они играли невдохновенно и неумело, а между тем, азартная игра, совершенно подобно поэзии, требует одновременно вдохновения и мастерства. Меня всегда удивляло, до какой степени Брюсов, прекрасный игрок в преферанс и винт, становился беспомощен и бездарен, лишь только дело доходило до железной дороги, в которую, впрочем, он и играл сравнительно редко. Даже темперамент, ему присущий, куда-то исчезал, лишь только он садился за круглый стол". Более менее регулярными посетителями карточной залы были литераторы, чьи имена ничего не говорят современному читателю: Семен Рубанович, Иван Белоусов, Нина Петровская и ещё несколько подобных персон. Из всех литераторов, которых Ходасевич встречал в карточной зале, талант к игре был только у Каллаша и переводчика Владимира А. Высоцкого (?), "но и этого таланта не умели они обработать и, в конце концов, их игре всегда было что-то дилетантское". Другие литераторы были ещё хуже, ведь даже "на игру Белоусова, едва ли не самого постоянного из названных игроков, просто грустно было смотреть. Ему нередко везло, но он выигрывал, кажется, еще бездарнее, чем проигрывал". Владимир Владимирович Каллаш (1866-1918) – русско-украинский литературовед и фольклорист. Семён Яковлевич Рубанович (1888-1930) – поэт, приятель Андрея Белого. Иван Алексеевич Белоусов (1863-1930) – поэт-самоучка. Нина Ивановна Петровская (1879-1928) – русская беллетристка и переводчица. Василий Долгое время обязательным атрибутов карточных вечеров был “карточник” Василий, рыжий и толстый человек, который важно прохаживался между столов с воём зелёном фраке. Именно Василий обычно составлял столы, то есть он записывал желающих сыграть и созывал их, когда набиралось достаточное количество игроков. Василий также каждый вечер приносил и распечатывал карты – на каждый стол ежевечерне подавалось по десять колод нераспечатанных карт. За эту услугу Василий взимал по два рубля с человека. Проигравшись в пух и в прах, можно было занять у Василия (до завтра) несколько сот рублей и вернуть их с “большой благодарностью”. Считалось, что дирекция Кружка не подозревает о подобной деятельности Василия. Когда Василия всё-таки удалили из Кружка, он уже был богатым человеком. Библиотека Осталось сказать ещё пару слов о библиотеке Кружка и читальном зале. С самого основания Кружка при нём существовали библиотека и читальня, а после переезда в особняк Востряковых собрание библиотеки стало насчитывать несколько десятков тысяч томов. Среди них были очень редкие и ценные издания на разных языках, читальня получала множество газет и журналов, в том числе и заграничных. Однако следует признать, что члены Кружка очень редко пользовались этими богатствами, так как старыми книгами они почти не интересовались, а новые книги, достойные их внимания, они предпочитали покупать, чтобы скорее оказаться “в курсе литературы”. В читальный зал посетители заходили редко, в основном для того, чтобы подождать, когда соберутся партнёры для карточной игры или просто немного подремать.