Yorik

Осада Питерсберга По планам генерала Гранта части Батлера должны были атаковать и захватить Питерсберг еще в мае 1864. Но если сам Грант увяз в боях у Спотсилвейнии, то Батлер не хотел бросаться в сражения сломя голову. Он провел несколько небольших стычек в направлении Питерсберга и убедился в наличии системы укреплений у южан. Батлер не выяснил конкретно, каков характер этих укреплений, какова численность защищавших их южан, а просто приостановил свое наступление. Позднее историки США стали обвинять Батлера в трусости, хотя, скорее, здесь можно говорить лишь об отсутствии компетенции и воинского мастерства. Но этими же недостатками страдало большинство генералов северян. Выйдя из боев у Спотсилвейнии, Грант решил тройным ударом захватить Питерсберг, который был важнейшим железнодорожным узлом Конфедерации. Ведь через него осуществлялось снабжение Ричмонда и его связь с остальными штатами Юга. План Гранта состоял в следующем: корпус У. Смита из состава Джемской армии Батлера должен был атаковать укрепления Питерсберга и, по-возможности, прорвать их; кавалеристы Шеридана вместе с частями Д. Хантера должны были блокировать железную дорогу в районе Шарлотсвилла; Потомакской же армии была поставлена задача скрытно форсировать реку Джемс и атаковать Питерсберг с востока. Согласованное выполнение этих планов должно было привести к поражению армию южан и к захвату Ричмонда – столицы Конфедерации. Поначалу все складывалось для северян самым прекрасным образом. Впрочем, судите сами. 7 июня конница Шеридана двинулась на Шарлотсвилл. Ли вынужден был бросить в погоню за ним всю свою конницу, частями которой командовали Ф. Ли и У. Хемптон. Но, поступив так, Ли оставил свои части без прикрытия, а также лишился конной разведки, что вскоре же обернулось для южан крупными неприятностями. Да, кавалерия южан через несколько дней настигла Шеридана и 12 июня после сильного боя заставила северян уйти от железной дороги. Но в эти же дни южане не смогли обнаружить того обстоятельства, что большая часть Потомакской армии северян скрытно покинула свои позиции и двинулась на восток. Сказалось отсутствие конной разведки! Более того, Грант провел ряд хитроумных операций и сумел полностью дезориентировать генерала Ли. С 14 июня оставшиеся части Потомакской армии, а именно, корпус Уоррена и кавалерия Уилсона, начали сильные атаки в направлении Ричмонда. Их натиск был очень активен, и Ли решил, что против его частей сражается вся Потомакская армия северян. А тем временем с раннего утра 14 июня северяне начали строить переправы через реку Джемс, которая была последним значительным препятствием на пути северян к Ричмонду, в районе Чарлз-сити. Во второй половине дня разведчики генерала Борегарда, который противостоял Батлеру у Бермуда-Хандрид, обнаружили строящуюся переправу северян. Борегард тут же сообщил об этом своему командующему, но Ли просто не поверил ему, так как южане вели упорные бои с оставленными частями Потомакской армии, и заявил: "Он, должно быть, заблуждается. Возможно, это какие-то солдаты Батлера возвращаются на свои позиции, а Потомакская армия слишком занята на моем фронте". Этот просчет мог очень дорого обойтись южанам, но их выручила низкая квалификация генералов-северян. К вечеру 14 июня северяне навели понтонный мост через Джемс длиной около 700 метров. С каждой из сторон его удерживали на якорных цепях по три шхуны. Сразу же началась переправа Потомакской армии на южный берег Джемса, которая завершилась к вечеру 16 июня. Одновременно Грант приказал частям У. Смта срочно выдвинуться к Питерсбергу и утром 15 июня атаковать город. Но Смит проявил удивительную медлительность, и его части преодолели расстояние в 16 км за семь часов. Можно сказать, что они неспешно прогулялись до Питерсберга. Сначала Смит решил не атаковать город из-за его сильных укреплений. А Питерсберг в это время защищали всего 2400 человек, и не из состава частей регулярной армии, а ополченцев, в основном, стариков и детей. К вечеру Смиту все-таки пришлось выполнить приказ Гранта, и он двинул в бой практически необученную дивизию генерала Хенкса, укомплектованную исключительно неграми. Если бы укрепления Питерсберга защищали части регулярной армии, то они быстро бы уничтожили дивизию Хенкса, но плохо обученные ополченцы южан просто растерялись, когда на них двинулась огромная толпа вооруженных и одетых в синюю форму северян негров. Так части северян буквально за десять минут захватили два форта, которые вначале показались Смиту неприступными. Тогда Смит бросил в наступление и другие свои части, так что к девяти часам вечера северяне захватили еще пять фортов, и в их руках оказался участок обороны Питерсберга шириной более 3 километров. Перед Смитом лежал беззащитный город, один из важнейших городов Конфедерации, но он не рискнул входить в город в темноте и решил отложить это дело до утра. В это же время к Смиту присоединился корпус Хенкока, который должен был прибыть еще днем. Но Хенкок очень долго переправлялся через реку, потом он умудрился заблудиться, а к вечеру у него разболелась старая рана. Так что когда Смит обрисовал Хенкоку сложившуюся ситуацию и заявил, что его войска слишком устали за день, Хенкок не стал возражать и согласился отложить дальнейшее наступление до утра. Ли, наконец, понял всю катастрофичность сложившейся ситуации и стал собирать подкрепления для защиты Питерсберга. Всю ночь в город прибывали новые части и велись инженерные работы в тех районах, где Смит захватил семь фортов, так что к утру 16 июня южане занимали новые линии траншей, на которые с большим удивлением смотрели У. Смит и Хенкок. Вот теперь северянам пришлось бы атаковать хорошо укрепленные позиции южан, защищенные также и выдвинутой сюда артиллерией. Смит приказал отложить атаку Питерсберга. [Между прочим, в Питерсберг прибыли и части генерала Борегарда, так что Батлера теперь никто уже не сдерживал.] Генерал Грант был уверен, что бои уже идут на улицах города, и, прибыв в расположение частей Смта и Хенкока, был неприятно удивлен увиденным. Но два генерала не стали подробно информировать Гранта о событиях вчерашнего дня, а лишь указали ему на укрепления Питерсберга, которые без новых подкреплений взять было совершенно невозможно. Грант им поверил, оставил за старшего генерала Хенкока и послал за подкреплениями к Миду. Подкрепления прибыли только к 18 часам, и сразу же началась атака на позиции южан. Северяне легко выбивали южан и из новых укреплений и траншей, но вскоре Хенкок приказал прекратить атаку и окапываться из-за наступления темноты. 17 июня северяне вели бои еще более вяло, и для взятия Питерсберга им не хватило совсем немногого – чуть более сильного натиска. А к утру 18 июня в город прибыли, наконец, значительные подкрепления, которые прислал Ли, так что новые атаки северян на Питерсберг теперь уже велись со значительными потерями для наступавших. Соотношение сил по различным оценкам колебалось от 4 : 1 до 3 : 1 в пользу северян, но захватить город с ходу они не сумели. Так 18 июня началась осада Питерсберга войсками северян. Когда Грант понял, что Смит (своей медлительностью и нерешительностью) и Батлер (он вообще практически не сдвинулся с места, хотя ему уже никто не мешал) провалили операцию по захвату Питерсберга, он потребовал от Линкольна увольнения провинившихся генералов. Линкольн немедленно отправил Смита в отставку и обрел в его лице еще одного смертельного врага, но Батлера он увольнять не стал. Ведь Батлер имел очень большой вес в Массачусетсе, а приближались президентские выборы, и Ликольн дорожил буквально каждым голосом. А осада Питерсберга оказалась очень затяжной, и никто не мог даже предположить, что город сдастся северянам только 3 апреля 1865 года, всего за несколько дней до падения Конфедерации. Пока же и северяне, и южане стягивали к городу свои силы. Помимо присылки войсковых частей северяне пробовали некоторые новые методы ведения боевых действий. Так они доставили к Питерсбергу на ж/д платформе гигантскую мортиру калибром 13 дюймов. Северяне возлагали очень большие надежды на обстрел города снарядами из этой мортиры. Но после пятого выстрела железнодорожная платформа попросту развалилась. Пришлось сооружать для этой мортиры специальный помост. Но стрельба из 13-дюймовой мортиры оказалась довольно опасным занятием с весьма низкой эффективностью, так что уже в сентябре это чудовищное орудие было демонтировано.

Вернусь еще раз к Гийому де Марешалю, которому в молодости выпала редкая честь: он посвятил в рыцари Генриха младшего, старшего сына короля Генриха II Плантагенета (1133-1189). В "Histoire de Guillaume de Marechal", посвященной первому графу Пемброку, об этом написано так: "В тот день по воле Господа на долю Марешала выпала огромная честь: в присутствии множества сеньоров и представителей знатных родов, он, не имевший и малейшей части феода, не владевший ничем, кроме рыцарского звания, возложил меч на сына короля Англии. Многие в этом ему завидовали, но никто не дерзнул показать это открыто". Но выбран Гийом был не случайно – к этому времени он уже успел прославиться как турнирный боец. В паре с фламандцем Роже де Гаити он течение одного только года сумел в различных турнирах победить и получить выкуп более чем с трехсот рыцарей. Рыцарский кодекс часто приводился и в художественной литературе, но в сжатом виде. Вот, например, как у Кретьена де Труа молодого Персеваля наставляет Горнеман де Гур: "Любезный друг, когда вам случится сражаться с рыцарем, вспомните то, что я сейчас вам скажу: если вы победите..., и он будет вынужден просить у вас пощады, не убивайте его, но окажите ему милосердие. С другой стороны, не будьте слишком болтливы и слишком любопытны... Тот, кто много говорит, совершает грех; остерегайтесь же этого. А если вы встретите даму или девушку, находящуюся в беде, я прошу вас, сделайте все, что будет в вашей власти, чтобы помочь ей. Я закончу советом, которым особенно не следует пренебрегать: бывайте почаще в монастыре и молите там Создателя, чтобы Он сжалился над вами и в этом земном веке сохранил вас как своего христианина". Часто безосновательно говорят о том, что рыцарские войска в войнах старались соблюдать дни, так называемых, Божьих перемирий. То есть, нельзя было воевать в дни Рождественского и Великого постов (и в эти праздники, соответственно), с вечера пятницы до утра понедельника и называют еще ряд других ограничений. За нарушение таких церковных предписаний якобы могло последовать отлучение от церкви. Но, например, известная битва при Бувинэ 27 июля 1214 года, когда король Франции Филипп II Август (1165-1223) разгромил своих противников, произошла именно в воскресенье. И это далеко не единственный случай. Зимой рыцари воевали очень редко. Обычно в Европе боевые действия начинались в конце марта и заканчивались в ноябре. Уже упоминавшийся Филипп Август стремился ограничить войны среди своих подданных и издал с этой целью ряд специальных законов. Он категорически запретил воевать простолюдинам (но горожане проигнорировали этот запрет), издал закон о 40 королевских днях, когда противники не должны были нападать на родственников воюющих сторон, ввел королевские охранные грамоты и т.д. Нарушение этих законов приравнивалось к нападению на самого короля. Эти меры французского короля оказались достаточно эффективными, так что вскоре и в других европейских странах стали издавать аналогичные законы. Рыцари, стоявшие на верхних ступенях средневекового общества, т.е. короли, герцоги и графы, могли требовать от своих вассалов выполнения определенных обязанностей, например, воинской службы. Каждый рыцарь экипировался в поход и снабжался в нем за свой счет, но эта служба не могла продолжаться более 40 дней. По истечении этого срока вассалы имели право покинуть своего сюзерена. У того, правда, были еще способы удержать рыцарское войско, но для этого сюзерен должен был уже сам обеспечивать пропитание оставшимся, поденную оплату их ратного труда, а также компенсировать им возможные убытки из-за задержки в походе. Существовала еще и конная повинность, которая заключалась в том, что вассал привлекался в полном вооружении на службу на срок не более семи дней и не далее одного дневного перехода. Охранную службу в замках чаще всего несли пожилые люди или инвалиды (из числа рыцарей, разумеется). Остальные рыцари в мирное время к такой службе обычно не привлекались. В эпоху Раннего Средневековья существовал, так называемый, призыв ополчения, когда крупный феодал мог в случае большой опасности призвать на неопределенный срок службы своих вассалов, вилланов и слуг. Но уже в XII веке такой случай зафиксирован только один раз: это произошло в августе 1124 года, когда французский король Людовик VI Толстый (1078-1137) отражал нападение войск императора Генриха V (1086-1125), хотевшего захватить Шампань. Служили знатные рыцари очень неохотно, и также неохотно привлекали к службе своих вассалов. Так в 1216 году в войске французского короля насчитывалось всего 436 рыцарей, и все из Северной Франции. Например, герцог Бретани Пьер де Моклерк привел с собой только 36 рыцарей, хотя для своего войска легко собирал около 400 рыцарей. Граф Фландрии привел 46 рыцарей, а герцогство Нормандия – всего 60. А ведь речь идет об одних из самых могущественных сеньоров того времени. Следует заметить, что в это время рыцарские армии были не очень многочисленными, вопреки цифрам хронистов. Реально Филипп Август никогда не имел в своем распоряжении более 1300 рыцарей, 1200 легко вооруженных всадников и около пяти тысяч пехоты. Его противники располагали приблизительно такими же силами. Сами сражения редко продолжались более двух часов. Это только в рыцарских романах войска сражались от зари и до темноты. К указанному времени получила широкое распространение практика, когда низшие вассалы вместо участия в боевых действиях вносили определенную плату. Сюзерен на собранные средства мог нанять профессиональных солдат. А в Англии уже с середины XII века любой феодал мог откупиться от несения воинской службы. В 1182 году Ричард Львиное Сердце (1157-1199) выловил банду бесчинствовавших в его землях [на континенте, разумеется] наемников-брабантцев. Половину захваченных он велел немедленно казнить, а другую половину отправил на родину, предварительно велев выколоть им всем глаза – в назидание другим. Но даже такие суровые меры помогали мало, и Европа несколько столетий страдала от отрядов наемников, которые в мирное время занимались просто грабежом мирного населения. При осаде замков штурмующие очень редко пытались забраться на стены с помощью приставных лестниц, как это любят изображать в художественных, да и документальных, фильмах. Чаще всего они старались или с помощью тарана разбить ворота, или вели подрывные работы (рвы, галереи и даже выработки) с целью обрушить часть стены замка. Такие работы обычно сопровождались обстрелом замка из различных катапульт, баллист или других метательных орудий, чтобы отогнать осажденных со стен. Осажденные с помощью аналогичных сооружений пытались помешать своим врагам. Иногда дальность действия таких метательных орудий вызывает удивление: в 1218 году во время осады Тулузы ядром, пущенным из трибюше (вид огромной рогатки), осажденными был убит знаменитый граф Симон IV де Монфор (1160-1218), а ведь он находился на расстоянии более 200 метров от стен крепости. К сражению обычно готовились долго, тщательно выстраивали войска в зависимости от топографии места сражения (впрочем, ее часто игнорировали, что приводило к непоправимым катастрофам), молились. Но уже вскоре после начала сражения, после двух-трех атак в лучшем случае, на поле царила полная неразбериха. Ведь каждый рыцарь вооружался за свой счет, никакого единообразия в вооружении и снаряжении не было, и отличить своих от чужих было очень трудно. Знамена и баннеры знатных сеньоров очень быстро становились неразличимыми, так что для опознания своих приходилось использовать опознавательные кличи, часто с определениями. То и дело на поле сражения раздавались кличи по названиям крупных феодов или владений: "Геннегау!", "(Львиная) Фландрия!", "Сен-Дени!" и т.д. Летописцы утверждают, что воины выкрикивали во время сражений очень красивые и благозвучные лозунги, например, "Благородный граф Геннегау!", но в это трудно поверить.

Заседание отменяется... Во время обсуждения кандидатов на соискание званий лауреата Сталинских премий в Кремль не явился Александр Фадеев. Сталин спросил у своего секретаря: "Где он?" Поскребышев ответил: "Прихворнул". Сталин усмехнулся: он знал, что это означает очередной запой у писателя. Потом Сталин поинтересовался: "А Тихонов где?" Поскребышев ответил: "Болен". Сталин удивился: "Что, и этот страдает?" Поскребышев возразил: "Нет, нет, простуда. Ему не разрешили приехать врачи..." Сталин спросил: "Хорошо, а кто же будет докладывать вопрос о премиях? Видимо, товарища Фадеева не волнует судьба писателей и артистов, которые ждут награды за свой труд? Или он обиделся на мои замечания?" Сталин продолжал: "Значит, следует понимать так, что сегодня мы работать не сможем?" Поскребышев доложил: "Прибыл ответственный секретарь комиссии Фадеева, товарищ Сталин. Его фамилия Кеменов". Сталин недоуменно пожал плечами: "Кеменов, говорите? Ответственный секретарь?" Повернувшись к членам Политбюро, Сталин заметил: "Накануне крушения Римской империи патриции предавались развлечениям, передав право управлять государством юным вольноотпущенникам. Похоже. А? Заседание отменяется..." "Болезнь" Фадеева А Фадеев занедужил после предыдущего заседания комиссии, когда Сталин спросил Фадеева, известно ли ему, что один из выдвинутых их, первым секретарем Союза [писателей], на премию - литератор с русской фамилией, - на самом деле является евреем? Дело происходило в разгар борьбы с космополитизмом. Фадеев ответил, что ему об этом известно, но ведь партия учит пролетарскому интернационализму; важно, чьему делу служит творчество мастера, какой идее... Сталин спросил: "А вам известно, что этот мастер был репрессирован в свое время как враг народа?" Фадеев ответил: "Да, товарищ Сталин, но мы знаем и то, что этот литератор прошел фронт, удостоен правительственных наград, ранен, искупил свою вину кровью..." Сталин усмехнулся: "Смотрите, вы внесли предложение, вам его и отстаивать..." Вот после этой усмешки вождя Фадеев и заболел. Утверждение кандидатов Через два дня опухший Фадеев прибыл в Кремль. Сталин просмотрел список лауреатов Сталинской премии, который ему передал Фадеев, и поинтересовался: "Здоровье поправилось? Врачи помогли?" Фадеев глухо ответил: "Да, теперь всё в порядке". Сталин участливо промолвил: "Вы берегите себя, Александр Александрович. Вы нам нужны, мы вас ценим..." Фадеев поблагодарил: "Спасибо". Сталин же удивленно спросил: "А где же ваш кандидат, которого вы так мужественно защищали?" Мрачный Фадеев ответил: "Мы решили вычеркнуть его, товарищ Сталин: действительно, еврей... Сейчас, видимо, не стоит акцентировать эту проблему... Да и потом был врагом народа, это и кровью не смоешь - навечно..." Сталин удивился: "Разве? Странно..." Он повернулся к членам Политбюро: "И потом: что значит "еврейская проблема"? У нас нет и не может быть такой проблемы... Космополиты? Да, проблема. Шпионский "Джойнт" - да, проблема. А еврейской проблемы нет и не будет! Как может быть еврейская проблема в стране, где существует Еврейская автономная область, родина всех советских евреев?! В прошлый раз я выдвинул свои доводы, дискутируя предложенную вами кандидатуру лишь потому, что мне казалось целесообразным дать вашему подшефному Сталинскую премию третьей степени, но не второй, как настаивали вы... Есть возражения?" Сталин посмотрел на членов Политбюро и вписал фамилию писателя в список своим синим карандашом. О положении дел в советском кинематографе Как-то в конце сороковых годов ко Дню Военно-Воздушного Флота должен был выйти фильм "Жуковский" (не поэт). Фильм был вовремя закончен, и коробки с лентами лежали у председателя кинокомитета Большакова. Сталин же в эти дни отдыхал на Кавказе, и связываться с ним по телефону по таким пустякам было не принято. Большаков бегал по кабинетам различных начальников и спрашивал, как поступить. Фильм хотелось выпустить к празднику, но кто даст разрешение на его выпуск? Если же дожидаться возвращения Сталина из отпуска, то удачный момент для выхода фильма будет упущен. Молотов от совета воздержался, а Берия хмыкнул: "Ты же министр, тебе и карты в руки! Принимай инициативное решение". Решив, что Берия сказал так неспроста, Большаков подписал приказ о выпуске фильма на экраны. На улицах всех городов были вывешены афиши о выходе нового фильма, об этом неоднократно сообщили по радио, а в газетах появились восторженные рецензии на картину. Никто же не знал, что фильм мог выйти без санкции вождя. После премьеры фильма с Кавказа от Сталина поступила телеграмма с просьбой поставить на повестку дня вопрос: "О положении дел в советском кинематографе". Большаков понял, что он погиб. Вечером в день возвращения Сталина Большакова вызвали в Кремль. В кабинете Сталина его усадили за маленький столик у двери, а за большим дубовым столом сидели Молотов, Каганович, Берия, Маленков и Ворошилов. Сталин, как обычно, расхаживал по кабинету. Сталин тихо спросил: "Товарищ Большаков, нас интересует только один вопрос: каким образом на экранах страны появился новый художественный фильм "Жуковский"? Конкретно: кто из руководства смотрел эту работу, когда, какие высказал замечания? Ещё конкретнее: кто дал санкцию на выпуск этой картины в свет?" Побледневший Большаков начал медленно подниматься, и Сталин махнул ему рукой: "Да вы сидите, товарищ Большаков, сидите..." Однако Большаков стоял и умоляюще глядел то на Молотова, то на Берию, но те что-то сосредоточенно писали на листочках бумаги. Тогда он промямлил: "Товарищ Сталин... Мы тут посоветовались..." Он запнулся и продолжал: "Мы тут посоветовались и решили..." Сталин изумлённо повернулся к Большакову: "Вы тут посоветовались?" Он недоумённо пожал плечами: "Значит, вы тут посоветовались... Хм... А посоветовавшись, решили..." Сталин тихо подошел к двери и тихо продолжал: "Они посоветовались и решили... Они тут всё решили, посоветовавшись..." Стояла жуткая тишина. Сталин открыл дверь кабинета и задумчиво обернулся: "Итак, вы тут посоветовались... И решили..." С этими словами Сталин вышел. Берия что-то продолжал писать, а бледный Большаков мучительно ожидал развязки. Вдруг дверь отворилась, Сталин заглянул в кабинет и улыбнулся: "И - правильно решили..." Когда дверь закрылась, поднялся Маленков, откашлялся и сказал: "Товарищи, вопрос о положении дел в советском кинематографе можно считать рассмотренным..."

Знаменитый русский драматург и писатель Денис Иванович Фонвизин (до середины XIX века писали фон Визин) (1745-1792) совершил два продолжительных путешествия в Европу. Об этих поездках мы узнаем из его писем к сестре Федосье Ивановне и графу Никите Ивановичу Панину. В результате получился своеобразный путевой дневник, из которого мы можем извлечь интересные сведения не только о том, что видел Фонвизин, но и о личности самого Дениса Ивановича. Коротко все впечатления Фонвизина о загранице можно сформулировать одной фразой: в Европе почти все плохо. Вот так! Но мы отбросим в сторону наше удивление и посмотрим, что же конкретно не понравилось Фонвизину в тогдашней Европе? Может, он просто придирался из обычного русского чванства? Первое большое путешествие за границы Российской Империи Денис Иванович предпринял в августе 1777 года, когда потребовалось лечение для его жены, Екатерины Ивановны, урожденной Роговиковой, на водах в Монпелье. Фонвизины смогли совершить такое путешествие потому, что к этому времени Денис Иванович стал если не состоятельным, то достаточно обеспеченным человеком. Нет, гонорары за литературные произведения здесь совершенно ни причем! Просто в 1773 году, когда его покровитель граф Никита Иванович Панин получил в дар от императрицы 9000 душ, он почти половину своего дара разделил между тремя своими секретарями. Так Денис Иванович Фонвизин стал обладателем более 1000 душ. Он теперь стал как бы "новым русским" и мог себе позволить такое путешествие. От Петербурга до Монпелье путь был немалый, но вплоть до Варшавы Фонвизин не увидел ничего интересного, кроме грязи, плохих дорог и отвратительной еды. И обедать, и ночевать нашим путешественникам приходилось в карете, которая заменяла им дом. Останавливаться в избах Фонвизины не решались, так как в них было полно всякой гадости, начиная от клопов, тараканов и блох, и заканчивая лягушками. Особенно запомнился Фонвизиным прием в городе Красном, где городничий Степан Яковлевич Аршеневский принял их очень дружески, но угостил таким обедом, что Фонвизин в своем письме сестре обозвал повара отравителем: "Повар его прямой empoisonneur [отравитель (фр.)]. Он все изготовил в таком вкусе, в каком Козьма, Хавроньин муж, состряпал поросенка". Варшава Фонвизина приятно удивила, так как он обнаружил в ней большое (Фонвизин пишет "невероятное") сходство с Москвой, да и приняли секретаря могущественного Панина весьма учтиво и доброжелательно. Посол Стакельберг в знак большого уважения провел у Фонвизиных полдня, а король Станислав Понятовский заявил, что он знает Фонвизина по репутации и сожалеет о том, что Фонвизин так недолго пробудет в Польше – король не успеет оказать ему все положенные почести. Фонвизин оправдался тем, что спешит на воды для лечения жены. О польских нравах и обычаях Фонвизин отозвался коротко и насмешливо: "Женщины одеваются как кто хочет, но по большей части странно. В ассамблеи ездят иногда в шляпках, иногда в турецких чалмах; а если одета в волосах, то на голове башни. Развращение в жизни дошло до крайности. Часто в компании найдешь мужа с двумя женами: с тою, с которою живет, и с тою, с которою развелся. Развестись с женою или сбросить башмак с ноги — здесь все равно. Дуэли здесь всечасные. За всякое слово выходят молодцы на пистолетах. A propos, надобно сказать тебе нечто и о польских спектаклях. Комедий видели мы с десяток, переводных и оригинальных. Играют изрядно; но польский язык в наших ушах кажется так смешон и подл, что мы помираем со смеху во всю пиесу; да правду сказать, странно и видеть любовника плешивого, с усами и в длинном платье". Вот почти все, что нашел нужным сказать Денис Иванович о поляках, хотя принимали его в Варшаве, даже по его словам, очень хорошо и душевно. Да еще подъезжая к Варшаве Фонвизин отметил чрезвычайную суеверность поляков. Вот уж, как говорится, чья бы корова... Затем последовали многочисленные немецкие города и государства, в большинстве из которых Фонвизин и не подумал останавливаться для представления их правителям. Исключение он сделал только в Мангейме, где представился курфюрсту пфальцскому. Фонвизину был оказан в Мангейме очень любезный прием, и город ему понравился. Больше в этом путешествии в Германии ему ничего не нравилось: везде грязь, клопы и тараканы, странные, т.е. смешные и предосудительные, обычаи и плохие дороги. На германских дорогах Фонвизин останавливается особо: "Дороги часто находил немощеные, но везде платил дорого за мостовую и когда, по вытащении меня из грязи, требовали с меня денег за мостовую, то я осмеливался спрашивать: где она? На сие отвечали мне, что его светлость владеющий государь намерен приказать мостить впредь, а теперь собирает деньги. Таковое правосудие с чужестранными заставило меня сделать заключение и о правосудии с подданными". Если Мангейм Фонвизину понравился, то о других городах он говорит мало хорошего. Лейпциг Фонвизин нашел очень скучным, потому что в нем живут преученые педанты. Одни из них, по мнению Фонвизина, считают главным достоинством умение говорить по-латыни, "чему, однако ж, во времена Цицероновы умели и пятилетние дети", а другие возносятся на небеса, не обращая внимания на то, что делается на земле. В общем, скучно, господа! Как видим, наука Фонвизина не очень интересует. Памятники старины его тоже не слишком заинтересовали. Во Франкфурте-на-Майне Фонвизин осматривал различные древности и остался к ним совершенно равнодушным, так как все это имеет только "древность одним своим достоинством". Знатный путешественник был допущен в имперский архив, где мог увидеть множество древних документов. Ему показали Золотую буллу императора Карла V, а Фонвизин пишет: "Все сие поистине не стоит труда лазить на чердаки и слезать в погреба, где хранятся знаки невежества". (Sic!) Так отзывается знаменитый русский писатель о письменных памятниках старины других стран. Словом, Фонвизин поспешил проехать Германию. Вот он вырывается из немилой страны и оказывается во Франции. Ох, и достанется же от него и стране, и людям. Вот только первые впечатления Фонвизина: "Первый город Ландо, крепость знатная. При въезде в город ошибла нас мерзкая вонь, так что мы не могли уже никак усомниться, что приехали во Францию. Словом, о чистоте не имеют здесь нигде ниже понятия, — все изволят лить из окон на улицу, и кто не хочет задохнуться, тот, конечно, окна не отворяет". Ладно, это был заштатный городишко, но вот Фонвизин приезжает в Страсбург, и что же он видит: "Город большой, дома весьма похожи на тюрьмы, а улицы так узки, что солнце никогда сих грешников не освещает". Но все же в Страсбурге не все так уж и плохо: "Правду сказать, что в сем городе для вояжеров много есть примечательного. Мы видели мавзолею du Marechal de Saxe [маршала Морица Саксонского] — верх искусства человеческого". Понравилось в Страсбурге Фонвизину еще одно сооружение: "Между прочими вещьми примечательна в Страсбурге колокольня, уже не Ивану Великому чета. Высота ее престрашная, она же вся сквозная и дырчатая, так что, кажется, всякую минуту готова развалиться". Но это скорее исключение. А вот нравы и обычаи у этих французов заслуживают если не осуждения, то, по крайней мере, осмеяния. Вы только представьте себе, уважаемые читатели, как заходит Фонвизин в собор и, о, ужас, что же он там видит? "При нас была отправляема у них панихида по всем усопшим, то есть наша родительская. Великолепие было чрезвычайное. Я с женою от смеха насилу удержался, и мы вышли из церкви. С непривычки их церемония так смешна, что треснуть надобно. Архиерей в большом парике, попы напудрены, словом — целая комедия". Вот до чего докатились эти французы! Правда, качество дорог во Франции приятно удивило нашего путешественника: "Надобно, однако ж, отдать справедливость французам, что дороги щегольские, мостовая, как скатерть". Но отзывы Фонвизина о проезжаемых городах довольно однообразны: "Безансон, город большой, но также темный... Потом приехали мы в Бресс (Bourg en Bress). Город изрядный, коего жители также по уши в нечистоте. Напоследок Лион остановил нас на целую неделю. Город превеликий, премноголюдный и стоит внимания. Я поговорю о нем побольше". Что же примечательно нашел Фонвизин в Лионе? Первые впечатления о городе неутешительны. Вот Фонвизины ночью останавливаются в рекомендованном им отеле, и им там не нравится: "Хотя почтмейстер уверял нас, что мы в этом отеле будем divinement bien (божественно хорошо), однако мы нашлись в нем diablement mal (дьявольски скверно), так, как и во всех французских обержах (постоялых дворах), которые все перед немецкими гроша не стоят. [Оказывается, Фонвизину надо было попасть во Францию, чтобы начать похваливать Германию. – Прим. Старого Ворчуна.] Во-первых, французы почивают на перяных, а не на пуховых тюфяках и одеваются байкою, которая очень походит на свиную щетину. Представь себе эту пытку, что с одной стороны перья колют, а с другой войлок. Мы с непривычки целую ноченьку глаз с глазом не сводили". В целом, однако, Лион и его окрестности Фонвизину очень понравились. Город ему напомнил Петербург, так как "по берегу Роны построена линия каменных домов прекрасных и сделан каменный берег, но гораздо похуже петербургского". Прекрасные монастыри, горы и виноградники вокруг Лиона произвели на Дениса Ивановича самое благоприятное впечатление. Но больше всего Фонвизина поразили картины старых мастеров: "Как за городом, так и в городе все церкви и монастыри украшены картинами величайших мастеров. Мы везде были и часто видели то, чего, не видав глазами, нельзя постигнуть воображением. Я не знаток в живописи, но по получасу стаивал у картины, чтоб на нее наглядеться".

Наука и искусство О взаимоотношении научной и художественной деятельности Эйнштейн писал: "Когда мир перестает быть ареной наших личных надежд и упований, когда мы свободно воспринимаем его, восхищаясь, спрашивая и наблюдая, тогда мы вступаем в царство науки и искусства. Если восприятие выражается на языке логики, то это научная деятельность. Если оно передается в формах, связи которых недоступны сознательному уму, но интуитивно постигаются, как имеющие смысл, тогда это художественная деятельность. Их роднят любовь и преданность, преодолевающие личные интересы и желания". Афоризмы Вот еще несколько афоризмов Эйнштейна, взятых из писем к различным абонентам. "Тело и душа не являются двумя различными вещами, а скорее двумя разными способами восприятия одной и той же вещи. Подобно этому, физика и психология представляют собой лишь различные попытки связать воедино элементы нашего опыта с помощью систематического мышления". (1937) "Политика - это маятник, который совершает колебания между анархией и тиранией и черпает энергию в вечно обновляемых иллюзиях". (1937) "Я не верю в бессмертие отдельного человека и полагаю, что этика касается только людей; она не должна опираться на сверхчеловеческий авторитет". (1953) "Я никогда не приписывал Природе никакой цели, преднамеренного стремления или чего-нибудь еще, чему можно дать антропоморфическое истолкование. Природа - величественное здание, которое мы в состоянии постигнуть очень неполно и которое возбуждает в душе мыслящего человека чувство скромного смирения. Это поистине благоговейное чувство ничего общего не имеет с мистицизмом". (1954) "Мистические тенденции нашего времени, которые проявляются в бурном росте теософии и спиритуализма, для меня служат доказательством слабости и смятения мысли. Поскольку наш внутренний опыт складывается из воспроизведения и комбинации сенсорных впечатлений, концепция души без тела кажется мне пустой и лишенной смысла". (1921) "Я не верю в Бога как в личность и никогда не скрывал этого, а выражал очень ясно. Если во мне есть нечто религиозное, это, несомненно, беспредельное восхищение строением вселенной в той мере, в какой наука раскрывает его". (1954) О политиках Физиолог Жак Леб в разговоре с Эйнштейном однажды заметил, что политические вожди должны непременно быть патологическими типами: нормальный человек не выдержал бы такой колоссальной ответственности при столь слабой способности предвидеть последствия своих решений и поступков. Об иудаизме В 1933 году, когда в Германии начались массовые увольнения еврейских ученых, Эйнштейн писал: "Ценность иудаизма - исключительно в его духовном и этическом содержании и в соответствующих качествах евреев. Поэтому с древнейших времен и поныне наука была самым священным поприщем для тех из нас, у кого есть способности. Но это не значит, что мы всегда способны зарабатывать на жизнь умственным трудом, как это часто бывает, к сожалению, среди нас. В это страшное время мы обязаны сделать все в сфере практически необходимого, не теряя любви к духовности и интеллектуальности и продолжая культивировать науку". О евреях В 1935 году Эйнштейн писал в газету "Нью-Йорк геральд трибюн": "В конечном счете, каждый из людей есть человеческое существо, независимо от того, американец он или немец, еврей или христианин... Что касается евреев и их древних традиционных общин, то история их страданий - если взглянуть на нее глазами историка - учит, что принадлежность к еврейству оказывалась более значимым фактом в жизни, чем принадлежность к политическому сообществу. Если, например, немецких евреев изгоняют из Германии, они перестают быть германскими подданными, меняют язык и политический статус, но они остаются евреями. Почему это так - трудный вопрос. Думаю, что причина не столько в расовых чертах, сколько в глубоко укоренившихся культурных традициях, которые не ограничиваются одной лишь религией. Ситуация не меняется от того, что евреи, будучи гражданами тех или иных государств, отдают свои жизни в войнах между ними". Помощь в основании еврейского университета В 1921 году Эйнштейн совершил поезду в США. По поводу этой поездки он писал своему другу Генриху Зангеру: "В субботу я уезжаю в Америку - не для того, чтобы выступать в университетах (хотя, вероятно, придется заниматься и этим), а для того, чтобы помочь основать Еврейский университет в Иерусалиме. Чувствую настоятельную потребность сделать что-нибудь для этой цели". Поездка с Вейцманом Он поехал на пароходе вместе с Хаимом Вейцманом, лидером мирового сионистского движения, а впоследствии первого президента государства Израиль. Вейцман писал об этом путешествии: "Эйнштейн каждый день объяснял мне свою теорию, и по приезде в США я твердо знал, что он ее понимает". О сионизме В том же 1921 году Эйнштейн писал Паулю Эренфесту: "Сионизм являет собою поистине новый еврейский идеал и может вернуть еврейскому народу радость существования... Я счастлив, что принял предложение Вейцмана". Значение Эйнштейна Нет ничего удивительного в том, что Эйнштейн стал для евреев фигурой огромного, даже символического, значения. Когда он в 1923 году посетил гору Скопус, на которой предстояло воздвигнуть Еврейский университет, то его пригласили выступить "с кафедры, которая ожидала Вас в течение двух тысяч лет". Еврейский университет В 1926 году Эйнштейн писал Паулю Эренфесту об Еврейском университете: "Верю, что со временем это начинание выльется во что-то поистине великолепное, и, поскольку я теперь еврейский святой, сердце мое ликует". Защита сионизма Отвечая одному еврею - противнику сионизма, Эйнштейн в 1946 году писал: "По-моему, осуждать сионистское движение как националистическое - несправедливо. Подумайте о том, каким путем пришел Теодор Герцль к задаче своей жизни. Вначале он был подлинным космополитом. Но во время суда над Дрейфусом в Париже он внезапно осознал с величайшей отчетливостью, как ненадежно положение евреев в западном мире. И он имел мужество сделать вывод, что нас преследуют и убивают не потому, что мы немцы, французы или американцы "еврейского вероисповедания", а потому что мы евреи. Таким образом, непрочность нашего положения заставляет нас держаться вместе, независимо от нашего подданства. Сионизм не защитил германское еврейство от уничтожения. Но тем, кто выжил, сионизм дал внутренние силы перенести бедствие с достоинством, не утратив здорового самоуважения".