Yorik

Комплименты Императрица Елизавета Петровна на балах-маскарадах любила танцевать в мужском платье, который был ей очень к лицу. Великая Княгиня Екатерина Алексеевна, желая польстить Императрице, однажды сказала: "Для всех женщин большое счастье, что Ваше Величество родились не мужчиной. Один Ваш портрет в таком виде, как теперь, мог бы вскружить голову любой женщине". Императрица не замедлила с ответным комплиментом: "Если бы я была мужчиной, то тебе первой отдала бы яблоко". Ужин для Сонечки На малых эрмитажных вечерах места за столом Екатерины II занимались не по знатности, а по вытянутым лотерейным билетам. Во время ужина Императрица обнаружила, что одно место за её столом осталось незанятым. Она очень огорчилась: "Ах, Боже мой! Неужели я так несчастлива, что подле меня и сидеть никто не хочет?" Сразу же начались поиски счастливого билета среди гостей и их детей, и номер пустого места нашли у десятилетней княжны Софьи Владимировны Голицыной (1775-1845), впоследствии графини Строгановой. [Её мужем стал граф Павел Александрович “Попо” Строганов (1772-1817).] Девочка заняла своё место возле Императрицы, которая обласкала ребёнка и во время ужина рассказывала ей смешные сказки. Сонечка весело прохохотала весь вечер. Когда Екатерина II после ужина подвела девочку к матери, княгине Наталье Петровне Голицыной (урождённой Чернышёвой, 1744-1837), она сказала: "Кажется, ваша дочь не скучала у меня". Государи не ошибаются! По случаю бракосочетания Великого князя Александра Павловича раздавались награды по различным ведомствам. Коллежский советник из Киева, Андрей Андреевич Полетика (1741-?) был пожалован орденом св. Владимира 3-й степени, но в соответствующем рескрипте он был назван “статским советником”. Получив такой рескрипт, Полетика обратился в губернское управление с требованием о производстве в указанный чин. Так как сенатского указа о производстве Полетики в статские советники не было, то губернское правление обратилось в Сенат, испрашивания разрешение на подобное производство. Это дело пошло по всем инстанциям и, наконец, дошло до Екатерины II, с пометкой генерал-прокурора, что в рескрипте Полетика поименован статским советником по ошибке. Императрица на это сказала: "Государи не ошибаются, и ошибки их должно принимать за истину". Цена памфлета Петербургскому книгоиздателю и книготорговцу Иоганну Якобу Вайтбрехту (1744-1803), которого в Питере все звали Иваном Иванычем, однажды из Парижа прислали партию в несколько сот экземпляров пасквилей на Екатерину II. Вайтбрехт немедленно представил один экземпляр пасквиля обер-полицмейстеру с вопросом, что делать с этим изданием, и просил донести об этом императрице. На следующий день обер-полицмейстер приехал к Вайтбрехту и спросил книготорговца, какая цена была назначена этим книжкам по фактуре, и по какой цене он мог бы их продавать. Вайтбрехт сказал, что он мог бы продавать эти книжки по 30 копеек ассигнациями. На это обер-полицмейстер заявил: "Императрица приказывает продавать их по пяти копеек, а недополученные деньги будут вам возмещены из дворцовой конторы". Смелость Дашковой Во время званого обеда на 80 персон, где присутствовала и Екатерина, Великий Князь “под влиянием вина и прусской солдатчины” позволил себе угрозу, ясную тогда очень немногим. Полагаю, что сама героиня мемуаров [княгиня Дашкова] до конца дней так и не осознала истинного смысла слов цесаревича: "Великий князь стал говорить про конногвардейца Челищева, у которого была интрига с графиней Гендриковой, племянницей императрицы Елизаветы... Он сказал, что для примера следовало бы отрубить Челищеву голову, дабы другие офицеры не смели ухаживать за... родственницами государыни. Голштинские приспешники не замедлили кивками головы и словами выразить своё одобрение". О ком говорил Петр? Уж явно не о Челищеве с Гендриковой. И тут Дашкова подтолкнула разговор к крайне опасному вопросу, заявив: "Я никогда не слышала, чтобы взаимная любовь влекла за собой такое деспотическое и страшное наказание... — Вы ещё ребёнок, — ответил великий князь. — Ваше Высочество, — продолжала я, — вы говорите о предмете, внушающем всем присутствующим неизъяснимую тревогу, так как, за исключением ваших почтенных генералов, все мы... родились в то время, когда смертная казнь уже не применялась. — Это-то и скверно, — возразил великий князь, — отсутствие смертной казни вызывает много беспорядков... — Сознаюсь... что я действительно ничего в этом не понимаю, но я чувствую и знаю, что Ваше Высочество забыли, что Императрица, ваша августейшая тётка, ещё жива". Чтобы прервать неприятный диалог, великий князь просто показал Дашковой язык. Екатерина Романовна так прокомментировала эту выходку Великого князя: "Он делал это и в церкви по адресу священников... Эта выходка доказывала, что он на меня не сердится". Для мемуаристки диалог с Петром шел о смертной казни как о юридическом феномене. А вот цесаревна поняла подоплёку брошенных мужем слов, недаром она на следующий день хвалила стойкость подруги и отзывалась о ней “самым лестным образом”. В одном из посланий к Дашковой Екатерина писала: "Я не могу не улыбаться, думая о вашем доказательстве, очень честном с вашей стороны против такого слабого противника. Ваша горячность в защиту истины и справедливости не будет забыта". Графиня Варвара Ивановна Гендрикова (1747-1817) была двоюродной племянницей Елизаветы Петровны и фрейлиной двора Её Величества. Алексей Богданович Челищев (1744-1806). Их брак состоялся 23.01.1763. Истерика Воронцовой Вот как описала Екатерина II в своих мемуарах один из ужинов: "Император ужинал у графа Шереметева; тут Елисавета Воронцова приревновала не знаю к кому и приехала домой в великой ссоре. На другой день после обеда, часу в пятом, она прислала ко мне письмо... что она имеет величайшую нужду говорить со мной... Я пошла к ней и нашла её в великих слезах; увидя меня, долго говорить не могла; я села возле её постели, зачала спросить, чем больна; она, взяв руки мои, целовала, жала и обмывала слезами. Я спросила, об чем она столь горюет? ...Она посвободнее стала от слёз и начала меня просить, чтоб я пошла бы к императору и просила бы... чтоб он её отпустил к отцу жить, что она более не хочет во дворце оставаться... понеже все бездельники, а одна я, на ком она полагает своё упование". Екатерина передала просьбу, но Мельгунов и Нарышкин сумели примирить рассорившихся любовников. Елизавета Романовна Воронцова (1739-1792) – фаворитка Петра III, родная сестра княгини Екатерины Романовны Дашковой (1743-1810). Алексей Петрович Мельгунов (1722-1788). Лев Александрович Нарышкин (1733-1799) – обер-шталмейстер. Мелочность императора Взойдя на престол, Пётр III отбросил даже внешние признаки уважения к своей жене, проявляя иногда мелочность. Встретив однажды во дворце ювелира Иеремию Позье (1716-1779), шедшего от императрицы, Пётр настрого запретил “бриллиантщику” принимать от неё заказы. Ну, ладно, драгоценности ещё можно понять, но и садовнику в Петергофе Император не разрешил отпускать жене любимые фрукты. Случайный плевок Екатерина II иногда посещала безденежные спектакли, которые давались для широкой публики (кроме черни). Императрица обычно в таких случаях сидела в открытой и выдвинутой вперёд ложе. Во время одного из спектаклей на руку Екатерины II, лежавшую на перилах ложи, упал плевок. Императрица спокойно вытерла плевок, а обер-шталмейстер Нарышкин выскочил из ложи, чтобы поднять тревогу и найти преступника в расположенных выше ложах. Когда он вернулся, Екатерина II спросила: "О чём это хлопотал ты, Лев Александрович?" Запыхавшийся Нарышкин ответил: "Да как же, матушка Государыня! Такая неслыханная дерзость..." Императрица рассудительно возразила: "Послушай, Лев Александрович: если это сделано умышленно, то какое наказание тому, кто всенародно осмелился таким образом оскорбить меня, свою Императрицу? Если же неумышленно, а по неосторожности, как я и полагаю, то виновный и теперь уже более пострадал, нежели заслуживает". Устарели Однажды Екатерина II, уже в последние годы своего царствования, сидела в Царскосельском саду на скамейке вместе со своей камер-юнгфрау М.С. Перекусихиной (1739-1824) и грелась на солнышке. Мимо пожилых дам прошёл какой-то франт, который не узнал Императрицу, а нахально посмотрел на неё и, насвистывая и не сняв шляпу, продолжал свою прогулку. Императрица, когда франт удалился, сказала подруге: "Знаешь ли, как мне досадно на этого шалуна? Я в состоянии остановить его и намылить ему голову". Перекусихина возразила: "Ведь он не узнал вас, матушка". Екатерина II пояснила: "Да я не об этом говорю: конечно, не узнал. Но мы с тобой одеты порядочно, ещё и с галунчиком, щеголевато, так он обязан был иметь нам, как к дамам, уважение". Затем Екатерина рассмеялась и добавила: "Впрочем, надо сказать правду: устарели мы с тобою, Марья Савишна, а когда бы были помоложе, поклонился бы он и нам". Мраморный бюст В Эрмитаже под стеклянным колпаком стоял мраморный бюст Екатерины II, и однажды его нашли нарумяненным. Приближённые стали убеждать Императрицу провести тщательное расследование этого дерзкого поступка и примерно наказать виноватых. Екатерина спокойно им возразила: "Вероятно, это кто-нибудь из пажей хотел посмеяться над тем, что я иногда кладу себе на лицо румяны. Велите только вымыть бюст".

Где ты был, Цицерон? Когда после своей квестуры на Сицилии Цицерон вернулся в Рим, он думал, что город полнится рассказами о его славных деяниях на благо Республики. Встретив одного из своих друзей, Цицерон спросил, как в Риме оценивают его деятельность на Сицилии. В ответ он услышал: "Погоди, Цицерон! А где же ты был всё последнее время?" Ошибочная шутка Хотя Публий Корнелий Сципион Назика Серапион (до 154-111, консул 111) редко выступал публично, он обладал специфическим чувством юмора, что иногда приводило к недоразумениям. Валерий Максим пишет, что Сципион Назика "во время выборов в эдилы, по обычаю кандидатов очень крепко пожимая некоему крестьянину руку, загрубевшую от трудов, в шутку спросил, не имеет ли тот привычки ходить на руках. Эти слова, подхваченные теми, кто стоял рядом, услышал народ, что стало причиной поражения Сципиона: ведь все сельские трибы, сочтя, что он насмехается над их бедностью, обратили свой гнев против его злоречивого остроумия". Стойкость Метелла Нумидийского В 100 году до Р.Х. во время обсуждения в Сенате аграрного закона Сатурнина о наделении ветеранов Мария землёй, открыто против него выступил только знаменитый полководец Квинт Цецилий Метелл Нумидийский (консул 109 года и цензор 102 года). Он считал, что принятие подобного закона слишком усиливает влияние Мария в Республике, и не только голосовал против принятия этого закона, но и отказался присягать этому закону после его продавливания в Сенате. Друзьям он говорил: "Дурной поступок – это подлость; поступить хорошо, ничем при этом не рискуя, может всякий, но лишь доблестному мужу присуще поступать хорошо, невзирая на риск". Метелл был изгнан врагами из Рима, и смог вернуться лишь через два года. Такой шум! Во время войны с кимврами (113-101 гг. до Р.Х.) Марий за доблесть в сражениях даровал права римского гражданства целым двум когортам (это от 700 до 1200 человек) небольшого города Камерия. В ответ на упрёки сенаторов за подобную щедрость и за нарушение закона, Марий ответил: "Грохот оружия заглушал голос законов! А в такое время скорее следовало защищать законы, чем в них вслушиваться". Триумф погонщика мулов Публий Вентидий Басс был единственным римским полководцем, который в 38 году до Р.Х. одержал победы в четырёх битвах с парфянами и полностью очистил от них всю Сирию. Этот Вентдий происходил из маленького городка Аускул, в молодости был погонщиком мулов и готовил повозки для римских магистратов. Во время гражданской войны он был сторонником Цезаря, а в 43 году стал консулом-суффектом на конец этого года. Римляне долго насмехались над этим назначением различными надписями, вроде этой: "Сбегайтесь, все авгуры и гаруспики! Случилось ныне чудо небывалое: Ведь мулов прежде чистивший стал консулом". О его происхождении римляне не забыли и во время триумфа за победы над парфянами. Формально Вентидий не имел на него права, так как главнокомандующим был Марк Антоний, не принимавший участия в боевых действиях против парфян и отказавшийся от своего триумфа. Не оглядывайся на бегу Когда Гай Помпоний (будущий консул-суффект 75 года) стал слишком хвастаться своей раной на лице, полученной в столкновениях со сторонниками народного трибуна Сульпиция, Цезарь Страбон, претендовавший на консульское звание 87 года, пошутил: "Когда убегаешь, ни в коем случае не оглядывайся". Публий Сульпиций (124-88) – народный трибун 88 года. Гай Юлий Цезарь Страбон Вописк (126-87) - сенатор. Хорошие рыбы Когда Сулла отдыхал со своей армией в Афинах, он прогуливался как-то по берегу моря. Встреченная им группа рыбаков преподнесла проконсулу в подарок несколько великолепных рыб. Обрадованный подарком Сулла узнал, что рыбаки из городка Галеи, и пошутил: "Неужели кто-то из галейцев ещё жив?" Рыбаки онемели от ужаса, так как в 85 году до Р.Х. после битвы у Орхомена Сулла приказал разрушить три беотийских города – Анфедон, Ларимну и Галеи. Сулла понял, что переборщил, улыбнулся рыбакам и сказал, что заступники, с которыми они к нему пришли, неплохи и заслуживают внимания. После этой встречи галейцы осмелели и начали возвращаться в свой город. Дом стеклянный у него Народный трибун 91 года до Р.Х. Марк Ливий Друз многими римлянами считался неподкупным и благородным человеком. Однажды некий архитектор предложил ему за пять талантов спроектировать такой дом, чтобы туда не могли заглядывать соседи. Друз ответил: "Возьми десять и сделай весь мой дом прозрачным, чтобы граждане видели мою каждодневную жизнь!"

Излишняя работоспособность Когда Бонапарт был всего лишь Первым Консулом, Талейран так говорил о его работоспособности: "Скоро для Бонапарта будет мало Франции, если мы не отнимем у него часов шесть в сутки". Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754-1838) – министр иностранных дел. Что мы без цензуры? Когда во Франции проходил сбор голосов для избрания Бонапарта в пожизненные консулы, Лафайет прислал ему письмо, в котором давал различные советы для успешного достижения поставленной цели. Лафайет, в частности, советовал Бонапарту отменить цензуру в книгопечатании. Бонапарт попросил передать Лафайету, что если бы он послушался генерала, то они оба не смогли бы прожить во Франции и трёх месяцев. Маркиз де Лафайет (1757-1834) – генерал и политик. Конституция и злой дух Эммануэль Жозеф Сиейес (Sieyès, 1748-1836) в 1799 году составил проект Конституции, впрочем, вскоре весьма основательно переработанный Бонапартом. Незадолго до провозглашения Бонапарта Пожизненным Консулом Сиейес начал критиковать существующую систему правления во Франции. Ему заметили: "Вы же сами сочинили эту Конституцию!" Сиейес ответил: "Правда, но злой дух посеял множество плевел в моей пшенице". Наполеон о значительности правителей Историк Доминик Дюфур де Прадт (1759-1837) в своих сочинениях много внимания уделяет, естественно, Наполеону Бонапарту. Например, он пишет о своей беседе с Бонапартом в мае 1806 года, когда Наполеон сказал ему: "Многие события происходят из-за того, что некоторые люди приписывают себе излишнюю значительность — это болезнь правителей. Смотрите: обо мне говорят, например, что я необходим, и не знают, что произошло бы без меня. Что за глупость! Да если бы меня и не было, ход природы не остановится: солнце взойдёт и жатва дозреет. Александр и Цезарь умерли, а мир остался миром". Прадт дополняет: после этого Наполеон ушёл в свой кабинет, а он [Прадт] только теперь понял, "что тот так хорошо предсказал свою историю". Коронация: взгляд историка Беседуя с Наполеоном о его коронации, Прадт сказал, что тот сам короновал себя своей шпагой. После этого Наполеон никогда больше не заговаривал с Прадтом о своей коронации. Как к Вам обращаться? В 1802 году Наполеон стал простым пожизненным Первым Консулом, и его секретарь Бурьенн тут же составил и принёс своему хозяину проект титулования всех высших лиц государства. К Первому Консулу следовало обращаться “Ваше Консульское Величество”; его коллег-консулов следовало величать “Ваша Консульская светлость”; всех членов семьи Бонапартов – “светлость”. К Государственным Советникам и Сенаторам достаточно обращения “высокопочтенные”; к Трибунам и Законодателям — “почтенные”, генералам и министрам — “превосходительство” и т. п. Бурьенн хотел угодить Наполеону, но встретил полное отрицание своей идеи. Наполеон сердито спросил: "Кто тебе велел сделать это?" Бурьенн не растерялся: "Ваша слава и безопасность!" Наполеон зачеркнул все титулы и сказал: "Поставь везде “гражданин” вместо твоих громких названий". Луи Антуан Фовель де Бурьенн (1769—1834). Болезнь Жозефины Примерно в то же время газета “Монитёр” сообщила, что госпожа Жозефина Бонапарт заболела: её мучают головная боль и жар в глазах. Газета только забыла сообщить о причинах, вызвавших эту болезнь. Дело было в том, что накануне госпожа Полина Леклерк (1780-1825), сестра Наполеона и в то время жена генерала Виктора Леклерка (1772-1802), в приватной беседе сказала Жозефине, что той непременно следует развестись с Первым Консулом, так как тому надо иметь наследника. То есть, мысли о короне в семействе Бонапартов уже бродили и обсуждались. Без доклада Префект парижской полиции Дюбуа как-то случайно заглянул в кабинет Первого Консула и застал его в позе глубокой задумчивости. Встрепенувшийся Консул позвал дежурного смотрителя дворца и сказал ему в присутствии господина Дюбуа: "Объявите префекту полиции, что сюда не входят без доклада". Луи Николя Пьер Жозеф Дюбуа (1758-1847) - первый префект парижской полиции в 1800-1810 гг. Просьба Второго Консула Однажды Второй Консул гражданин Камбасерес попросил Первого Консула гражданина Бонапарта, чтобы тот избавил его от пяти всадников, которые постоянно сопровождают его карету во время поездок. Камбасерес сказал: "Я принял этот знак отличия только из уважения к Вам, но теперь он, кажется, уже совсем не нужен". Бонапарт ответил, что он не понимает этой просьбы, и что у него нет времени заниматься такими пустяками. Просьба гражданина Камбасереса была вызвана тем, что конные гвардейцы очень неохотно соглашались ездить за каретой Второго Консула, а во время поездок постоянно над ним насмехались. Жан Жак Режи де Камбасерес (1753-1824) – французский политик.

Вольфганг Амадей Моцарт: несколько фактов из жизни гения Почти экспромт В 1767 году курфюрст Баварии Максимилиан III (1727-1777, курфюрст с 1745) задал Моцарту (1756-1791) музыкальную тему и, усомнившись в таланте юного гения, пожелал, чтобы мальчик сочинял в его присутствии. Моцарт взял перо и, не подходя к инструменту, довольно быстро написал пьесу, которую тут же и исполнил в присутствии Двора и Его Величества ко всеобщему восхищению. Занятия двенадцатилетнего В 1768 году Моцарт сочинил обедню для освящения Сиротской церкви в Вене, а затем в присутствии всей Императорской фамилии дирижировал оркестром. “Miserere” В 1770 году Моцарт приехал в Рим на Страстной неделе. В этот день в Сикстинской капелле ежегодно исполнялось знаменитое “Miserere”, которое сочинил Грегорио Аллегри (1582-1652) в 1630 году. Понтифики очень дорожили этим произведением: единственный экземпляр партитуры этого сочинения был засекречен, и к нему имели доступ только музыканты, исполнявшие “Miserere” один раз в году. Копирование “Miserere” или его частей было запрещено под угрозой отлучения от церкви. Моцарт прослушал в соборе всё исполнение засекреченного произведения и, придя домой, записал по памяти всю партитуру “Miserere”. Через несколько дней это произведение исполнялось ещё раз, и Моцарт снова прослушал его, чтобы исключить возможные ошибки. Вскоре Моцарт исполнил “Miserere” в одном доме: он сам пел и аккомпанировал себе на клавесине. Даже Первое римское сопрано, исполнявшее свою партию в Сикстинской капелле, вынужден был признать, что Моцарт не допустил ни единой ошибки ни в одной ноте. Так партитура “Miserere” вышла в свет, и в 1771 году знаменитый путешественник Чарльз Бёрни (1726-1814) опубликовал копию с "контрафактного" моцартовского списка в Англии, но, к сожалению, сама моцартовская копия не сохранилась до наших дней. Опера по контракту В 1769 году Директор миланского театра "Ла Скала" подписал с Моцартом контракт, по которому юный композитор обязывался написать оперу к карнавалу 1771 года. В конце 1770 года Моцарт вернулся в Милан и 26 декабря сдал партитуру оперы “Митридат” (“Mitridat, Re di Ponto”). Опера была востороженно встречена слушателями и представлена более двадцати раз. Обрадованный успехом оперы, Директор театра тут же заключил с Моцартом новый контракт, и вскоре получил партитуру оперы "Луций Сулла» (“Lucio Silla”), которая была представлена более тридцати раз. Моцарт и Гайдн Известно, что Моцарт и Гайдн с большим уважением относились друг к другу и всегда одобрительно отзывались о творчестве своего коллеги по музыкальному цеху. Однажды в присутствии Гайдна стали обсуждать оперу Моцарта “Дон Жуан” (“Don Giovanni”), однако сам Гайдн хранил молчание. Когда же его вынудили высказать своё мнение, Гайдн сказал: "Я могу сказать лишь то, что на сегодняшний день Моцарт является лучшим сочинителем [музыки] в мире". Йозеф Гайдн (1732-1809). Выдающийся квартет Известно, что 12 февраля 1885 года в доме Моцарта происходил квартетный вечер. Первую скрипку играл Карл Дитерс фон Диттерсдорф (1739-1799), вторую скрипку — Йозеф Гайдн, сам Моцарт играл на альте, а виолончель была поручена Иоганну Баптисту Вангалу (1739-1813). Этот звёздный состав исполнил несколько квартетов Моцарта, после чего Гайдн подошёл к отцу Моцарта и проникновенно сказал: "Говорю вам, как честный человек перед Богом, что ваш сын — величайший композитов, кого я знаю лично и по имени. У него есть вкус, а сверх того и величайшие познания в композиции". Кстати, своё собрание квартетов Моцарт посвятил Гайдну. Не хулите Гайдна! Один из талантливых придворных музыкантов очень не любил Гайдна, и с выходом каждого нового произведения последнего, он бежал к Моцарту и с пеной у рта доказывал, что произведения Гайдна никуда не годятся. Моцарт обычно выслушивал этого музыканта, но ничего ему не отвечал. Однажды Моцарт не выдержал очередного потока невежественной клеветы и вспылил: "Сударь мой! Если и вас, и меня вместе растопить, то из нас не выйдет ещё и половины Гайдна!" Настройщик В одном небольшом немецком городке, в котором Моцарт остановился проездом, он позвал местного настройщика инструментов, чтобы тот поправил несколько струн в его дорожном клавесине. Исполнив свою работу, настройщик остался стоять возле композитора, и Моцарт поинтересовался: "Что тебе надо, добрый старик?" Настройщик поклонился Моцарту и начал: "Смею ли величать вас..." - после чего перечислил все известные ему обращения, называя Моцарта последовательно Высокоблагородием, Превосходительством и высокопочтенным господином Капельмейстером Его Императорского Величества. Моцарт расхохотался и одарил старика несколькими червонцами. Проездом в Лейпциге Когда Моцарт посетил Лейпциг, местные музыканты дали концерт в его честь. Моцарт горячо расхвалил и оркестр, и певчих, а потом стал расспрашивать местных музыкантов об их достатке. В результате беседы Моцарт раздал беднейшим из них все деньги, которые у него были с собой. Следует отметить, что в то время Моцарт находился в довольно стеснённых обстоятельствах, и приехал в Германию, надеясь поправить своё материальное положение.

Давно уже договаривались с моим другом о том, что он будет давать нам свои не профильные наработки на прочтение. Вот его первая ласточка, очень рекомендую. Критика и обсуждения приветствуются. Финик С.В. ЕВРОПА И ЭТНОГЕНЕЗ СЛАВЯН.pdf

Племянница Татьяна Как-то в Кременчуге Потёмкин неважно себя почувствовал и велел присутствующим играть в карты в его спальной комнате. Младшая его племянница, Татьяна Васильевна Потёмкина (1769-1841) играла в пикет с подполковником Сибирского гренадерского полка Петром Пантелеевичем Поповым 1-м. Они решили, что их никто не видит, и стали ногами подавать друг другу условные знаки, назначая свидание. Потёмкин, лежавший на диване, увидел эту “игру”, подозвал своего камердинера Фёдора Ермолаевича Секретарёва (впоследствии писателя) и велел всем убираться. Когда все разошлись, откланявшись спине его светлости, князь велел Секретарёву принести три прутика, которыми гоняют провинившихся сквозь строй. Затем Потёмкин приказал камердинеру: "Татьяну сюда в дезабилье". Татьяна уже и так была дезабилье, но пришедший Секретарёв разрушил её амурные планы. Когда Татьяна вошла в спальню дядюшки, тот сказал: "Фёдор, запри дверь". Затем Светлейший собственноручно отхлестал Татьяну Васильевну по спине и плечам, которая визжала, умоляла о помиловании и даже вопрошала: "За что?" Закончив процедуру, Потёмкин спросил племянницу: "Разве тебе недовольно? Пошла вон!" Задержавшиеся в соседней комнате посетители очень хорошо слышали визги Татьяны. Утомившись, Потёмкин лёг на диван и велел позвать к нему Попова, которому приказал: "Отправиться с получения часа, не мешкая, на Прут осмотреть место положения и ожидать моего повеления там". На следующий день был бал, на котором мученица Татьяна должна была танцевать больше всех, чтобы не прогневить любимого дядюшку. О свадьбе племянницы Саши Граф Ксаверий Петрович Браницкий (1731-1819) уговорил Потёмкина выдать за него замуж племянницу Светлейшего Александру Васильевну Энгельгардт (1754-1838). Когда приближённые начали поздравлять Потёмкина с предстоящим бракосочетанием племянницы, тот удивлённо взглянул на окружавшую его толпу: "С чем поздравляете? Вышла блядь за альфонса!" Полк выгоднее губернаторства Василий Васильевич Энгельгардт (1755-1828), родной брат знаменитых сестёр, был племянником Потёмкина и командовал кирасирским князя Потёмкина полком. Он прилично поживился на этой должности, но всё же решил побеспокоить своего дядюшку и попросил назначения на губернаторскую должность. Светлейший при всех начал бранить племянника: "Чего ты, дурак, просишь? Три губернии не доставят тебе столько, сколько ты от полка воруешь! Довольно тебе 10 тысяч лошадей!" Дядюшка, конечно, несколько преувеличил количество лошадей в полку, но относительно остального был прав. Генералы под обстрелом Князь Николай Васильевич Репнин (1734-1801) во время осады Очакова обвинял Потёмкина в трусости и бездействии и решил организовать заговор генералов, чтобы отстранить Потёмкина от командования. Потёмкин был уверен, что офицеры и солдаты его армии не поддержат выступления генералов, и потому не предпринимал против них никаких карательных мер. Однако известия о заговоре генералов дошли до Екатерины II, которая рекомендовала Потёмкину снять осаду Очакова, разместить войска на зимних квартирах и поспешить к ней в Петербург. Потёмкин поступил несколько иначе. Он собрал весь генералитет и отправился инспектировать воинские позиции. Вскоре он остановился в местности, которую обстреливала турецкая пятидесятипушечная батарея, и начал разговаривать с князем Репниным. Кругом сыпались ядра, генералы нервничали, бледнели, но не смели тронуться с места. Побеседовав так полтора часа, Потёмкин неспешно отправился в свою ставку, время от времени повторяя: "Да где же храбрецы-то? Все побледнели, как обосрались с перегону!" Генералы молча проглотили эти оскорбления и были только рады, что смогли убраться из-под обстрела. Потёмкин и Суворов В своей ставке Потёмкин обычно принимал всех генералов в халате и в тапках на босу ногу. В таком же виде принимал он и Суворова, который приходил к нему обычно в полевой форме и по-армейски приветствовал князя, прикладывая правую руку к каске возле лба. Затем он поворачивался кругом через правое плечо и притоптывал при этом правой ногой. Потёмкин на это представление обычно говорил: "Полно, перестань дурачиться, чучело!" О смерти Светлейшего Нижеприведённую версию обстоятельств смерти Потёмкина взята из мемуаров Александра Михайловича Тургенева (1772-1863), написанных в царствование императора Николая I. Платона Александровича Зубова (1767-1822), последнего фаворита Екатерины II, Потёмкин откровенно не любил. Однажды к Светлейшему прибыл с депешами из Петербурга Валериан Зубов (1771-1804), младший брат фаворита. Перед возвращением в столицу Валериан спросил Потёмкина: "Что прикажете, Ваша Светлость, доложить словесно Её Величеству о здоровье Вашем?" Потёмкин поморщился: "Доложи Государыне, что я во всём здоров, только один зуб мне есть мешает; приеду в Петербург - вырву его!" Лучше бы князь промолчал, так как братья Зубовы в Петербурге сразу же всполошились. Когда Потёмкин прибыл в Петербург, Зубовы нашли возможность дать ему медленно действующий яд во время обеда, на котором также присутствовал придворный банкир Ричард Сутерланд (1739-1791). Сам яд и его доза были подобраны так, что он начал действовать уже после отъезда Светлейшего из Петербурга, в дороге, так что все, в том числе и сам князь, приняли случившееся за обострение давней болезни. Никто бы ничего и не заподозрил, если бы в один день с Потёмкиным и с теми же симптомами не умер в Петербурге банкир Сутерланд. Однако никакого следствия по этому делу произведено не было. Де Линь о Потёмкине Избранные места из воспоминаний князя (принца) Шарля Жозефа де Линя (1735-1814), австрийского дипломата, были изданы мадам де Сталь (1766-1817) под названием “Письма и размышления принца де Линя”. В этих воспоминаниях есть и любопытная зарисовка князя Потёмкина: "Я вижу полководца по наружности ленивого, а, в самом деле, беспрестанно трудящегося... Он всегда лежит; однако ж не спит ни днём, ни ночью, стараясь угождать обожаемой Государыне, и тревожась мыслью, не отняло ли жизни пушечное ядро у кого-либо из подчинённых ему воинов. Боязлив, когда дело идет о других; сам за себя неустрашим. Беспокоится прежде опасностей, веселится при опасностях, бывает смутен среди весёлостей. Любит Бога, боится сатаны... Одною рукою дает знак любимым женщинам, другою крестится... Получает деревни от императрицы, и платит за неё долги без её ведома... С генералами беседует о богословии, а с архиепископами о военном деле... Как младенец, всего желает, и как великий человек, без всего обойтись может". Кстати, Потёмкин первым в русской армии ввёл в казачьих войсках чины наравне с армейскими.

Прибавление к присяге Едва лейб-медик Роджерсон (1741-1823) сообщил Павлу Петровичу о смерти императрицы, как тот, накрыв голову огромной шляпой, возгласил: "Я ваш государь! Попа сюда!" Сразу же появился священник, и поставили аналой, на который возложили Евангелие и Животворящий крест Господень. Первой присягу новому императору приносила супруга Его Величества, Мария Фёдоровна. Затем начал присягать Великий князь, старший сын и наследник Александр, но в это время к нему подошёл Павел Петрович и устно велел прибавить к присяге слова: "И ещё клянусь не посягать на жизнь Государя и родителя моего". Все присутствовавшие были поражены прибавленными к присяге словами... Как предчувствовал Павел Петрович свою судьбу! Судьба Оперного дома В один из первых дней своего царствования Павел Петрович выехал верхом из Зимнего дворца, чтобы осмотреть столицу. В его свите были генерал-адъютанты, флигель-адъютанты и военный губернатор Николай Петрович Архаров (1740-1814). Это был очень толстый человек с огромным, как турецкий барабан, пузом, сидевший на рыжем иноходце — живая карикатура! Император проехал до Казанского собора, оттуда по берегу Екатерининского канала добрался до Царицына луга и здесь подъехал к Оперному дому. Это было большое деревянное здание, в котором представляли итальянскую оперу. Павел Петрович три раза объехал вокруг театра, остановился напротив входа и закричал: "Николай Петрович!" Когда Архаров подъехал к императору, тот указал на театр и повелел: "Чтобы его, сударь, не было!" В тот же день, вечером, Павел Петрович послал своего адъютанта А.М. Тургенева с поручением к Васильчикову, который позднее вспоминал: "Поскакал я в конную гвардию к ген[ералу] Васильчикову, дорога меня вела мимо Царицына луга. Вообразите моё удивление: Оперного дома как будто никогда тут не было: 500 или более рабочих ровняли место, и столько же ручных фонарей освещало их; работали с огнём: в ноябре в Петербурге в 5 часов пополудни темно как в глухую полночь. Это событие дало мне полное понятие о силе власти и её могуществе в России..." Тургенев по этому поводу также вспоминал слова псалма: "Видех нечестивого, превозносящегося и высящегося яко кедры Ливaнские. И мимо идох и се не бе, и взыскaх его, и не обретеся место его..." Александр Михайлович Тургенев (1772-1863). Илларион Васильевич Васильчиков (1776-1847) был произведён в генералы только в 1801 году, так что тут память немного подвела Тургенева. Реформа языка Желание уничтожить всё, связанное с предыдущим царствованием, у Павла Петровича было почти маниакальным и коснулось даже русского языка. Он велел исключить из словаря русского языка некоторые слова и запретил их употреблять в устной и письменной речи. Вот несколько примеров: вместо слова “стража”, было велено употреблять слово “караул”, отряд следовало заменить деташементом, исполнение – экзекуцией, объявление – публикацией, действие – акцией и т.п. Это привело к некоторым забавным происшествиям. Так командир лейб-гвардии гренадёрского полка Василий Михайлович Лобанов (1753-?) заставил полкового священника на воскресной заутрене сделать изменения в ирмосе и петь вместо “На Божественной страже богоглаголивый Аввакум” – “на божественном карауле”! Опала екатеринославцев Коронация Павла Петровича была назначена на 1 апреля 1797 года, и в Кремль к этому времени были собраны все гвардейские полки. Было много проблем с размещением полков, но вот к назначенному сроку всех офицеров гвардии разместили, ворота Кремлёвской крепости заперли, а ключи передали коменданту. Перед самым началом шествия Павла Петровича от Кремлёвского дворца к Успенскому собору примчался флигель-адъютант Ратьков и объявил полковнику Гудовичу, командиру Екатеринославского кирасирского полка, чтобы никого из офицеров этого полка не присутствовал во время коронации. Так как все ворота Кремля были уже заперты, то всех офицеров упомянутого полка (5 полковников, 11 подполковников, 35 майоров и 180 обер-офицеров) загнали в башни Тайницких ворот и заперли там до окончания достаточно продолжительной церемонии. Их выпустили из временного заточения только в три часа после полудня, когда в Грановитой палате начался праздничный обед. Причину этой внезапной опалы долго никто не мог понять. Абрам Петрович Ратьков (1773-1829) – гатчинский соратник Павла Петровича. Василий Васильевич Гудович 4-й – в то время полковник, точные даты его жизни мне установить не удалось. Причина опалы Осенью 1797 года после вахтпарада император, как обычно, отдавал пароль дежурным штаб-офицерам и адъютантам. В тот день по случаю дождя все собрались в военной зале перед кабинетом Павла I. Казалось, что всё прошло благополучно, но через несколько минут император опять вышел в военную залу и громко повелел: "Екатеринославскаго адъютанта сюда!" А.М. Тургенев предстал перед императором, который вдруг стал его очень больно щипать. Рядом с Павлом Петровичем стояли Великий князь Александр Петрович и генерал Аракчеев с напряжёнными лицами. Наконец император произнёс: "Скажите в полку, а там скажут далее, что я из вас Потёмкинский дух вышибу. Я вас туда зашлю, куда ворон костей ваших не занесет". Павел Петрович произнёс эту фразу несколько раз, продолжая щипки, и напоследок сказал: "Извольте, сударь, отправиться в полк!" После такого приказа императора Тургенев лихо повернулся кругом, довольно чувствительно задев при этом Павла I концом своего палаша по ногам, и бравым маршем пошёл с левой ноги. Ему повезло, что он не сбился при этом, так как Павел Петрович стал сопровождать его шаги возгласами: "Бравый офицер! Славный офицер!" Сам же Тургенев был готов к худшему. Этот случай разъяснил ситуацию с опалой офицеров этого полка: императору представили офицеров Екатеринославского кирасирского полка, как людей неблагонадёжных и плохо знающих службу, и, кроме того, полк раньше назывался полком князя Потёмкина-Таврического. Опала Архарова После коронации Павел Петрович отправился в Казань, а генералу Архарову приказал сопровождать императрицу Марию Фёдоровну в Петербург. Во время поездки Архаров размещался в восьмиместной карете Её Величества, и на долгом пути императрица его разговорила, постепенно перейдя к интересующим её темам. Как ни хитёр был Николай Петрович, но Мария Фёдоровна оказалась ловчее. Любезным обращением императрица так расслабила Архарова, что он в восторженных тонах стал описывать блистательное время царствования Екатерины II. Он договорился до того, что сказал: "Благословенные дни счастья, славы и благоденствия могут мгновенно возникнуть в России, следует только поступать по стопам в Бозе почившей мудрой повелительницы Севера". Когда Павел Петрович вернулся из Казани, Мария Фёдоровна пересказала ему свои беседы с Архаровым. В 24 часа Архарову было велено отправиться в принадлежавшее ему село Разбегаевку Тамбовской губернии с запрещением покидать это село. Через семь месяцев опала обрушилась и на Ивана Петровича Архарова (1744-1815), московского военного губернатора, которому также был запрещён выезд из Разбегаевки. Рекогносцировка Перед началом московских манёвров 1799 года Павел Петрович обратился к московскому главнокомандующему фельдмаршалу Салтыкову (1730-1805): "Граф Иван Петрович, после вахтпарада поедем рекогносцировать неприятеля. Да чтобы нас не узнали - свиты не надо: вот вы, адъютант один, гусара два, три, да рейткнехт - и довольно". [Рейткнехт ухаживал за офицерскими лошадьми.] Салтыков приказал князю Жевахову, шефу московских гусар, и своему адъютанту А.М. Тургеневу быть готовыми к поездке после вахтпарада. Вот через час после вахтпарада группа всадников гарцует по Сокольническому полю, неприятель не подозревает, что происходит разведывание его позиций, всё замечательно, как в это время через поле проехал какой-то житель Преображенской слободы, узнавший фельдмаршала Салтыкова. Окрестные жители любили Салтыкова, так как он защищал местных староверов от притеснений со стороны попов, и уже через полчаса из Преображенской, Измайловской и Семёновской слобод на поле набежала многотысячная толпа народа с криками “ура!”. Люди узнали, что по полю едет император, и бросили все свои дела, чтобы поглазеть на живого царя. Павел Петрович сначала испугался и обратился к Салтыкову: "Иван Петрович! Это, сударь, бунтовщики! Что это значит?" Салтыков твёрдо отвечал императору: "Это показывает Вашему Величеству пламенное желание народа видеть своего Государя. В том отвечаю вам, Государь, головою!" Павел Петрович, указывая на князя Жевахова и А.М. Тургенева, сказал фельдмаршалу: "Прикажите им, сударь, остановить эту толпу". Однако несколько всадников не могли остановить многотысячную толпу, так что через пару минут они вновь оказались близ императора, но уже в многолюдном окружении простого народа. Салтыков быстро навёл порядок. Он поднял свой жезл и прокричал: "Молчать, ребята, смирно! Государь не жалует “ура”!" И вдруг всё стихло. Павел Петрович приободрился, привстал на стременах и поблагодарил (всех или Салтыкова): "Спасибо вам!" Затем император тронул своего коня, а толпа молча расступилась, и все поклонились императору в пояс. Император же вскоре вернулся в Лефортовский дворец, где и отобедал. Так закончилась рекогносцировка неприятеля. Филипп Семёнович Жевахов (1752-1817) – генерал-майор. Бал после манёвров После окончания манёвров, всем генералам, штаб- и обер-офицерам было высочайше предписано явиться в Лефортовский дворец на бал прямо в лагерной форме. Кирасиры явились в своих кирасах и в ботфортах со шпорами, пехотинцы были в своих знаках отличия. В результате такого неудачного приказа сильнее всего пострадали дамские платья и украшения: от кирас платья пострадали в верхней части, а шпоры всадников изодрали платья дам снизу чуть ли не до колен. На этом бале Павел Петрович и встретил красавицу Анну Петровну Лопухину... Прощание с Салтыковым Вскоре после получения согласия от Анны Петровны на переезд в Петербург, радостный Павел Петрович в сопровождении фельдмаршала Салтыкова вышел из дворца. Перед тем как сесть в карету, император обнял графа Салтыкова и сказал: "Иван Петрович! Я, сударь, совершенно вами доволен. Благодарю вас и никогда не забуду вашей службы и усердия. Благодарю генералов, штаб и обер-офицеров за их старание. Я считаю себе большою честию командовать столь превосходною армиею". После этих слов император сел в карету и отправился в Петербург, где его ожидала скорая встреча со столь любезной красавицей. Несостоявшаяся опала Салтыкова В декабре 1800 года почта доставила из Петербурга приказ, согласно которому из службы исключались пять из шести адъютантов фельдмаршала Салтыкова. Остался при Салтыкове только инспекторский адъютант А.М. Тургенев. Причина императорского гнева на Салтыкова оставалась неизвестной, а исключённых со службы адъютантов вскоре с разрешения Павла I приютили другие военачальники. Фельдмаршал начал собираться к предстоящей опале и велел своему шталмейстеру подготовить дорожные экипажи и всю необходимую упряжь, чтобы сразу отправиться в путь на собственных лошадях. Салтыков рассчитывал, что его сошлют в собственные деревни, находившиеся в Симбирской губернии. Через две недели всё уже было готово к немедленному отъезду. Фельдмаршал сказал Тургеневу, что он его не бросит, а возьмёт с собой, и добавил: "Эта кутерьма долго существовать не может!" Через полтора месяца Павел Петрович прислал Салтыкову собственноручно написанный рескрипт, в котором лаконично изъявил свою волю: "Господин фельдмаршал граф Салтыков 2-й. Делаю вам последний выговор!" Больше в рескрипте не было ни одного слова.

Долгожитель Доктор Монси (1693-1788) долгие годы занимал весьма престижную и доходную должность главного врача госпиталя в Челси. На это место было много желающих, но доктор Монси был на короткой ноге со многими влиятельными лицами в Англии, и его не рисковали трогать. Всем же претендентам обещали это место в случае смерти доктора Монси. Время шло, претенденты на место главного врача умирали один за другим, а доктор Монси всё жил... Однажды он увидел в своём саду молодого человека, который с интересом осматривал его дом. Монси узнал в нём одного из претендентов на своё место; он подошёл к нему и сказал: "Не правда ли, сэр, что сад приятен и дом хорош. Знаете ли вы, что являетесь уже восьмым претендентом на моё место. Семеро уже умерли, дожидаясь моей смерти. Извините, но по вашему лицу я вижу, что и вы вскоре отправитесь вслед за ними". Молодому человеку очень не понравилось предсказание доктора Монси, но оно вскоре сбылось. Сочувствие банкира Английский банкир и купец Генри Торнтон (1760-1815) настолько удачно вёл все деловые операции, что уверовал в собственное счастье и даже перестал страховать свои корабли. Однажды он принимал некоего предпринимателя, которого различные несчастья и бедствия довели до полной нищеты. Выслушав посетителя, Торнтон выписал ему чек для получения в банке 100 фунтов стерлингов. Едва посетитель ушёл, как секретарь доложил Торнтону, что тот потерял корабль из Индии с грузом стоимостью более 100 000 фунтов. Торнтон тут же велел своему конторщику бежать в банк, остановить выдачу сотни фунтов и привести бедолагу обратно. Растерянному и обеспокоенному человеку Торнтон сказал: "Едва мы расстались, как я получил неприятную весть, которая очень огорчила меня. Возможно, Провидение отняло у меня часть богатства для того, чтобы сделать моё сердце более чувствительным к несчастьям других людей. По крайней мере, теперь я чувствую ваше горестное положение гораздо лучше, чем раньше. Возвратите мою записку и возьмите в обмен другую". С этими словами Торнтон учтиво передал своему посетителю билет на получение 500 фунтов. Без личностей Когда в парламенте обсуждали злоупотребления на флоте и методы их искоренения, лорд Темпл стал жаловаться на то, что товарищи по Министерству обвиняют его в желании попусту спорить, в переходе на личности, и тем он якобы мешает работе сего благодетельного учреждения. Тогда встал Шеридан и с улыбкой сказал: "Благородный Лорд справедливо осуждает коллег за выражения, которых он никогда себе не позволял. Правда, иногда Его Лордство называет министров “тупыми ножами, молоком, разбавленным водой, пресным соусом и пр.”, но это, без сомнения, не переход на личности, а разительные проявления здравой логики". Генри Темпл, 2-й виконт Палмерстон (1739-1802). Ричард Бринсли Шеридан (1751-1816) — английский писатель и политический деятель. Юм и старушка Знаменитый философ Дэвид Юм (1711-1776), живший в Эдинбурге, однажды пробирался через заболоченное место по узкой доске, оступился, упал в трясину и начал тонуть. В это время мимо проходила пожилая женщина, которая взглянула на тонущего человека, узнала его и воскликнула: "Ах, это он, безбожник Юм!" - и собралась убежать. Юм, сидя по уши в воде закричал: "Нет, добрая женщина, не верь злословию! Я — христианин!". Женщина остановилась: "Коли так, прочти наизусть символ Веры". Юм начал: "Верую во Единого Бога Отца Вседержителя..." К своему счастью, он не ошибся ни в едином слове. Женщина успокоилась и сказала: "Теперь вижу, что меня обманули, и что ты добрый человек". После чего вытащила Юма из трясины. Мне лень! Когда Дэвид Юм написал свою “Историю Англии”, начинавшуюся с правления короля Чарльза (Карла) I, она вскоре стала пользоваться огромной популярностью у публики, принесла большие деньги книгоиздателям, да и сам Юм стал состоятельным человеком. Публика и книготорговцы непрестанно требовали, чтобы Юм написал продолжение своего труда, который охватывал бы полную историю страны. Вначале Юм учтиво отказывал всем подобным просителям, а потом, выведенный из терпения, опубликовал такой ответ: "Я никогда не исполню вашего пожелания по четырём весьма основательным причинам: я стар, толст, ленив и богат". Ответ настоящего философа! Добродушный король Жозеф Жюст Скалигер (1540-1609) писал, что английский король Джеймс (Яков) I был очень добродушным человеком, но он буквально выходил из себя, когда не мог догнать оленя. Тогда он с криком: "Бог прогневается на меня, если я не убью этого зверя!" - организовывал погоню и, догнав затравленное животное, с радостью пронзал его копьём. Филдинг и Миллар Английский писатель Генри Филдинг (1707-1754) не считался состоятельным человеком до тех пор, пока он не написал свой самый известный роман "История Тома Джонса, найдёныша". Однако он долго не мог найти издателя, который заплатил бы ему приличные деньги. Один книготорговец предложил Филдингу 25 фунтов за роман, но тот решил вначале посоветоваться со своим приятелем, уже известным шотландским поэтом Джеймсом Томсоном (1700-1748). Томсон прочёл несколько первых глав романа и сказал: "Я найду лучшего торговца для твоего романа". На следующий день Филдинг был приглашён пообедать вместе с Томсоном и известным книгоиздателем и книготорговцем Эндрю Милларом (1705-1768). В конце обеда Миллар заказал бутылку шампанского, и они выпили за здоровье автора "Тома Джонса". Затем Миллар сказал: "Я не люблю торговаться: даю вам за рукопись 200 фунтов, и не прибавлю ни шиллинга". Ошеломлённый Филдинг пробормотал: "Двести фунтов! Он не стоит и половины..." Миллар прервал автора: "Слово сказано, дело сделано и мы его напечатаем". Роман вышел в 1749 году, и первый тираж был распродан в несколько дней. С того времени Миллар и Филдинг стали друзьями, и писатель нередко пользовался благосклонностью издателя, задолжав Миллару к концу своей жизни несколько тысяч фунтов стерлингов. После смерти Филдинга, Миллар уничтожил все его долговые расписки. Спорт интереснее Во время балета вздумалось какому-то джентльмену перейти через сцену. Один из танцовщиков не хотел пустить его. Между ними начался на сцене кулачный бой, и зрители так увлеклись им, что директор театра велел прервать балет! Спортивный граф Лорд Чарльз Уиндам, 2-й граф Эгремонт (1710-1763) ехал как-то из Лондона в Портсмут, остановился в Чичестере для небольшого отдыха, и послал своего слугу вперёд, чтобы тот озаботился подготовкой лошадей для кареты своего господина. Однако второпях тот прихватил с собой ключ от каретных дверей. Когда лорд Эгремонт решил ехать дальше, выяснилось, что он не может попасть в свою карету: замок на дверях был сделан так искусно, что даже приглашённый слесарь не смог его открыть, а сломать такой хороший замок лорд не позволил. Вокруг кареты Эгремонта собралась толпа зевак, которые начали насмехаться над незадачливым аристократом. Тогда граф Эгремонт сказал: "Это не беда!" - и довольно ловко влез в карету через маленькое окно. Насмешки сразу же прекратились, и толпа проводила графа Эгремонта в дорогу бурными аплодисментами и криками "браво". “Распутник” и математик Джон Уилмот, 2-й граф Рочестер (1647-1680), известный россиянам как “Распутник” по одноимённому фильму и роману Грэма Грина, был очень хорошим поэтом, а также славился своим остроумием. Однажды на улице он встретил славного математика и доктора богословия Исаака Барроу (1630-1677) и приветствовал его: "Добрый день, господин доктор! Имею честь быть вашим слугой до центра земли". Барроу ответил аналогично: "А я вашим - до антиподов". Рочестер продолжал шутить: "Вы меня не перегоните - я ваш слуга до самого ада". Барроу на это вежливо поклонился: "Признаюсь, что не могу поспеть туда за вами", - и с важностью пошел своей дорогой.

Граф де Бюффон говорит (или пишет)... Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707-1788) — французский естествоиспытатель и писатель. Говорят, что Бюффон сжигал все получаемые письма, утверждая, что они сохраняют ничтожные привычки минувшего времени, которое должно оставлять в нас одну цепь великих мыслей. Бюффон к старости говорил: "Уже тридцать лет я так учреждаю доходы и время своё, что у меня всегда есть деньги в запасе и часы для приятелей. Следует избегать всяких бесполезных дел, всяких ненужных и пустых издержек суетности, чтобы иметь досуг для важного дела и способы для истинного счастья". Бюффону сказали, что в его стихах к портрету госпожи Неккер размер и рифмы неправильны. Бюффон ответил: "Произвольному невежеству в условных вещах обязан я сведениями, приобретёнными мною о вещах действительных". Госпожа де Неккер, урожденная Кюршо де ла Hассе (1739-1794) — жена банкира Жака Неккера (1732-1804) и мать мадам де Сталь (Анн-Луиз Жермен, баронесса де Сталь-Гольштейн, 1766-1817). Бюффон не терпел возражений, и когда ему противоречили, он всегда говорил: "Я не могу рассуждать с людьми, которые в первый раз обратив мысль свою на предмет, думают, что они в состоянии противоречить тому, кто всю жизнь им занимался". Бюффон утверждал, что "всякое общее понятие следует выражать просто, и раскрашивать его только в следствиях". Бюффон однажды сказал: "Искусство трогать и занимать душу состоит более всего в том, чтобы писать картины и обращать мысль на видимые вещи. Боссюэ сказав:"Уведомлённый о том моею сединой", - представляет нам разительное доказательство этого искусства". Жак Бенинь Боссюэ (1627-1704) — писатель, проповедник и епископ в Мо. Приведу ещё несколько знаменитых высказываний Бюффона. "Слог должен быть верным изображением писателя. Слог Жана-Жака Руссо не хорош единственно тем, что автор часто себе противоречит". "Ни в одной книге нет столько гармонии, как в Фенелоновом “Телемаке”. Фенелон выразил сравнениями многие мысли “Духа законов”". Франсуа Фенелон (Франсуа де Салиньяк, маркиз де Ла Мот-Фенелон, 1651-1715) — французский священнослужитель, писатель и богослов. “О духе законов” - сочинение французского писателя и философа Монтескьё. Шарль-Луи де Секонда, барон Ля Брэд и де Монтескьё (1689-1755). "Красноречие не есть гений; оно состоит в живости слога и красоте выражений. Красноречивый Цицерон имел только великие таланты; но Тацит был гений. Ибо он приводит в систему все свои мысли". Любимым автором Бюффона был Мильтон. Он предпочитал его Ньютону, утверждая, что "гораздо труднее соединять идеи, для всех людей занимательные, чем найти одну истину, которая разъясняет явления Природы". Джон Мильтон (1608-1674) — английский поэт. Ещё Бюффон любил Ричардсона за то, что этот автор всегда изображал знакомые ему предметы. Сэмюэл Ричардсон (1689-1761) — английский писатель.

Тут спорный, ничего утверждать не могу.

Очень просто.1 - Открываем на экране нужную страничку. 2 - Нажимаем на клавиатуре кнопку "Print Screen" (она обычно где-то справа) 3 - Все изображения с экрана скопировалось в буфер обмена. 4 - Открываем программу Paint (она в стандартных установках) 5 - На чистый лист копируем из буфера обмена, обрезаем все не нужное, сохраняем. Все!

Я о другом, о осколочном эффекте. Железные такого не делали.

И при попадании в кость раскалываются...

У меня тоже отторжения не вызывает.