adc

Металлические зеркала из коллекции донского музея. Новочеркасск. A_V_Pyankov_B_A_Raev_Metallicheskie_zerkala.pdf

Шлем из Саркела. Статья 2016 года, по шлему 1949 года. С накладками. Атрибутирован 10 веком. 50653395.pdf

Интересная статья, по потерям казаков во время штурма Казикермена. Расписаны от какого оружия и какие раны получены. И от лука ранения более 30%!!! Ignatieva.pdf

У старовинній алебарді знайшли магічний документ 17-го століття Нещодавно, готуючи експонати для виставки західноєвропейського мистецтва з націоналізованих підмосковних садиб, фахівці музейно-виставкового комплексу “Новый Иерусалим” (Московська область РФ) зробили несподіване відкриття. Серед численних, відібраних для показу одиниць зброї 17-19 століть опинилася давня німецька алебарда. Знявши її верхню частину, реставратори виявили невеличкий аркуш паперу XVII століття ручної роботи, на якому природнім чорнилом старонімецьким шрифтом були записані п’ять рядків тексту. Досі зміст послання остаточно не розшифрований, припускають, що це звернення воїна до зброї як до одухотвореного предмету з проханням про допомогу в бою – своєрідний зразок архаїчної воєнної магії. Якось персоніфікувати автора послання нині намагаються за зображенням герба на клинку алебарди. Встановлено, що він належав Йоганну ІІІ Сигізмунду (1572-1619), відомому діячеві Священної Римської імперії і герцогу Прусії. Викарбувана поряд дата “1609” відповідає періоду, коли Йоганн ще тільки підбирався до герцогського трону, але вже був одним з впливових пруських аристократів, курфюрстом Бранденбурзьким. Чи була алебарда особистою (можливо, церемоніальною) зброєю можновладця, чи належала комусь з його підданих – питання відкрите. Досліджуючи пізнішу долю експонату, вдалося з’ясувати, що раритет походить з родинної колекції князів Голіциних, яка з середини 18-го століття і до 1883 року зберігалася у їхній садибі Кузьмінки (нині на околицях міста Москва). Згодом колекцію з Кузьмінок у маєток Дубровіци (нині у Подольському районі Московської області) перевіз один з найяскравіших представників роду, меценат і колекціонер князь Сєргєй Міхайловіч Голіцин (1843- 1915). 1919 року Дубровіци конфіскували і облаштували в них музей поміщицького побуту. Згодом музей розформували, а фонди передали аналогічному закладу у сусідній садибі Нікольськоє-Урюпіно. Нарешті, 1929 року, на хвилі остаточного укрупнення підмосковних “поміщицьких” музеїв, голіцинські скарби опинилися у створеному на території закритого Воскресенського Новоєрусалимського монастиря Художньо-історичному музеї. Алебарда 17-го століття в експозиції музейно-виставкового комплексу “Новый Иерусалим”. Центральна частина клинка з гербом і військовими символами. Алебарда 17-го століття в експозиції музейно-виставкового комплексу “Новый Иерусалим”. Загальний вигляд клинка. Записка зі старонімецьким текстом, виявлена в алебарді 17-го століття. Вірогідний власник (або сеньйор власника) алебарди 17-го століття з експозиції музейно-виставкового комплексу “Новый Иерусалим” – Йоганн ІІІ Сигізмунд (1572-1619), Гравюра швейцарського художника Маттеуса Меріана Старшого (1593-1650) з третього видання першого тому історичного альманаху “Theatrum Europaeum” (1662). Військова рада. Малюнок пером швейцарського художника Урса Графа (1485 – 1529). Публічне зібрання художніх творів. Базель. Швейцарія. Під час створення цього малюнку (1515) Урс Граф служив ландскнехтом і фіксував тогочасний військовий побут безпосередньо з натури. В руках зображених солдатів їхня бойова зброя, зокрема алебарди. Видео по теме.

Возний І. П. Писала ХІІ – першої половини ХІІІ ст. з території Південно-Західної Русі. Возний.pdf

И что за бляшки? В чем секрет?

Жреческие парные захоронения с зеркалами погремушками. 50230746.pdf

Здесь, похожая личина имеется. Doc1.pdf

Нажимаем черный квадрат, у рисунка № 3. Открывается карта.

Рассматриваются сфероконические шлемы с высоким вытянутым куполом, наносником, надглазными выкружками и длинным шпилем на вершине. На основании территориального расположения находок доказывается, что наибольшее распространение шлемы данного типа получили на территории Западного Дешт-и-Кыпчака во второй половине XIII-XIV вв. В российской оружиеведческой и археологической литературе уже более столетия ведется спор об этнической принадлежности и датировке такого интересного памятника, как курган в урочище Королевино в окрестностях Таганчи (Украина) [1, с. 118-125, № 651, табл. VI]. Обстоятельства его случайного обнаружения не позволяют внести ясность в его атрибуцию и датировку, которая может быть основана лишь на анализе и интерпретации обнародованного и сохранившегося инвентаря погребения. Вследствие этого до сих пор ведутся дискуссии, которые по тем или иным параметрам всё еще далеки от окончательного решения. С оружиеведческой точки зрения главным является вопрос об этнической атрибуции великолепного, богато украшенного декором шлема, обнаруженного в данном захоронении. Первоиздатель этого комплекса И.А. Хойновский считал погребенного славянином, князем полян, жившим в конце VIII или первой половине IX в. [1, с. 118-122]. Он пытался объяснить этой ранней датой нехристианский обряд погребения, несвойственный славянам более позднего времени. К славянам относили погребенного Л. Нидерле [2, с. 412] и В. Сарновская [3, S. 240-241]. Только к середине XX в. следует отнести первые и весьма осторожные попытки соотнесения погребения с кочевым населением Поросья. Так, С.А. Плетнева считала погребенного русским бродником, принявшим кочевническую обрядность, относя погребение к XII-XIII вв. [4, с. 186]. Н.В. Пятышева обратила внимание на характерные особенности погребального обряда и инвентаря, такие как: совершение погребения под курганной насыпью в грунтовой могиле со специальной приступкой для захоронения коня, гроб в виде большого прямоугольного ящика (из толстых брусьев и досок), скрепленного длинными железными костылями, ориентировка погребенного головой на запад и наличие в могиле останков оседланного и взнузданного коня [5, с. 14]. Эти признаки характерны для половецких погребений, а наличие среди инвентаря шарообразной булавы – скипетра на очень длинной рукояти, характерной для богатых золотоордынских погребений, – позволило М.В. Горелику говорить о монгольских признаках этого памятника [6, с. 187]. Кроме того, по его мнению, длинный шпиль на шлеме с привешивающимися к нему двумя лентами распространяется именно в монгольское время. По его наблюдению, такое украшение шлема впервые появляется на тебризской миниатюре первой половины XIV в. и на мосульском металле конца XIII -начала XIV в., и для Руси оно нехарактерно [6, с. 194]. Вместе с тем А.Н. Кирпичников связал шлем из этого погребения с Русью, несмотря на несвойственные русским шлемам высокий шпиль и назальную пластину с крепившейся к ней лицевой частью бармицы [7, с. 59]. Материалы из кургана возле Таганчи, перевезенные коллекционером И.А. Хойновским в Польшу и хранившиеся до начала Второй мировой войны в Военном музее в Варшаве, исчезли и долгое время оставались недоступными для изучения. Однако не так давно они были обнаружены в коллекции Государственного Археологического музея и отреставрированы [8]. Конечно же, наиболее впечатляющей находкой в погребении является железный шлем (рис. 1). Его тулья изготовлена из двух склёпанных впотай и спаянных внахлест пластин. Орнамент в виде гравированных вертикальных линий с желобком делит ее верхнюю часть на четыре сектора. В нижней части размещается широкая орнаментальная полоса, заполненная растительным орнаментом, выполненным в технике гравировки; причем такое деление тульи на сектора, заполненные декором, имеется и на другом серебряном и золочёном шлеме – из Городца-на-Волге, который также можно отнести к золотоордынскому времени [9; 10, с. 25-26]. Наносник и навершие со шпилем крепятся к тулье с помощью заклепок. Внешняя и внутренняя поверхности шлема покрыты медью. Шпиль навершия и вертикальные боковые линии, пущенные по тулье, посеребрены. Орнаментальная полоса, находящаяся в нижней части тульи, покрыта орнаментом и позолочена. Позолочен и наносник. Рис. 1. Шлем из Таганчи: фото (по: 39, S. 81); прорисовка узора (по: 8); реконструкция шлема (рисунок А.Е. Негина) Такая богатая отделка шлема свидетельствует о немалой стоимости и о высоком статусе его владельца. Впрочем, об этом свидетельствует и остальной инвентарь захоронения, где находилась кольчуга, изготовленная из штампованных и склепанных железных колец, на которых имеются следы покрытия медью. Кольчуга первоначально была покрыта тканью красного цвета, что позволяет предполагать, что это был казакин (перс. jazerant, араб. kazaghand – кольчуга, зашитая в куртку), распространение которого приходится на XIV в. К остаткам каплевидного щита была приклёпана сердцевидная серебряная пластина, заменяющая привычный выпук- лый полусферический умбон. Ножны сабли также были посеребренными. Украшения налуча и колчана были выполнены в виде медных пластин, покрытых серебряной золочёной фольгой. От седла также сохранились четыре серповидные серебряные пластины. Пряжки и пуговицы костюма погребенного, а также одна из гривен были посеребрены и позолочены. Булава-скипетр, сама по себе трактуемая как символ власти [10, с. 20], также была украшена серебряным листом и позолочена. В захоронении также находились серебряная чаша и медальон с образом Иисуса Христа, сделанный из золочёной серебряной пластины. Чаша, о которой часто говорится как об изготовленной русским мастером, несет на себе орнамент, характерный для металлической посуды золотоордынских городов Поволжья XIV в. С другой стороны, медальон с изображением Иисуса Христа действительно мог быть изготовлен русским мастером. Он может рассматриваться в качестве военной добычи в ходе набега или нашествия, так как, будучи позолочен, он являлся дорогой вещью. Мы совсем не случайно так подробно рассмотрели инвентарь кургана у Таганчи, по-скольку он демонстрирует действительно высокий статус погребённого. Кроме того, шлем из этого погребения – наиболее хорошо сохранившийся экземпляр из всей серии аналогичных ему боевых наголовий, которые будут рассмотрены ниже. Вследствие его репрезентативности и наличия на нём всех сохранившихся до наших дней признаков, которые мы можем связать с данной группой шлемов, можно было бы даже дать название вслед за этим экземпляром для всей группы подобных боевых наголовий – тип «Таганча». К.А. Жуков [11], вслед за А.Н. Кирпичниковым [7, с. 59], относит шлем из Таганчи к рус- скому кругу древностей, считая его русским по происхождению и изготовленным в русской же мастерской [11, c. 21]. Происхождение шлема из кочевнического захоронения обоими исследователями не подвергается сомнению, однако утверждается, что это торческое (черноклобуцкое) погребение домонгольского времени. В подтверждение тому указывается на западную ориентировку тела воина, помещенного в могилу. Вместе с тем следует признать этот аргумент неудачным, поскольку западная ориентировка погребенного в кочевнических захоронениях прослеживается и в XIV в. На основании изучения инвентаря погребения Г.А. Федоров-Давыдов датировал его IV периодом (согласно его классификации), то есть отнес ко времени уже после монгольского нашествия [12, с. 154, 261]. Другим аргументом К.А. Жукова, который он приводит в пользу русского происхождения шлема из Таганчи, является утверждение, что способ подвеса бармицы на петлях является тяготеющим к европейской традиции, а на восточных шлемах такая система крепления прослеживается только в раннем средневековье [11, с. 21], с чем трудно согласиться. Было бы излишне перечислять все восточные образцы развитого средневековья с подвеской бармицы на петлях. Назовем лишь шлем, приписываемый султану Орхану I Гази (1288-1359) (Музей армии в Стамбуле. Inv. 22879), а также экземпляр, предположительно относящийся к концу XIV в., из фондов Музея Метрополитан (Acc. no: 2007.86) и многочисленные тюрбанные шлемы XV-XVI вв. (например, из коллекции того же Музея Метрополитан: Acc. no. 04.3.210; 04.3.457; 04.3.460; 04.3.461; 04.3.462; 04.3.209 и т.д.). Вместе с тем никаких доказательств изготовления шлема именно в русской мастерской автор более не приводит. Стремление исследователей привязать тот или иной тип оружия к определенному этносу понятно. Однако в том случае, когда тот или иной предмет имеет широкое распространение на огромных территориях и используется сразу несколькими народами, но имеющиеся в наличии материалы не позволяют с полной уверенностью говорить о его этнической принадлежности, такие выводы не выглядят обоснованными. В случае с высокими сфероконическими шлемами со шпилем, подобными находке в Таганче, даже более актуальным кажется уточнение их датировки. Говоря об эталонном образце из Таганчи, необходимо еще раз отметить, что случайный характер находки сильно усложняет точную датировку захоронения. Утверждая, будто чёрноклобуцкие погребения в Поросье, в том числе курган у Таганчи, относятся к домонгольскому времени, А.Н. Кирпичников ссылается на сведения Рашид-ад-Дина о том, что «чёрные шапки» (т.е. чёрные клобуки) были истреблены монголами [13, с. 123]. Однако в «Джами’ ат-таварих» [14, с. 45] ничего не говорится о таком поголовном истреблении чёрных клобуков, после которого все следы их пребывания в Поросье были стёрты с лица земли. Данное утверждение противоречит упоминанию «народа чёрных шапок» на территории Дешт-и-Кыпчака у египетского энциклопедиста ан-Нувайри (XIV в.), писавшего о племени карабиркли [15, с. 541]. По данным источников, монголы переселили часть чёрных клобуков в Молдавию и Поволжье [12, с. 152-153], причем некоторые из них были включены в военно-аристократическую структуру улуса Джучи. Те же, кто продолжал оставаться в Поросье и в дальнейшем (о чем свидетельствуют и топонимика и археология) [16, с. 79-80], стали принимать христианство и уже к XV в. были ассимилированы русскими. На возможность датировки кургана у Таганчи второй половиной XIII-XIV в. может указывать наличие в погребении доспеха – казакина, который ранее этого времени не получил распространения в Восточной Европе [17, p. 10, 14]. Вследствие этого можно полагать, что и другие аналогичные шлемы рассматриваемого типа также, скорее всего, относятся к концу XIII или даже к XIV в. К.А. Жуков предлагает считать главным определяющим признаком рассматриваемой нами серии шлемов наличие на них той или иной формы защиты лица в виде неподвижного наносника, выполненного из одного с тульей куска металла либо приклёпанного к куполу шлема, а то и сделанного в виде редуцированного наносника, когда имелись лишь надглазные выкружки, вырезанные на нижней кромке налобной части тульи [11, с. 19]. Рис. 2. Изображения сфероконических шлемов со шпилем и «яблоком»: 1 – «Джами ат-Таварих» Рашид ад-Дина, Тебриз, 1314 г., бывшее собрание Королевского Азиатского общества, Лондон; 2 – «Варвары осаждают Рим» ми- ниатюра из Хроники Георгия Амартола, Русь, 1318–1327 гг., Российская государственная библиотека, MS. №126; 3 – элемент заглавной буквы из Новгородской псалтыри XIV века, Государственная публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина; 4 – Шахнаме, Фирдоуси, Тебриз, 1330–1340 гг., бывшее собрание Демотта Но, на наш взгляд, эта деталь не является определяющим признаком данной группы шлемов, так как наносники в том или ином виде (в том числе и редуцированные) появляются и на других типах шлемов. А шлемы рассматриваемого типа могут иметь другой вид защиты лица, о чем красноречиво свидетельствует антропоморфная маска экземпляра из погребения у с. Куйбышево на р. Калка [18], или же совершенно не иметь никакой защиты лица, как это и отметил К.А. Жуков, выделив группу открытых сфероконических шлемов без защиты лица. Главным образом, в данную подгруппу входят более поздние образцы, изготавливаемые вплоть до XVI в. [11, с. 24]. Таким образом, очевидно, что наносниками были снабжены наиболее ранние образцы данного типа, так как, по мнению исследователя, последние изобразительные свидетельства бытования шлемов с наносником относятся к 1300 г., после чего появляются редуцированные наносники [11, с. 21]. В случае же с высокими вытянутыми сфероконическими шлемами главным определяющим признаком представляется именно сама его вытянутая форма, уходящая в высокий шпиль, который крепится к шлему посредством конического навершия с основанием в виде четырех вытянутотреугольных выступов и с выраженным биконическим утолщением вверху (причем на поздних экземплярах утолщение на навершии по преимуществу становится сферическим). Изображений таких высоких шпилей среди древнерусского иконографического материала найдётся немного; при этом следует заметить, что эти изображения показывают воинскую экипировку «поганых», как например, на миниатюре из Хроники Георгия Амартола, показывающей варваров, осаждающих Рим. Если мы обратимся к иконографическому материалу, то без труда найдём изображения восточных воинов в подобных шлемах (рис. 2). Высокие шпили прослеживаются и на реальных восточных, монгольских и золотоордынских шлемах, причём на последних они, как правило, имеют на верхушке присоединенное кольцо для крепления нашлемного украшения в виде двух полосок кожи. Облом такого колечка прослеживается на листовидном расширении верхушки шпиля шлема из Таганчи. По мнению М.В. Горелика, шлемы данной группы имеют ряд характерных черт монгольских шлемов, определяемых по иконографическим материалам, включая и изображения собственно золотоордынских и хулагидских воинов. И в первую очередь к этим признакам следует относить длинный шпиль с кольцом на вершине для привешивания чисто монгольского украшения шлема в виде двух кожаных или матерчатых ленточек – лопастей [6, с. 189, 192]. Рис. 3. Карта распространения находок шлемов: 1– Таганча; 2 – Зелёнки; 3 – Бурты; 4 – Мировка; 5 – Демьяновка; 6 – Екатеринослав; 7 – Ботиево; 8 – Куйбышево; 9 – Хавалы IV; 10 – Праздничный; 11 – Ладожская; 12 – Прикубанский-1 С точки зрения географического распространения, шлемы рассматриваемого типа происходят из кочевнических погребений, в подавляющем большинстве расположенных на территории Дешт-и-Кыпчака (рис. 3). Четыре экземпляра: Таганча [1, с.118-125, № 651, табл. VI], Бурты (рис. 4, 6) [19, с. 55, № 138], Зелёнки [20, с. 103, № 494], Мировка (рис. 4, 7) [7, с. 61] найдены в районе Поросья в погребениях воинов с конём, которые приписываются чёрным клобукам. Передатировке этих погребений способствовало открытие украинскими археологами нескольких курганных захоронений, имею- щих очень похожий инвентарь, который надежно датирован по монетам и другому материалу второй половиной XIII -началом XIV века [21; 22]. Являясь по сути эталонными, эти погребения позволяют с уверенностью отнести шлемы из Поросья к расцвету золотоордынской эпохи, к середине XIII -началу XIV в. Остальные экземпляры найдены в других частях Дешт-и-Кыпчака. Один шлем неизвестного происхождения, переданный в 1894 г. в Эрмитаж из Археологической комиссии, возможно, был найден на юге Украины (рис. 4, 1) [23, с. 89-90, рис. 13]. Шлем с маской происходит из разрушенного кочевнического погребения у с. Куйбышево на р. Калка (рис. 4, 10) [18]. Другой экземпляр, найденный возле с. Демьяновка, происходит с территории Приазовья (рис. 4, 2) [23, с. 86-88, рис. 6-8]. Ещё три шлема найдены в кочевнических погребениях на Кубани (пос. Праздничный (рис. 4, 4) [25, с. 76, рис. 154], могильник «Прикубанский-1» (рис. 4, 5) [24] и ст. Ладожская (рис. 4, 8) [26, с. 74-75, рис. 158]). Аналогичные шлемы происходят из Екатеринослава (рис. 4, 3) [27, S. 16-17], Ботиево [28, с. 15], курганного могильника «Хавалы IV» (рис. 4, 9) [29, с. 136, рис. 2]. Кроме того, фрагменты двух шлемов в виде макушки тульи и высоких шпилей были найдены на территории чёрноклобуцкого городища Княжа Гора в Поросье [7, с. 61]. Как уже отмечалось выше, общей и наиболее характерной чертой перечисленных выше экземпляров является наличие шпилевидного навершия, несмотря на то, что на некоторых экземплярах оно вообще не сохранилось. Можно предполагать, что в большинстве случаев коническое навершие с основанием в виде четырех вытянутотреугольных выступов имело выраженное биконическое утолщение вверху (так называемое «яблоко»), внутрь которого и помещался шпиль, зафиксированный посредством расклёпки изнутри. При этом по экземплярам из Таганчи и Буртов, где навершие сохранилось достаточно полно, вместе со вставленным в его полость шпилем, можно достаточно уверенно реконструировать навершия остальных шлемов. На всех образцах имеются дугообразные надбровные вырезы, свидетель- ствующие о том, что шлемы были снабжены приклёпанными (Таганча, Бурты, Демьяновка) или выкованными из одного с тульей куска наносниками (шлем неизвестного происхождения в Эрмитаже). Все шлемы имели одинаковую защиту шеи в виде кольчужной бармицы. Её остатки отчётливо видны на наголовье из Буртов и найдены в погребении у Таганчи. На экземпляре из Демьяновки петли для обруча, на котором крепилась бармица, были согнуты из выпиленного зубцами нижнего края приклёпан ного к тулье неширокого венца. Шлем из Таганчи имел круговую бармицу, прикрывавшую шею, нижнюю часть лица, верх спины и груди [1, с. 118]. По аналогии можно предположить наличие круговой бармы и у других шлемов этого типа, однако утверждать это с полной уверенностью невозможно, поскольку на большинстве экземпляров наносники вообще не сохранились или они были редуцированными, и непонятно, имело ли место скрепление кольчуги с назальной пластиной. В отсутствие отверстий по краям наносников шлемов из Таганчи, Эрмитажа и похожего наносника на шлеме из кургана у с. Таборовка [22] резонно говорить, что лицевая часть бармы прикреплялась к нижнему краю назальной пластины, по-видимому, посредством заклёпки. С другой стороны, для того, чтобы закрывать лицо, бармица не обязательно должна быть круговой. Для этого достаточно было стянуть края кольчуги, связав продетый через колечки кожаный ремешок или застегнув на одну или две запоны. В связи с этим интересно упоминание И.А. Хойновского о бармице из двух частей, найденной вместе со шлемом из Таганчи [1, с. 118]. По-видимому лицевая часть бармицы крепилась непосред ственно к наноснику, а затылочная была привешена к шлему. Ареал распространения шлемов описываемого типа должен быть очень широк, так как созданные под их влиянием позднесредневековые образцы XV-XVI вв. прослеживаются и на Руси, и на территориях, ранее относившихся к Золотой Орде, и в Турции, и на Ближнем Востоке. Соответственно, можно говорить о существовании разных центров их производства и некоторых незначительных локальных особенностях в оформлении шлемов. Не подлежит сомнению, что шлемы данного типа имели хождение и на Руси. Причем шпили, найденные на городище Княжа гора, датируются XIII в., что, видимо, указывает на распространение шлемов данного типа уже в первой половине XIII в., хотя наибольшую популярность, судя по основной массе находок, образцы с территории Дешт-и-Кыпчака получили уже в конце XIII -начале XIV в. [30]. В пользу этой датировки, в некоторых случаях, свидетельствует сопровождавший их в погребениях инвентарь, а кроме того, благодаря таким хронологическим рамкам практически исчезает лакуна между временем их бытования и временем распространения в XV-XVI вв. генетически с ними связанных образцов оружейного искусства, известных под названием «шеломы». При условии датировки шлемов типа «Таганча» XII-XIII вв. такая лакуна образуется обязательно, хотя влияние рассматриваемого типа шлемов на более поздние «шеломы» очевидно. Дальнейшее развитие шлемов типа «Таганчи» прекрасно прослеживается по иконографическим данным XIV в., таким как фреска из церкви в с. Гвилети в Грузии [31, с. 248, рис. 4], а также по русским образцам времени активного заимствования идей восточных оружейников. Шлем из Черняховска [32, S. 156, 263] можно датировать первой четвертью XIV -началом XV в. [11, с. 24]. На это указывает широкий круг иностранных аналогий, прежде всего некоторые балканские памятники. Замечательная фреска со Св. Феодором Тироном из Дечани представляет подробнейшее изображение практически идентичного шлема. Схожий экземпляр, относящийся к указанному периоду, был найден у с. Бйелемичи (краеведческий музей Сараева) [33, S. 153]. В фондах ГИМ хранится шлем неизвестного происхождения [34, p. 107, fig. 263], который датируется XV в. Шлем отличается рядом крупных заклепок по нижнему краю венца с шайбами изнутри корпуса. Вероятнее всего, они служили для монтажа подшлемника. Два шлема со шпилем из Мстиславля [35], видимо, русского происхождения. Кроме того, видимо, генетически связаны со шлемами рассматриваемого типа и более поздние подписные шеломы Ивана Грозного и его сына Ивана Ивановича [36], а также несколько образцов из кладов в Ипатьевском переулке в Москве и из старых оружейных хранилищ городов и монастырей [37, с. 29, рис. 8; 38, с. 150, рис. 7, 8]. Они имеют такую же вытянутую форму и длинные навершия – шпили. Навершия того времени выглядят несколько иначе и предназначены уже для другого типа украшения – флажка («яловца») и не имеют, вследствие этого, кольца на окончании, а подчас и никакого утолщения или шарика – «яблока», а даже если последнее и присутствует, то уже не как функциональный элемент, крепящий длинный шпиль, а как элемент украшения шлема. Рис. 4. Сфероконические шлемы со шпилем и «яблоком»: 1 – шлем с территории Украины, Государственный Эрмитаж; 2 – Демьяновка; 3 – Екатеринослав; 4 – Праздничный; 5 – Прикубанский-1; 6 – Бурты; 7 – Мировка; 8 – Ладожская; 9 – Хавалы IV; 10 – Куйбышево (рисунок автора) Подводя итог, следует отметить, что, как мы увидели на примере вышеописанных боевых наголовий, при разработке типологии трудно удержаться от выделения чистых национальных типов оружия, таких как «русский», «монгольский» и т.п. И тут уже, как правило, различные взаимовлияния, неизбежные при кросс-культурных взаимодействиях, отходят на второй план, уступая место пресловутому делению оружия по национальному признаку. Этот подход кажется упрощенным и не отражающим всей картины взаимного пересечения оружейных традиций и заимствований с позднейшей локальной модификацией. Источник А.Е. Негин Об одном типе шлемов из кочевнических погребений Западного Дешт-и-Кыпчака // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2012, № 6 (3), с. 62-70

И.В. Рукавишникова Многофигурные композиции с антропоморфными сценами в контексте звериного стиля. Звериный стиль скифского времени — «знаковое» искусство археологических культур раннего железного века степной и лесостепной Евразии, сложившееся в непосредственной связи с достижениями древних цивилизаций, когда восприятие различных иконографических схем осуществлялось через культуры Кавказа и Средней Азии. Многофигурные композиции с антропоморфными сценами в зверином стиле относятся к позднему периоду его развития, т.к. среди простых стилизованных образов пантеры, оленя, кабана, барана, грифона или в сложной «загадочной картинке» образ человека не разрабатывался. Антропоморфные сцены восточных вариантов звериного стиля — это изображения всадников, охотящихся всадников, личины, а также более сложные «повествовательные» композиции охоты: «навершие» из Тээргэ (Грач, 1980), перекрестие акинака из Алтайского края (Суразаков, 1979), композиции сцен жертвоприношений на жертвенниках из Алматинского региона (Самашев и др., 2004). На протяжении всей эпохи возводились каменные изваяния, датирующиеся, в основном, VI-III вв. до н.э. Все изображения мужские — это воины и охотники. Позднее антропоморфные сцены встречаются в гунно-сарматском искусстве. Многочисленные изображения людей также присутствуют во всех осёдлых культурах, с которыми контактировали кочевники — кавказские бронзовые скульптуры, среднеазиатские изображения, терракоты (в т.ч. и женские), иранские бронзы. В изображениях, найденных на территории Южного Урала, проявляются как местные образы (Королькова, 2006; Рукавишникова, 2009), так и влияния с востока, юго-востока (Королькова, 2006; Рукавишникова, 2009; Переводчикова, 2007; 2010) и запада (Канторович, Яблонский, 2009). Среди обширной выборки изображений Филипповского могильника представлены образ всадника-воина в виде костяной фигурки, а также воин с двумя луками на коне, охотящийся на сайгаков на обкладках золотой чаши (Золотые олени, 2003). В свете вышеизложенного интерес представляет меч из Филипповского могильника, на котором имеются сложные многофигурные композиции, расположенные по всему изделию: клинку, рукояти, перекрестию и навершию (Сокровища сарматских вождей, 2008; Яблонский и др., в печати). Изображения не только включены во внутреннюю симметрию изделия и технологическую зональность, но также сведены в ритмическое повествование. На декор меча необходимо смотреть при поднятом клинке, т.к. именно для такого обзора расположено изображение на перекрестии, когда разворачивается сложная композиция ритуального меча, который сам является основной вертикалью с линией симметрии, проходящей от острия к рукояти (рис. 1). На клинке разворачиваются сюжетные композиции с разных его сторон по краям; перекрестие оформлено в виде синтетично направленных образов кабана и оленя; рукоять украшена звериными образами; на навершии располагались образы оленей, которые плохо сохранились. Декор на клинке с обеих сторон заканчивается симметричной композицией антитетично развернутых оленей со сливающимися пышными рогами, которые образуют остриё, при этом на одной стороне клинка сливающиеся рога венчает стрела. Рукоять с двух сторон одинаково декорирована: в центральной продольной части на каждой плоскости меча расположена зона с композицией терзания («поглощение» волком сайгака (козла?)). В торцах перекрестия изображены олени с S-овидно развёрнутой головой. Всё пространство композиции на перекрестии с обеих сторон заполнено двумя основными образами оленя и кабана, абрисы которых формируют силуэт бабочковидного перекрестия (Рукавишникова, в печати). Образы оленей и баранов S-овидно вывернуты, изящно вписаны в зоны лопаток, бёдер, рёбер и рогов (в случае с оленем), представляя собой «зооморфное превращение» частей тела основных образов (Переводчикова, 1994. С. 20; Канторович, 2002). Изображение кабана и оленя «сконструировано» в стиле, похожем на стиль «загадочной картинки», который был распространен в Восточном Казахстане и Туве (Грач, 1980; Кадырбаев, 1966). Обе стороны лезвия декорированы сложными композициями из цепочек идущих зверей и антропоморфных сцен. По классификации композиций — это сложная линейно ритмичная композиция, усложнённая сценами «поглощения» животных, а также антропоморфными сценами (Яблонский и др., в печати). Антропоморфные сцены представлены на двух сторонах клинка. На одной стороне: 1) охота всадника на коне с копьём на кабана (рис. 1: А, сцена 1); 2) по всей видимости, павший воин с «ритуальным» мечом в животе (рис. 1: А, сцена 2); на второй стороне: 3) принесение в жертву оленя (в жертвенной позе) двумя воинами с ритуальными мечами (с «нервюрами») (рис. 1: Б, сцена 3), 4) воин в доспехе с секирой, замахивающийся над образом оленя (рис. 1: Б, сцена 4). Конь под всадником взнуздан, что показано деталью на морде животного (строгач), остальные кони на клинке «ограничивают» антропоморфные сцены и направлены синтетично (шесть образов). Вероятно, они также являются жертвенными животными. Помимо этих сцен в ритмических композициях клинка представлены сцены «поглощения» хищниками (лев, леопард, тигр, волк, медведь) травоядных — оленей и козла, а также одиночные образы оленей и несколько солярных знаков. Морды у животных длинные. Каждая из композиций на краях клинка заканчивается оленем с пышными рогами на опущенной голове, образующими симметричную композицию. Все образы на клинке (всего 47) сформированы при помощи линий абриса и завитков, трёхчастных завитков (свастические знаки), которые моделируют поверхность (Переводчикова, 1994. С. 121), как и на золотых оковках чаш из 1 Филипповского кургана (Золотые олени, 2003). Стилистика изображений на мече сходна с обкладками чаш. Важно, что при всей стилизованности и графичности изображений, все эти образы имеют выраженные видовые характеристики. Черты лица у людей имеют схожие характеристики: изображение в профиль, миндалевидный глаз, рот, округлый овал лица, отсутствие бороды, две полоски на щеках (ритуальная раскраска?), у всадника просматривается одна длинная полоска. В сцене с жертвоприношением оленя у обоих персонажей, возможно, ритуальная одежда: головной убор (шлем?), а также костюм, обозначенный завитками (вероятно, меховой). Завитки имеются и на ногах образа человека, убитого ритуальным мечом, а также у нападающего на оленя воина. Воин из сцены 4 (рис. 1: Б, сцена 4) изображён в коротком чешуйчатом доспехе и, вероятно, в шлеме. Всадник из сцены 1 (рис. 1: А, сцена 1) изображён в одежде, оформленной полосками, с выраженным поясом, без завитков и чешуи — в лёгкой одежде, без шлема. У всех воинов изображены луки в горитах. Также представлено другое оружие: в сцене 1 — копьё, в сценах 2 и 3 — мечи, в сцене 4 — секира (рис. 1: А, Б). Принимая во внимание знаковый характер звериного стиля, в изображениях на мече из Филипповки 1 можно увидеть «текст», представленный в традициях и стилистике звериного стиля, консолидируемый с фольклорной традицией (Раевский, 1998). Повествование, возможно, начинается со сцены охоты на кабана, т.к. первой фигурой от перекрестия является спиральный завиток — солярный знак, находящийся на уровне головы человека (рис. 1: А, сцена 1). Такой знак отдельно больше в изображениях на мече не встречен, кроме как на поверхностях образов — он, как заглавная буква, открывает начало текста. Ажурностью изображений и цикличностью такие композиции напоминают шествия на башадарской колоде, представляющие собой сцены явно культового характера, связанные с переходом в мир мёртвых (Руденко, 1960. С. 307-312; Баркова, 1984). Меч из Филипповки 1 мог также иметь культовое назначение, т. к. его изображение с разделительной декоративной нервюрой присутствует в сцене жертвоприношения на самом мече. Меч найден in situ в погребении богатого воина с гривной, доспехом, массивными золотыми бляхами, символизирующими верховную власть и указывающими на его статусный характер. Образ воина-героя-предводителя в таком обществе ассоциировался и с образом отправителя культа (Абаев, 1945). Ось меча формирует схему мирового дерева и деление мира на три зоны — основополагающие мировоззренческие идиомы древних кочевников: олени на острие — высший небесный мир — крона дерева; лезвие — срединный мир — ствол; фигуры на перекрестии расположены в геральдической композиции у мирового дерева (архетипный сюжет — Ремпель, 1987). В индо-иранской мифологии кабан являлся одной из ипостасей Веретрагны, который отождествляется и с Индрой, становящимся уже в иранской мифологии демоном мрака (Авеста в русских переводах, 1998. С. 433). Но также Веретрагна даровал Заратуштре мужскую силу, крепость рук и т.д. (Мифы народов мира, 1992). Поэтому поклонение кабану и оленю, солнечному «божеству» — это «необходимость» как для славного воина и мужа, так и отправителя ритуалов («шамана»). У скифов, по свидетельству Геродота, было принято поклонение мечу-акинаку: «Ему ежегодно приносили в жертву лошадей, рогатый скот, каждого сотого пленника» (по Раевский, 2006). Изображения на клинке филипповского меча могут быть иллюстрацией ритуалов, связанных с культом меча и оружия, поклонения богу войны, как в символе самого меча, так и в образе изображённого на нем кабана — одного из символов авестийского бога войны Веретрагна (Яшт, XIV — по Авеста в русских переводах, 1998) и огню — солнечному, высшему началу (в соответствии с общей индо-иранской традицией) в виде оленей (небесных оленей). Сам меч отождествляется с образом «мирового дерева» и образом «мужского начала» — выпущенной стрелой в небо. Возможны и другие гипотезы в понимании изображенного повествования на филипповском мече. Согласно одной из них, каждый из изображённых людей представляет собой отдельную личность, скорее, мифологическую. В этом случае можно усмотреть свидетельство архитипного повествования об убийстве младшего, удачливого брата (Колаксай) — мифа, следы которого присутствуют в различных эпосах (Раевский, 2006. С. 63, 98). Согласно второй гипотезе, повествование идёт об одном и том же персонаже, воине-шамане, который, подобно Сослану из нартовского эпоса (Абаев, 1945), проходит сквозь подземный мир и испытания, возвращается, обретя новую сущность. Архетип сцены охоты на кабана связан с этими источниками (Яценко, 2004). Однако, это лишь малая часть семантического анализа такого интереснейшего изображения, какое представлено на филипповском мече. Стиль изображения на мече из Филипповки 1 свойственен южноуральскому звериному стилю и его восточным аналогиям. Морфологически филипповский меч обнаруживает аналогии в Алтайском регионе, Минусинской котловине — зонах распространения бронзовых кинжалов с бабочковидным перекрестием, где лежащие образы зверей расположены так, чтобы их можно было увидеть при поднятом клинке (могильник Кочки — Могильников, 1997. Табл. 36). Встречаются также железные кинжалы с золотым декором (например, коллекция Краснова, ГЭ). Мечи со сложным золотым декором известны в «царских» курганах Европейской Скифии. Филипповский меч, датирующийся автором раскопок концом V — началом IV в. до н.э., уникален по своему декору, имеет ритуально-парадную функцию, которая связывается с культом меча, солнечным оленем и воинским культом, а на его клинке развёрнуто героическое повествование, связанное с индо-иранской традицией.

Поножи гладиатора из Помпей. 1-й век н.э.

Думаю 12-13 век, но кто? Могут быть как половцы, так и кто то из воинов Бату-хана, а там кого только не было?! Смущают личины, мне кажется надо смотреть за Уралом. Хотя могу и ошибаться! Где то видел подобные, но сейчас не вспомню! Если ничего не было, наверное нычка в шлем сложили все самое дорогое и спрятали. Но может и кремация где то рядом, иногда применяли. Находил крестовые распределители, но по 14 веку, и конечно проще исполненные. Методика изучения снаряжения верхового коня эпохи раннего железа и средневековья. MetodVerhKonya2004.pdf

Интересная статья, хоть и выбивается хронологически из темы. Русь - 13-15 век. Металлические оправы стеклянных зеркал: техника изготовления и химический состав сплавов. Metal_cases_of_the_glass_mirrrors_produc(1).pdf

Ханьское зеркало из катакомбы 12 могильника Култобе. ЗЕРКАЛО1.pdf

Честно говоря не понял про чушь, еще и на одной странице! Можно тезисно, что не так, хоть одной строкой? :wacko: Я как бы не накоман и не лучник, у меня другие интересы, правда МД 5 штук. :D РС - Если серьезно, то вопрос возник из за этой цитаты. Если сможете ее пояснить, буду благодарен. Чугуевский воевода писал: «187 Июля 29 посылал я станичника Максима Проскурника с товарищи проведывать про воинских людей, которые были под Чугуевом и пошли мимо Харькова. Июня 31 писал ко мне Харь­ковский полковник Григорий Донец, что тех во­инских людей Татар разбил он под Харьковом и полон и животинныя стада отбил и шол за ними до Берестовой. И та орда расшиблась на трое, и он догнав до Берестовой воротился назад Июня 29. Ему итти далее Берестовой за тою Ордою было не можно, потому что та Орда большая. А идет орда не скоро, потому что кони у них выгонены и многие идут пехотою без луков. И та Орда, чает он, станет для опочиву себя и конем на р. Ореле или на Самаре». За эти подвиги царь прислал полковнику Захаржевскому похвальную грамоту. Почему они идут без луков? Я по простоте думал, что лук дешевле сабли, и можно не иметь сабли, но лук у татарина в походе должен быть. Варианты ответа 1) Так было задумано. :ph34r: 2) Бросили. :blink: 3) Ваш вариант. <_<

Откуда приказ, можно ссылочку? Что то сомневаюсь, что это правда, а не фейк.

Вот такое ударно-дробящее на картинке. Странные парни, с каким то оружием непонятным - молоты, алебарды, щиты дротики? Так и не понял кто это?

Интересная статья, как в плане находки! Так и в плане мировоззрения. Интересно, что у них за сабельки? Библейские цари на хантыйском святилище В 1938 г. на Урале в верховьях Лозьвы выдающийся исследователь древних культур Сибири В.Н. Чернецов записал легенду о серебряном блюде, которое выловили на Оби при неводьбе рыбы и доставили на одно из мансийских святилищ. Спустя полвека это блюдо было обнаружено на культовом месте недалеко от селения Верхне-Нильдино на Северной Сосьве. Нильдинское блюдо оказалось двойником Аниковского блюда, найденного еще в начале прошлого столетия в Верхнем Прикамье и ныне хранящегося в Эрмитаже. Но в первом варианте легенды, записанной Чернецовым, говорилось, что в неводе находилось «семь блюд и все одинаковые». У исследователей имелась информация еще о двух «серебряных тарелках с изображениями», хранящихся в селениях на Северной Сосьве, но до специалистов они так и не дошли. Поиск продолжался. Бывая в хантыйских и мансийских селениях в Нижнем Приобье, автор всегда показывал местным жителям фотографию Нильдинского блюда, надеясь буквально на чудо. И вот в 1999 г. старик-хант, рассматривая снимок, неожиданно оживился, сказав, что на местном святилище есть подобная «византийская» тарелка... В верховьях реки Лозьва на Урале выдающийся исследователь древних культур Сибири В.Н. Чернецов в 1938 г. записал легенду о серебряном блюде, которое выловили на Оби при неводьбе рыбы и позже доставили на одно из мансийских святилищ. В 1985 г. И.Н. Гемуеву и автору настоящей статьи удалось обнаружить это блюдо: оно действительно находилось в качестве одного из главных фетишей на культовом месте, расположенном недалеко от селения Верхне-Нильдино на Северной Сосьве. Нильдинское блюдо оказалось двойником Аниковского блюда, найденного в 1909 г. в Верхнем Прикамье и ныне хранящегося в Эрмитаже (Бауло, 2009). Серебряное блюдо, которое довелось увидеть автору на хантыйском святилище в 1999 г. Интересно, что в первом варианте легенды, записанной В.Н. Чернецовым, говорилось о том, что среди рыбы, выловленной неводом, были «семь блюд и все одинаковые». С одной стороны, возможно, из этого же набора было и Аниковское блюдо, поскольку в конце записи прямо указывалось на то, что остальные блюда «развезли по другим местам»; с другой стороны, слова «все одинаковые» вряд ли стоит понимать в прямом смысле: с одинаковыми сюжетами. Речь могла идти о размерах, форме и других внешних признаках. По сообщению того же В.Н. Чернецова, в 1930-х гг. еще одна «серебряная тарелка с изображением семи человек» находилась в селении Яны-пауль на Северной Сосьве. В 1997 г. мне рассказали о «шаманском месте» в верховьях р. Ялбынья (левый приток Северной Сосьвы). Рядом с культовым амбарчиком там установлены три камня, на которых лежит потемневшее от времени большое серебряное блюдо с изображением четырех всадников. Увы, последние два блюда пока не дошли до специалистов. Нильдинское блюдо (справа). Средняя Азия, VIII — начало IX вв. Фото В. Кавелина. В. Н. Чернецов (слева), выдающийся исследователь народов Западной Сибири, в традиционной мансийской одежде. 1920-е гг. Страница из его экспедиционного дневника (вверху справа). Страница из книги «Источники по этнографии Западной Сибири» с легендой о семи блюдах (слева внизу) Поиск продолжался. Бывая в различных хантыйских и мансийских селениях в Нижнем Приобье, я всегда показывал местным жителям фотографию Нильдинского блюда, надеясь буквально на чудо. В 1999 г. старик-хант, рассматривая снимок, неожиданно оживился, сказав, что на местном святилище есть подобная, по его словам, «византийская» тарелка. В гостях у «собачьего бога» Путь на святилище оказался непростым, хотя оно располагается в пределах видимости с берега Оби; сложнее всего оказалось уговорить хозяев пустить чужака на священную территорию. Переговоры продолжались весь вечер и затянулись далеко за полночь. Большую часть времени меня не покидало пессимистическое настроение. Прорисовка блюда, найденного в 1999 г. Гравировки выполнены тонким режущим орудием уже на территории Урала или Западной Сибири. С помощью подобных гравировок сюжет блюда адаптировался к местным религиозным представлениям. Внизу показаны фигуры животных на лицевой стороне блюда, и антропоморфная фигура – на его оборотной стороне. Рисунок С.А. Шендрик Однако утром вместе с четырьмя братьями-хозяевами мы все же стояли у амбарчика, кланялись, поворачивались трижды «по солнцу», ставили рюмку водки и тарелку с белой рыбой божеству, просили его не гневаться на нас за визит в неурочное время. Хранитель святилища достал четыре сабли, обозначающие фигуры духов-покровителей: они стояли у задней стены на большом сундуке, в котором хранится фигура местного божества, затем из сундука вынул завернутое в красный платок блюдо. Во время обряда в него кладут куски жертвенного хлеба, которые могут брать только старейшины или гости-сироты. На хантыйском святилище Внутри амбарчика у дальней стены стоит большой сундук, в котором хранится фигура главного из живущих здесь духов – Курт-аки. Его голова выполнена из цельного куска дерева и покрыта лентой золотого позумента. Волосы обозначены лисьей или собачьей шкурой. К нему обращаются в трудные моменты, обещая отблагодарить за помощь. Обет обязательно нужно выполнить, в противном случае человека ждут лишения или болезнь. Кроме того, Курт-аки известен как «собачий бог», его зооморфная ипостась – собака или рыжая лиса. Одним из подношений божеству являются разных размеров свинцовые фигурки собак. «Чистые» ботинки, которые надеваются только для совершения обряда На сундуке стоят фигуры пяти духов-покровителей: четыре представляют собой сабли с привязанными к рукояткам платками, пятый – Инк-вэрт-пох – набор стрел, обмотанный кусками материи. Ему преподносят дары для того, чтобы на воде не тонули люди. В трех метрах справа от лабаза растет несколько тальниковых деревьев. Между амбарчиком и деревьями кладут жердь, на которую вывешивают сабли, жертвенные платки и шкуры. Дважды мне пришлось побывать на церемонии угощения духов. Присутствовали четверо родных братьев, причем хранителем святилища является младший из них, Александр. По приходу на место первым делом развели костер из хвороста, который был собран заранее и сложен под деревьями. Из стоящего за жилым домом лабаза, в котором хранятся старинные священные сундуки, Саша принес чистые ботинки, на каждый из которых сверху была нашита 20-копеечная монета, обвел их «по солнцу» над огнем («очистил»), затем трижды погрел над костром руки. Зажженной чагой хранитель окурил дверцу, открыл ее и поставил дымящуюся чагу внутрь. Между тем на костре начали варить уху и чай. Саша надел чистые ботинки и забрался внутрь лабаза (по обычаю сначала достают сабли, первую выносит и заносит обратно только хозяин места; к остальным четырем допускается один из братьев), вынес саблю рукоятью вперед и повесил с одной стороны жерди, с другой стороны в качестве противовеса закрепил большую часть платков. Две другие сабли он подал старшему брату рукоятью вперед, который повесил их на жердь справа от первой сабли. Рукояти сабель были обмотаны лоскутами ткани, лезвия обнажены. Следующим вынесли Инк-вэрт-поха (пучок стрел) и поставили его у тальниковых деревьев, прямо под жердью, наконечниками вверх. Последней достали и повесили на жердь четвертую саблю, а справа от сабель водрузили две лисьих и барсучью шкуры. Священный амбарчик (справа внизу) и сабли (слева), вывешенные на перекладине во время обряда. Главное местное божество, охраняющее блюдо (справа) Под висящие сабли на землю положили доску, на нее поставили чашку с копченой рыбой, а позже – тарелку с ухой и бутылку водки. Еще одну чашку с копченой рыбой и бутылку водки хозяин занес внутрь амбарчика. Перед амбарчиком положили три доски: два «сиденья» и «стол» между ними, на который выставили угощение для присутствующих: рыбу, хлеб и водку. Мужчины встали лицом к амбарчику и трижды сделав поклон головой, повернулись вокруг себя «по солнцу». Затем состоялась трапеза, в ходе которой тарелки с рыбой и водка были поставлены на крыльцо амбарчика и на доску под жердью – так «угощали» духов. После трапезы атрибутику стали уносить в обратном порядке. Но прежде все по очереди трижды целовали лезвие каждой сабли, а затем пучок стрел. Убрали жердь и доски, закрыли дверцу лабаза. Опять совершали поклоны головой и повороты «по солнцу». Человек, впервые сюда пришедший, должен бросить внутрь лабаза монетку. По рассказам информаторов, на святилище нередко ворожили с топором шаманы: одни молча, а другие с пением. Для жертвоприношения привозили кур, зимой забивали оленя. «Семь блюд и все одинаковые» ... Мне посчастливилось держать в руках и Нильдинское блюдо, и блюдо с хантыйского святилища на Малой Оби. Они действительно одинаковые: по форме, диаметру, весу, металлу, способу изготовления, – все это видно в первые мгновенья. Священная «византийская» тарелка Блюдо оказалось большим и тяжелым: диаметр – 24 см, а вес – около 1 кг. Оно целиком отлито из серебра, фон фигур покрыт позолотой. Следует напомнить, что подобные изделия попадали на Север уже в VII–VIII вв.: среднеазиатские купцы обменивали их на мех, моржовый клык и даже ловчих птиц. Кажется странным, но блюда, изготовленные в Иране, Хорезме, Согде сохранились в большей степени на Урале (в составе так называемых кладов), на Востоке же во времена завоевания арабов, бурных переворотов и мятежей серебро было переплавлено в звонкую монету. В итоге львиная доля восточного металла сегодня хранится в Эрмитаже, единицы выставляются в Лувре, Британском музее, Метрополитен-музее и др. Серебряное блюдо во время обряда По окружности блюда расположены 20 фигур животных, внизу – две птицы с поднятыми вверх крыльями, стоящие на кромке суши. Изображения животных включают реально существующие виды (марал, лев, верблюд, горный козел, заяц, слон, баран, благородный олень, винторогий козел) и мифические персонажи (среди последних – три крылатых хищника). Главная сцена происходит в зале дворца. В арочном проеме расположен трон, опирающийся на головы двух крылатых львов. На троне сидит царь, на его голове большая корона с крыльями, слева – музыкальный инструмент, напоминающий кифару. В левом (от зрителя) проеме изображен мужчина: его правая рука опущена на бедро, левая, с двумя сложенными перстами, поднята вверх. На голову надета корона с сомкнутыми крыльями, венчаемая, как и в первом случае, полумесяцем и шаром. В правом проеме изображена женщина с короной на голове. В верхнем сегменте центральной части блюда показаны два парящих ангела. И поклонятся ему все цари… Согласно версии автора статьи, на лицевой стороне блюда художник изобразил сцену, связанную с легендарными правителями Израильско-Иудейского царства – Давидом и Соломоном. Наиболее вероятно, что на троне восседает Давид (X в. до н. э.) – герой ветхозаветного повествования, с которым последующие иудаистическая и христианская традиции связали мессианские чаяния: по Евангелию от Матфея [1, 20-21], Иисус являлся прямым потомком Давида. На блюде последний изображен почтенным старцем, что согласуется с библейским текстом: «...тридцать лет было Давиду, когда он воцарился; царствовал сорок лет» [2 Царств 5, 4]. Одним из основных аргументов в пользу Давида является изображение царя с музыкальным инструментом в руках. Согласно Библии, Давид прославился сочинением и исполнением псалмов «на восьмиструнном» [Псалтирь 6] или «на струнных орудиях» [Псалтирь 55]. В средневековом искусстве Давид часто предстает как музыкант с инструментом (обычно арфой) в руках. В качестве хрестоматийных примеров можно упомянуть изображение Давида на рельефах храма Покрова на Нерли, Дмитриевского собора во Владимире, храма Рождества богоматери в Боголюбове. Изображение играющего Давида среди зверей и птиц восходит к античному образу Орфея, на который наслоился раннехристианский образ Доброго пастыря. По правую руку от Давида изображен Соломон, третий царь Израильско-Иудейского государства (ок. 965–928 гг. до н. э.), который предстает в ветхозаветных книгах величайшим мудрецом. На блюде он показан еще молодым человеком, но уже коронованным наследником Давида: «Давид, состарившись и насытившись жизнью, воцарил над Израилем сына своего Соломона» [1 Пар 23]. Кажется очевидным, что по замыслу автора (или заказчика) блюда Давид здесь исполняет псалом о Соломоне, предрекающий ему обширное владычество: Он будет обладать от моря до моря и от реки (Евфрат) до концов земли. Падут пред ним жители пустынь, и враги его будут лизать прах. Цари Фарсиса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары. И поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему. [Псалтирь 72 (71), 8–11] Неслучайно присутствие на блюде фигур ангелов. Известна хвалебная песнь Давида «Безопасность уповающего на Бога», текст которой в данном случае может также подчеркивать обращение отца к наследнику: Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих. На руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею. На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона [Псалтирь 91(90), 11–13] Следует обратить внимание на то, что Соломон показан с поднятой вверх левой перстосложенной рукой. Речь здесь идет не о крестном знамении или благословении, но о способе представить человека говорящим. На перстосложенные руки на священных изображениях начали смотреть как на руки благословляющие не ранее XI в., а как на руки молебные – не ранее половины XV в. «Пророки, до сих пор изображаемые на иконах с перстосложенными протянутыми руками, собственно не благословляют и не молятся, а пророчествуют, т. е. перстосложенные руки – знак того, что они изображаются пророчествующими» (Голубинский, 1905). Таким образом, с одной стороны, жест Соломона подчеркивает его значимость как пророка, с другой – представляет говорящим. Присутствующая во дворце женщина, скорее всего, Вирсавия – любимая жена Давида и мать Соломона. Она сыграла главную роль в том, чтобы еще при жизни Давида произошло официальное возвышение Соломона. Изображение на блюде фигур животных могло подчеркивать исполнение Давидом одного из самых известных Псалмов – 150-го, «Все живущее да хвалит господа»: ...хвалите его на псалтири и гуслях... хвалите его на струнах и органе... Все дышащее да хвалит Господа! [Псалтирь 150, 3–6]. С другой стороны, фигуры животных могли относиться в равной степени и к Соломону, который (по апокрифу) знал язык всех зверей. Посланцы Древнего Востока Обнаруженное на хантыйском святилище серебряное блюдо по представленному на нем сюжету – единственное в своем роде; оно было отлито в VIII–IX вв. в Средней Азии. Как говорилось выше, по основным размерам, технике изготовления и способу нанесения декора оно соотносимо с Аниковским и Нильдинским блюдами. Наиболее близкие аналогии блюдо имеет с изделиями, изготовленными в Восточном Иране и Средней Азии в VI–IX вв., при этом художник использовал традиции более ранней (сасанидской) эпохи. Главной идеей канона того времени был показ величия обожествленной власти, выработка идеала «царя царей» (в том числе, в тронной сцене с участием членов семьи). Причиной унификации сюжетов, иконографии и стиля явился взаимообмен культурными ценностями на «Великом шелковом пути», проходящем через Среднюю Азию. Сюжет блюда с Малой Оби использует важные эпизоды Ветхого завета. Именно поэтому оно является исключительно редким памятником, относящимся к раннему периоду существования христианства в Средней Азии. Металлические фигурки рыб (слева) – подношение божеству с просьбой богатого рыбного лова. Свинцовая фигурка собаки (справа) – «профильное» подношение Собачьему Богу. Собаку нельзя было убивать, но иногда она погибала случайно от пули охотника или же человек умерщвлял старое немощное животное, чтобы оно не мучилось. Искупить подобный грех была призвана свинцовая отливка в виде собачьей фигурки Движение несториан на восток начинается после низложения константинопольского архиепископа Нестория на третьем Вселенском Соборе в 431 г. Его взгляды встретили поддержку в Сирии и оказали влияние на персидскую христианскую церковь. В 499 г. среди персидских христиан несторианство было провозглашено официально. Несторианские общины Ирана пользовались покровительством сасанидских царей, а позднее и арабских правителей. К началу VI в. христианско-несторианская община во главе с епископом была и в Самарканде. Король тюрков и правитель Семиречья Арслан Иль-Тюргюк (766–840 гг.) обращался к патриарху Тимофею с просьбой прислать «в страну» несторианского митрополита. В Хорезме колонии христиан существовали в VII–VIII вв. Многочисленные свидетельства существования христианских общин в Средней Азии слабо подкреплены материальными памятниками. В лучшем случае речь идет о развалинах храмов, крестах, редких надписях и пр. В этом ряду блюдо с Малой Оби занимает уникальное место. В данном случае ветхозаветный сюжет и его основные персонажи оказались выполнены в рамках сасанидских традиций в интерьере раннесредневековой среднеазиатской архитектуры. Давид совершено естественно изображен в русле иранского канона «царя царей», поскольку ко времени изготовления блюда существующие легенды представляли его именно в этом качестве. Можно предполагать, что в Средней Азии была отлита целая серия блюд с библейскими сюжетами для группы христианских миссионеров, отправившихся в составе торгового каравана в Сибирь. Подтверждением этому являются ранее упомянутые два серебряных блюда (Аниковское и Нильдинское) со сценами из Книги Иисуса Навина. Впрочем, блюдо с Давидом и Соломоном могло быть отлито и для какого-нибудь торжественного события например, занятия престола одним из царей Средней Азии, вышедшим из христианской среды. Нуми-Торум – творец Вселенной Самым загадочным остается вопрос о том, почему изделие, принадлежащее к творениям совершенно иной культуры, достаточно органично вошло в обрядовую сферу хантов? Скорее всего, потому, что сюжет блюда был «прочитан» сквозь призму местных мифологических представлений. В центре сцены – изображения трех фигур. В мифологии обских угров представлены три наиболее значимых персонажа, связанные между собой родством и нередко упоминаемые вместе: Верховный бог Нуми-Торум, его жена – Калтась и их младший сын (наследник дела отца на Земле) – Мир-сусне-хум. Размещение фигур Давида, Вирсавии и Соломона вместе вполне соответствовало мансийским представлениям о собственных божествах. Жертвенный дар божеству: свинцовая фигурка лошади и десятикопеечная монета. Лучшей жертвой божествам считался конь, но подобная жертва часто была обременительна для семейного бюджета, да и далеко не все манси и ханты имели лошадей. Вместо жертвы можно было положить в священный сундук ее имитацию – отлитую из свинца фигурку лошади; человек, обращаясь к богу с просьбой, давал клятву зарезать лошадь при первой возможности Понятным для обских угров, видимо, мог быть и сюжет, находящийся в нижней части блюда. Здесь на полукруглой кочке сидят две птицы. В конце XIX–начале XX вв. у обских угров было записано несколько вариантов священного сказания о возникновении Земли. В соответствии с основным космогоническим мифом, гагара (или две птицы), посланная Нуми-Торумом, достала со дна океана комок ила, который постепенно увеличился до размеров маленькой кочки, и только на третий (десятый и т. п.) день все стало Землей. Примечательно, что в одном из вариантов мифа землю достают железные птицы. Таким образом, можно предположить, что первоначальное осмысление представленных на блюде фигур прошло в рамках сказания о возникновении Земли. В центре – Светлый муж-отец Нуми-Торум, творец Вселенной, его жена (Калтась) и их сын-богатырь Мир-сусне-хум. Внизу – две гагары на кочке ила, который они достали со дна океана. Сидящий на троне Нуми-Торум творит Землю, создавая различных животных. Образы многих животных на блюде были малопонятны предкам современных хантов и манси, и они дополнили их собственными изображениями, в частности, волка и, возможно, лося. К сожалению, в год моего посещения хранитель места, известный шаман, был тяжело болен и сразу после Нового года умер. Он унес с собой в могилу рассказы об истории блюда, которые объясняли, с точки зрения хантов, семантику представленных на нем фигур. Новый хранитель и его братья слышали о таких рассказах, но воспроизвести их уже не могли. Они помнили только, что представленная на блюде фигура сидящего на троне царя с шапкой пышных волос воспринималась в местной традиции как изображение крупнейшего регионального божества – длинноволосого Тэк-ики. Несмотря на то что толкование самого сюжета утеряно, серебряное блюдо – замечательный памятник Древнего Востока, уже более тысячи лет сохраняется в качестве священного атрибута хантыйского святилища. Литература Бауло А.В. Серебряное блюдо с Малой Оби // Археология, этнография и антропология Евразии. – 2000. – № 4. – С. 143–153. Бауло А.В. Легендарное Нильдинское блюдо //НАУКА из первых рук, 2009. – № 26. – С. 52—61. Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. – Брюссель, 1973. – 2358 с. Гемуев И.Н. Еще одно серебряное блюдо из Северного Приобья // Изв. СО АН СССР, сер. истории, филологии и философии. – Новосибирск, 1988. – № 3. – Вып. 1. – С. 39. Голубинский Е. К нашей полемике с старообрядцами. – М.: Б.и., 1905. – 260 с. Даркевич В.П. Художественный металл Востока. – М.; Л.: Наука, 1976. – 198 с. Чернецов В.Н. К вопросу о проникновении восточного серебра в Приобье // ТИЭ, н.с. – 1947. – Т. 1. – С. 113—134. Marschak B.I. Silberschätze des Orients. Metallkunst des 3. – 13. Jahrhunderts und ihre Kontinuität. – Leipzig: VEB E.A. Seemann Verlag, 1986. – 438 S.

@кусок777, что так? Выбрали чешую? Или уже не походишь?

Рисовал с натуры или дома у камина!? Вот и верь после этого, материалам экспедиций! -_-

А сколько он примерно весил?

«Физическая» экспедиция И.А. Гюльденштедта в Астраханский край, на Кавказ, Украину и Новороссию (1768–1775 гг.) 33 / 42 Неустановленный художник. «Калмык». [1770]. Чернила, карандаш. 16,5 х 10,5. Помета в правом верхнем углу: 23-й. Помета в нижнем поле: Калмык. Р. I. Оп. 100. Д. 32. Л. 20.

Возник вопрос! Если кто знает, скажите - насколько, легко-сложно, быстро-медленно делали луки крымские татары в 17 веке? Так как есть мнение, что при отступлении или бегстве в бою они бросали все, в том числе и луки. Но что то меня сомнения берут! сколько он весит, сложил и беги, легче бросить копье, вьюк с едой или добычей. Но, если их делали на коленке за 1-2 дня то может версия верная.

Как по мне, то стилистика поздняя.