Yorik

Сумка составная с накладками. Автор неизвестен. XV-XVI вв.; Великий Новгород Кожа домашнего животного, цветной металл; дубление, сшивание, тиснение, литьё 22,2х17 см. Новгородский музей-заповедник.

На стенах чеховского кабинета постоянно висели рисунки молодых талантливых художников, но самой простой тематики, чаще всего пейзажи в стиле Левитана: речка, березки, помещичий дом и т.д. А.П. не любил рамок и прикреплял рисунки к стене кнопками. В Ялте у Чехова часто бывал тогда еще только поэт Ив. Бунин. Он лучше всех умел смешить Антона Павловича. Часто Бунин в саду талантливо представлял кого-нибудь или что-нибудь, а рядом стоял Чехов и весело смеялся. В Монте-Карло Антон Павлович никогда не заигрывался, а в московских клубах вообще никогда не играл. Когда Чехов задумал покупать имение, его спросили, зачем ему это надо, и он ответил: "Не надо же будет думать ни о квартирной плате, ни о дровах". В денежных вопросах Антон Павлович был щепетильно аккуратен. Не любил ни быть кому-либо должным, ни одалживать кому-нибудь. Был очень расчетлив во всех делах, но не скуп; и не расточителен. Но все это и подвело Чехова при продаже своих сочинений издателю Марксу [но об этом как-нибудь позже]. С богатыми людьми Чехов держал себя так, словно богатство было их личным делом, и никак не могло повлиять на его отношение к ним. Хотя литературная деятельность у Чехова почти совсем вытеснила лечебную, о которой почти никто и не вспоминал уже, он очень дорожил своим дипломом врача, и иногда даже обижался на такое отношение: "Позвольте, я же врач". Однажды Чехов признался, что не читал "Преступление и наказание" Достоевского: "Берегу это удовольствие к сорока годам". Когда ему напомнили об этом после юбилея, он ответил: "Да, прочел, но большого впечатления не получил". Из всех писателей он больше всего ценил Мопассана, но, возможно, эта оценка относилась только к французским писателям. Однажды Чехову подали визитную карточку коллеги-доктора, пожелавшего его увидеть. Принимая карточку, Антон Павлович увидел на ней множество телефонных номеров и засомневался: "Хм... Зачем столько телефонов? Не надо же... Скажите, что меня дома нет". Когда Чехов по настоянию врачей был вынужден переехать в Крым, он полушутя жаловался: "На что мне эти татары? Прежде я окружен был людьми, вся жизнь которых протекала на моих глазах. Я знал крестьян, знал школьных учителей и земских медиков. Если я когда-нибудь напишу рассказ про сельского учителя, самого несчастного человека во всей империи, то на основании знакомства с жизнью многих десятков их". Интересно, что бы сказал Антон Павлович про сельских учителей в настоящее время? В Риме в первый день Великого поста Чехов наблюдал в соборе св. Петра довольно пеструю процессию "выкуривания следов карнавала". Спутник Чехова значительно произнес: "Для беллетриста виденное не лишено некоторой прелести; хорошая тема для описания". Чехов немедленно возразил: "Нимало, современный рассказчик принужден был бы удовольствоваться одной фразой:"Тянулась глупая процессия". Во время беседы с одним начинающим писателем Чехов встал и перегнул его тетрадь пополам со словами: "Начинающие писатели часто должны делать так: перегните пополам и разорвите первую половину". На недоуменный взгляд своего собеседника Антон Павлович ответил пространным объяснением: "Я говорю серьезно. Обыкновенно начинающие стараются, как говорят, "вводить в рассказ" и половину напишут лишнего. А надо писать, чтобы читатель без пояснений автора, из хода рассказа, из разговоров действующих лиц, из их поступков понял, в чем дело. Попробуйте оторвать первую половину вашего рассказа, вам придется только немного изменить начало второй, и рассказ будет совершенно понятен. И вообще не надо ничего лишнего. Все, что не имеет прямого отношения к рассказу, все надо беспощадно выбрасывать... Вообще следует избегать некрасивых, неблагозвучных слов. Я не люблю слов с обилием шипящих и свистящих звуков, избегаю их". Антон Павлович так говорил о языке знаменитых русских писателей: "Вот, читаю Гоголя. Интересный язык, какая богатая мозаика!" Или: "Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова". Незадолго до своей смерти Исаак Левитан осматривал ялтинский дом Чехова. В камине его заинтересовала небольшая ниша (или впадина), которую он решил использовать. Вскоре он в один сеанс написал на листе картона один из последних своих пейзажей "Стоги сена в лунную ночь", который и был бережно заделан в эту нишу. Н.Д. Телешов так описывал внешность молодого Чехова: "Про внешность Чехова в ту пору правильно было сказано:"при несомненной интеллигентности лица, с чертами, напоминавшими простодушного деревенского парня, с чудесными улыбающимися глазами". Может быть, такое выражение, как "улыбающиеся глаза", покажется слишком фигуральным, но, кроме Чехова, я ни у кого не встречал таких глаз, которые производили бы впечатление именно улыбающихся". Чехов часто утверждал, что никакой "детской" литературы не существует, и шутил по этому поводу: "Везде только про Шариков да про Барбосов пишут. Какая же это "детская"? Это какая-то "собачья" литература!" Однако это не помешало ему самому написать "Каштанку" и "Белолобого". В Ялте молодой И. Бунин, которого Антон Павлович прозвал Букишоном, иногда вечерами мастерски читал ранние рассказы Чехова. За год до смерти Чехов однажды полушутя высказался в кругу собравшихся у него писателей: "Вам хорошо, теперешним писателям, вас теперь хвалят за небольшие рассказы. А меня, бывало, ругали за это. Да как ругали! Бывало, коли хочешь называться писателем, так пиши роман, а иначе о тебе и говорить и слушать не станут, и в хороший журнал не пустят. Это я вам всем стену лбом прошибал для маленьких рассказов". В 1900 году Антон Павлович так высказался о Толстом: "Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не люблю так, как его. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не сделаешь - не так страшно, так как Толстой делает за всех. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, всякие озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения". Но Л.Н. Толстой пережил Чехова. Н.Д. Телешов однажды в поезде разговорился с крестьянином из Лопасни, в окрестностях которой Антон Павлович часто безвозмездно оказывал жителям медицинскую помощь, и сказал ему, что у него там есть знакомый, доктор Чехов. Крестьянин даже заулыбался, но сказал неодобрительно: "А... Антон Павлыч! Чудак-человек! Бестолковый!" Телешов удивился: "Кто бестолковый?" Крестьянин стал объяснять: "Да Антон Павлыч! Ну, скажи, хорошо ли: жену мою, старуху, ездил-ездил лечить - вылечил. Потом я захворал - и меня лечил. Даю ему денег, а он не берет. Говорю:"Антон Павлыч, милый, что ж ты это делаешь? Чем же ты жить будешь? Человек ты неглупый, дело свое понимаешь, а денег не берешь – чем тебе жить-то?.." Говорю: "Подумай о себе, куда ты пойдешь, если, неровен час, от службы тебе откажут? Со всяким это может случиться. Торговать ты не можешь; ну, скажи, куда денешься, с пустыми-то руками?.." Смеется - и больше ничего. "Если, говорит, меня с места прогонят, я тогда возьму и женюсь на купчихе". "Да кто, говорю, кто за тебя пойдет-то, если ты без места окажешься?" Опять смеется, точно не про него и разговор... Да. Хороший он человек, Антон Павлыч. Только трудно ему будет под старость. Не понимает он, что значит жить без расчета".

В центре этой знаменитой аферы стояла некая Жанна де Валуа – так она сама себя называла. Она была законной дочерью Жака де Сен-Реми, ведшего свое происхождение непосредственно от тех самых Валуа, которые были королями Франции, но... по боковой линии. Они происходили от одного из побочных сыновей Генриха II. Семья вела совершенно нищенское существование, но в возрасте семи лет Жанна попалась на глаза маркизе де Булен-Вилье, которая приняла самое живейшее участие в судьбе несчастной сиротки из столь знатного рода. Маркиза устроила за свой счет Жанну и ее младшую сестру в пансион. В четырнадцать лет Жанна попадает в монастырь. Всё? Как бы не так! В возрасте двадцати двух лет Жанна вместе с младшей сестрой сбегает из монастыря и объявляется в Бар-сюр-Об, где попадается на глаза жандармскому офицеру Николасу де ла Мотту, который вскоре женился на ней. Затем через свою благодетельницу маркизу де Булен-Вилье Жанна была представлена во дворце кардинала Рогана в Цаберне. При содействии кардинала (злые языки утверждали, что через его постель) Жанна добилась для своего мужа чина ротмистра драгунского полка, а также получила некую сумму для оплаты всех долгов семейства де ла Мотт. Но Жанне и ее мужу теперь уже мало получаемых средств, да и жизнь в провинции так скучна. Ла Мотт без особых осложнений присваивает себе титул графа, и новоиспеченная графская чета отправляется покорять Париж, где рассчитывают использовать так красиво звучащее имя: графиня де Валуа де ла Мотт! Простаки всегда найдутся. В Париже супруги снимают дом на улице Нёв-Сен-Жиль и пытаются жить на широкую ногу, обзаводясь новыми знакомствами. Для приемов в соседнем магазине одалживается столовое серебро... Но все эти усилия больших средств не приносят, а ростовщики начинают наседать. Тогда Жанна отправляется в Версаль и пытается просочиться в высшее общество, но все её попытки оканчиваются неудачей. Ей лишь удалось добиться увеличения пансиона с 800 ливров до 1500, но это же крохи. Однако после посещения Версаля Жанна начинает направо и налево рассказывать о своих близких отношениях с королевой. Кредит восстанавливается, находится еще некоторое количество простаков, которым льстит знакомство с "подругой" королевы и они позволяют залезать к себе в карманы, но это все не то. У ла Моттов есть дом, кучеры, лакеи, есть два секретаря - Лот и Рето ди Вийет... А больших денег все нет! Тут в поле зрения Жанны опять попадает кардинал де Роган, у которого в замке Цаберн в это время живет Калиостро. Жанна сближается с известным авантюристом и узнает от него сокровенные мечты кардинала: Роган мечтает стать первым министром Франции, но этому препятствует совершенно необъяснимая антипатия к нему со стороны королевы. Теперь у Жанны на руках все козыри, и с апреля 1784 года она начинает при встречах с кардиналом, как бы случайно, говорить о том, как ласково с ней обходится ее подруга, королева. Так, по крайней мере, утверждают наиболее популярные версии жизнеописаний Марии Антуанетты и Жанны де ла Мотт. Вот в этом месте описываемой истории и таится один из непонятных моментов. Ведь кардинал Роган встречался с Жанной раньше и прекрасно знал, что она из себя представляет. Он сам, хоть и не был ласково принят при дворе, должен же был сообразить, что захудалая дамочка из провинции, хоть и выдававшая себя за Валуа, никак не могла стать близкой подругой королевы. Ее просто не подпустили бы к королеве. Значит, что или Жанна в разговорах с кардиналом использовала какие-то другие аргументы, и тот все-таки замазан в этой афере, или кардинал Роган – полный идиот! Выбирайте, что вам больше по вкусу. Будем следовать второй версии, как наиболее разработанной, и тогда увидим, что кардинал клюнул на эту наживку Жанны и глубоко заглотал ее! Жанна, разумеется, обещает замолвить словечко за кардинала своей "подруге", и ослепленному кардиналу начинает мерещиться, что королева уже не так холодна с ним, как раньше. На Жанну посыпались новые кошельки от кардинала, и она решает продолжать высасывать кардинала и дальше. С этой целью ее секретарь (и любовник) Рето де Вийет составляет фальшивые письма от королевы на имя графини де Валуа, а Жанна демонстрирует их доверчивому кардиналу. Роган окончательно уверился в том, что Жанна является самой близкой подругой королевы, и решил составить обстоятельное письмо на имя королевы, в котором обстоятельно объясняет свое поведение и свое почтительное отношение к королеве. Через несколько дней Жанна приносит Рогану записку от самой «королевы»: "Мне очень приятно считать Вас невиновным, однако пока не могу дать просимую Вами аудиенцию. Как только обстоятельства позволят, я извещу Вас. Прошу пока держать нашу переписку в тайне". Кардинал счастлив, он осыпает Жанну золотом, вступает в переписку с королевой и не задумывается о том, почему же надо держать все в тайне. Жанна решила пойти еще дальше и устроить кардиналу свидание в Версале с мнимой королевой, желательно ночью, когда кардиналу будет труднее разглядеть свою собеседницу. "Граф" де ла Мотт нашел в Париже молодую проститутку Николь (которая позже стала называть себя баронессой д’Олива), в которой находит некоторое сходство с королевой. Прошу прощения за неточность, так как эти дамы чаще всего называли себя модистками или белошвейками. За довольно приличное для той вознаграждение Жанна уговаривает ее сыграть некоторую роль, почти без слов. Ей очень легко удалось уговорить Николь, ибо она была, как позже на суде сказала Жанна, "очень глупа". 11 августа 1784 года, когда ожидался безлунный вечер, Николь привезли в Версаль и разместили в нанятой квартире. Жанна лично одела Николь в платье, которое было точной копией одного из платьев М.А. На голову дамы одевается широкополая шляпа с вуалью, хорошо затеняющая лицо, и чета ла Моттов с проституткой в наряде королевы вечером отправляется в дворцовый парк. Там они расположились в роще Венеры, где в тени многочисленных деревьев еще легче было выдать проститутку за королеву. Николь должна была произнести всего одну фразу и вручить незнакомцу розу и приготовленное письмо. Рето де Вийет исполнял роль одного из слуг королевы и проводил кардинала Рогана к месту предполагаемого свидания. Темный безлунный вечер и тени деревьев облегчили мошенникам их обман. Роган приблизился к даме в широкополой шляпе, почтительнейше низко ей поклонился и поцеловал краешек ее платья. Дама приглушенным голосом промолвила: "Вы можете надеяться, что все прошлое забыто". Николль от волнения забывает и про розу, и про письмо, а счастливый кардинал продолжает кланяться и благодарить. Но спектакль не должен продолжаться очень долго. Тут кто-то подбегает и говорит: "Быстрее уходите! Мадам Элизабет и графиня Артуа совсем близко!" - и графиня де Валуа уводит прочь совершенно осчастливленного и ничего не соображающего кардинала. Граф де ла Мотт осторожно выводит из парка Николь. Всё, комедия окончена! Теперь кардинала начинают усиленно доить. Через несколько дней кардинал получает через Жанну новое письмо от "королевы". В нем "королева" просит кардинала оказать помощь в размере 50 000 ливров одной дворянской семье, так как в настоящий момент она не может этого сделать лично – сама находится в затруднительном положении. Кардинал совсем не удивлен, ведь весь Париж знает, что королева постоянно в долгах. Он занимает требуемую сумму, которая вскоре оказывается в руках ла Моттов. Через три месяца "королева" вновь обращается к Рогану за услугой, и кардинал вновь счастлив услужить своей, как он считает, покровительнице. Правда, для этого ему пришлось заложить обстановку и серебро одного из своих замков, но это ведь пустяки по сравнению с открывающимися перспективами. Ла Мотты тоже ошалели от свалившихся на них огромных денег. Они купили шикарный дом в Бар-сюр-Об, где вели роскошную жизнь на деньги кардинала, а лучшие люди города почитали за честь быть у них принятыми. На одном из званых вечеров Жанна случайно узнает, что ювелиры Бомер и Бассаж находятся в очень затруднительном положении. В свое время они вложили очень большие средства в знаменитое бриллиантовое ожерелье, которое предназначалось для мадам Дюбарри, но Людовик XV совершенно не вовремя умер, так что колье оказалось невостребованным. Попытки пристроить колье какому-нибудь европейскому двору или М.А. оказались безуспешными. Ни Людовик XVI, ни кто-либо еще не соглашались выложить за колье один миллион шестьсот тысяч ливров. Ювелиры в затруднении, так как если колье расчленить, то они потеряют очень большие деньги. Графиня де Валуа ненавязчиво встряла в эту беседу, и тут к ней обратились с просьбой: может быть она, как подруга королевы, сможет уговорить Ее Высочество приобрести колье в рассрочку и на самых льготных условиях, а ювелиры выплатят графине солидные комиссионные. Тут-то в голове Жанны и созрела идея грандиозной аферы с этим бриллиантовым колье, которая вошла в историю, как "ожерелье королевы"!

Князь Петр Михайлович Волконский (1776-1852) при Николае I был министром двора и доверенным лицом императора. Однажды император приказал князю принести ему из кабинета самую дорогую табакерку. Князь был скуповат и принес императору табакерку, которая оценивалась в 9000 рублей. Император нашел ее довольно бедной, но Волконский сказал: "Дороже нет", - на что получил сокрушивший его удар от императора: "Если так, делать нечего. Я хотел сделать тебе подарок, возьми ее себе". Следствием этого происшествия был рост цен на бриллианты в столице. На маневрах в Красном Селе генералы, командовавшие против Николая I, обычно распоряжались войсками так, чтобы император их обязательно разбил, так как Николай Павлович считал себя великим полководцем. Так всегда делал Иван Федорович Паскевич (1782-1856). И граф Федор Васильевич Редигер (1784-1856), уже будучи победителем венгров, отступил на маневрах перед войсками императора, а у присланного флигель-адъютанта спросил: "Между нами говоря, барин доволен?" Когда флигель-адъютант ответил удовлетворительно, Редигер добавил: "Нам ничего более и не нужно". Но генерал Николай Николаевич Муравьев (1794-1866) был человеком прямым и резким, а, кроме того, и блестящим военным. Он позволил себе на маневрах победить и взять в плен Николая Павловича. Немного позднее, в 1837 году, во время поездки в Крым их намеренно перессорил граф Воронцов. Муравьев не стал терпеть резкостей даже от императора и вышел в отставку. 10 лет он прожил в своем имении, занимаясь сельским хозяйством, пока в 1848 году император не обнаружил, что способных военных вокруг него не так уж и много, и не вернул Муравьева на службу. Вскоре после вступления на престол Николай Павлович посетил Н.М. Карамзина и сказал историографу: "Представьте себе, Николай Михайлович, мое положение: Вы принуждены здоровьем своим ехать в чужие края, а около меня, царя русского, нет ни одного человека, за исключением Сперанского, который бы умел писать по-русски, то есть был бы в состоянии написать, например, манифест. А Сперанского, не сегодня, так завтра, может быть, придется отправить в Петропавловскую крепость". 6 декабря 1826 года Николай Павлович учредил комитет, названный "Комитетом 6 декабря", который должен был изыскивать меры для улучшения положения в стране. Константин Павлович был очень недоволен учреждением этого комитета и даже однажды назвал брата якобинцем(!). При жизни Константина Николай Павлович не считал себя настоящим государем, а как бы наместником законного государя Константина. Он во всем отдавал брату отчет, без совета с ним не предпринимал ничего важного и посылал ему копии с самых секретных дипломатических документов. Когда В.П. Кочубей посоветовал Николаю Павловичу утвердить составленные комитетом проекты, император ответил: "Как же я могу сделать это без согласия брата Константина Павловича? Ведь настоящий-то, законный царь – он; а я только по его воле сижу на его месте!" Один из любимцев императора Николая Павловича, князь Леон Радзивилл, в 1833 году женился на красавице-фрейлине Софье Александровне Урусовой и захотел прибрать к своим рукам все земли, которые когда-то принадлежали фамилии Радзивиллов, но были по местным законам ими утеряны за долги. На многих этих землях новые владельцы жили уже более 50 лет, но власти начали процесс по возвращению этих земель и вели его самым беззаконным образом. Едва начался процесс, как Муравьев-Вешатель своей губернаторской властью велел все имения, на которые претендовал Радзивилл, взять в опеку, а их владельцев немедленно выслать из имений без всякого имущества. Так десятки семейств, многие из которых были вполне зажиточными, в один миг стали нищими. В Петербурге Николай Павлович, недолюбливавший Муравьева за его причастность к Союзу Благоденствия на раннем этапе существования общества, встретил его очень любезно и поздравил его с генерал-лейтенантом. Муравьев от радости поспешил надеть генерал-лейтенантские эполеты, но военный министр граф Александр Иванович Чернышев (1785-1857) [который его терпеть не мог] указал Муравьеву, что тот не имеет права надевать такие эполеты, пока о его производстве не будет помещено в высочайшем приказе. Об этом случае Чернышев тут же сообщил и императору. Николай Павлович, как известно, был формалистом, он ужасно рассердился на Муравьева и отменил его производство. Когда Николай Павлович показал сенатору Дмитрию Осиповичу Баранову список членов предполагаемого декабристами нового Государственного совета, где была и его, Баранова, фамилия, то сенатор так перепугался, что со страху обделался и стал божиться, что он в заговоре не участвовал. Император зажал пальцами нос и брезгливо приказал Баранову убираться из комнаты. Батеньков жил в доме Сперанского и был там арестован после 14 декабря. В момент ареста Батенькова Сперанский упал в обморок, так как Батеньков прекрасно знал о причастности Сперанского к заговору, но Батеньков на следствии был одним из очень немногих, кто держался мужественно, никого не выдал, в том числе и Сперанского. За свое мужество Батеньков и пострадал едва ли не сильнее всех декабристов. Но все равно против Сперанского были значительные косвенные улики, столь значительные, что следственная комиссия послала к Николаю Павловичу графа Василия Васильевича Левашова (1783-1848) с просьбой о разрешении арестовать Сперанского. Император выслушал Левашова, походил по комнате и сказал: "Нет! Член Государственного совета! Это выйдет скандал! Да и против него нет достаточных улик". После смерти императора Николая Павловича в царской семье ему было дано прозвище "Незабвенный", что давало повод к многочисленным сарказмам. Так князь П.В. Долгоруков писал: "Одними прозванный Незабвенным, а другими – Неудобозабываемым". Император Николай очень не любил Луи Филиппа и даже радовался революции 1848 года во Франции. Он говорил по этому случаю: "Лучше республика, чем ограниченное правление". Дарья Михайловна Опочинина, дочь М.И. Кутузова и жена бывшего адъютанта великого князя Константина Павловича Федора Петровича Опочинина (1778-1852), объясняла решимость Константина не принимать корону и его отказ приехать в Петербург тем, что великий князь в своем интимном кругу часто говорил: "На престоле меня задушат, как задушили отца". Павел Матвеевич Голенищев-Кутузов-Толстой вспоминал, что когда близкие стали поздравлять Николая Павловича с восшествием на престол, он отвечал: "Меня не с чем поздравлять, обо мне сожалеть должно". Вспоминая события 14 декабря 1825 года, Николай Павлович честно признавался собеседникам, которые превозносили его стойкость и мужество, проявленные в тот день: "Я был не так храбр, как вы думаете, но чувство долга заставило меня побороть себя".

О подлости В 1814 году после разгрома под Лейпцигом Талейран советует Наполеону освободить из плена испанского короля Фердинанда VII и вывести из Испании войска, как бы забывая, что это именно он был зачинщиком всей этой истории с ловушкой для короля. Он говорит: "Вы еще слишком сильны, чтобы это сочли подлостью". Наполеон возражает: "Подлостью? Э, не все ли мне равно! Знайте. Что я ничуть не испугался бы подлости, если бы она была мне полезной. Ведь, в сущности, нет ничего на свете ни благородного, ни подлого, у меня в характере есть все, что нужно, чтобы укреплять мою власть и обманывать всех, кому кажется, будто бы они знают меня. Говоря откровенно, я подл, в корне подл; даю вам слово, что я не испытывал бы никакого отвращения к тому, что в их свете называется "бесчестным поступком". Тайные склонности мои, в конце концов, естественные и противоположные тому притворному величью, которым мне приходится себя украшать, дают мне бесконечные возможности обманывать людей во всем, что они обо мне думают. Итак, мне только нужно знать сейчас, согласно ли то, что вы мне советуете, с моей нынешней политикой, а также, нет ли у вас какой-нибудь тайной выгоды толкать меня на это дело". Лицо его при этом украсила сатанинская улыбка. Любимые существа А в 1806 году, отправляясь на Прусскую кампанию, Наполеон обнимает вместе Жозефину и Талейрана, нежно и крепко прижимает их к своей груди и плачет: "Как тяжело, однако, покидать два существа, которые любишь больше всего на свете!" И плачет он так, что ему делается дурно и, по обыкновению, его приходится отпаивать флердоранжем. N и Талейран Проходит некоторое время, и в 1809 году Наполеон спешно возвращается из Испании, бросив неоконченную кампанию, так как получил сведения о заговоре против него, в котором участвует и Талейран. В Тронном зале Тюльерийского дворца Наполеон в бешенстве кричит на Талейрана: "Вы, сударь, вор, подлец, человек без совести, вы в Бога не веруете! Вы всю вашу жизнь только и делали, что нарушали ваш долг, обманывали и предавали всех. Для вас нет ничего святого, вы отца родного продали бы. Я осыпал вас милостями, а вы способны против меня на всякое злодейство. Вот уже десять месяцев, как, судя вкривь и вкось и воображая, что мои дела в Испании идут плохо, вы имеете бесстыдство говорить всем, кто желает вас слушать, будто вы всегда осуждали это предприятие, тогда как сами же вы дали мне первую мысль о нем и упорно толкали меня на него... Какие же ваши замыслы? Чего вы хотите? На что надеетесь? Осмельтесь мне это сказать прямо в глаза. Вы заслужили, чтобы я разбил вас, как этот стакан, но я слишком презираю вас, чтобы пачкать о вас руки!" Стакан был разбит, а Талейран уцелел и вскоре "призван был к совету в делах величайшей важности". Чума в Яффе Во время Сирийской кампании во французской армии вспыхнула чума. Генерал Бонапарт решил успокоить солдат и устыдить перетрусивших врачей. 11 марта 1799 года он посетил больницу для чумных в Яффе, долго ходил между больных, утешал их, брал за руку, а одного даже помог перенести. Сирийская пустыня При отступлении от Акры в Сирийской пустыне Бонапарт велел отдать всех мулов, лошадей и верблюдов для раненых, в том числе и свою лошадь. Его конюх не поверил в это и переспросил, какую лошадь оседлать для генерала. Бонапарт ударил его хлыстом по лицу и закричал: "Все пешком, все, черт побери, и я первый". Забота о раненых Барон Фейн вспоминал: "Первым делом его после всякого сражения была забота о раненых. Сам обходил поле, приказывал подбирать своих и чужих одинаково. Сам наблюдал, чтобы делались перевязки тем, кому они еще не были сделаны, и чтобы все, до последнего, перенесены были на амбулаторные пункты или в ближайшие госпитали... Некоторых поручал особо своему лейб-хирургу и потом заботливо расспрашивал его о малейших подробностях в ходе лечения, о свойствах раны, о надежде на выздоровление и об опасности, - обо всем хотел знать. Благодаря этим сведениям, много делал добра потихоньку, - один Бог знает сколько... Походный кошелек его был точно с дырою: так щедро сыпалась из него милостыня". После победы нет врагов На поле Бородина после сражения лошадь Наполеона задела копытом одного раненого, и тот застонал и зашевелился. Император в гневе начал кричать на штабных, что они не заботятся о раненых. Кто-то попытался его успокоить: "Да ведь это русский, Ваше Величество". Император рассвирепел: "Что из того? Разве вы, сударь, не знаете, что после победы нет врагов - все люди!" Память Наполеона Наполеон очень гордился своей памятью: "Память у меня изумительная. В молодости я знал логарифмы больше чем тридцати - сорока чисел; знал не только имена всех офицеров во всех полках Франции, но и места, где набирались эти части, и где каждая из них отличилась, и даже какого политического духа каждая". Проверка отчетов Уже будучи императором, он регулярно проверял военные отчеты и находил мельчайшие неточности: "Почему на острове Влахерн пятнадцать жандармов сидят без оружия?" "Почему не упомянуты два четырехдюймовых орудия, находящихся в Остенде?" Все военные отчеты он помнил наизусть. В 1813 году он вспомнил при случае, что три года назад отправил два эскадрона 20-го конно-егерского полка в Испанию. Его стихия - работа Наполеон о своей работе: "Работа - моя стихия; я создан для нее. Меру моих ног, меру моих глаз я знаю; но меры моей работы я никогда не мог узнать... Я всегда работаю: за обедом, в театре; просыпаюсь ночью, чтобы работать. Я сегодня встал в два часа ночи, сел на диван у камина, чтобы просмотреть военные отчеты, поданные мне накануне вечером. Нашел в них двадцать ошибок и поутру отослал о них замечания министру; тот сейчас исправляет их в своей канцелярии". Любовь к военным отчетам К военным отчетам Наполеон вообще питал особую страсть. Не реже двух раз в месяц он просматривал отчеты военного министерства, составленные в виде книжек: номерные, послужные, дивизионные, корпусные, артиллерийские, пехотные, инженерные, рекрутские, иностранных армий, и т. п., и т. д. Читал он их с жадностью: "В чтении военного отчета я нахожу больше удовольствия, чем молодая девушка в чтении романа". Иногда он восхищался: "Этот отчет составлен так хорошо, что читается, как прекрасная поэма!" Тщательность проверок Трижды в месяц Наполеону подавали отчеты министерства финансов, которые представляли собой целые книги в одну восьмую листа, наполненные столбцами цифр. Император просматривал их так тщательно, что находил ошибки даже в несколько сантимов. Свидетельства о работоспособности N Потрясающую работоспособность Наполеона отмечали все современники. Член Государственного Совета Редерер писал: "Сила и постоянство внимания - вот что отличает ум Бонапарта. Он может заниматься по восемнадцать часов одной и той же работой или различными, и при этом я никогда не видел, чтобы ум его ослабевал или утрачивал гибкость даже в телесной усталости, в самом крайнем напряжении физических сил, даже в гневе. Я никогда не видел, чтобы одно дело отвлекало его от другого. Не было человека более поглощенного тем, что он делал сейчас". Ему вторит Прадт: "Изумительна гибкость его ума, которая позволяет ему переносить мгновенно все свои способности, все свои душевные силы и сосредотачивать их на том, что в данную минуту требует внимания, все равно, мошка этот или слон, отдельный человек или целая армия. Пока он чем-нибудь занят, все остальное для него не существует: это своего рода охота, от которой ничто не может его отвлечь". Тот же Редерер вспоминал: "Однажды, во время Консульства, в одном административном совещании, военный министр заснул; несколько других членов едва держались на стульях. Бонапарт воскликнул:"Ну-ка, просыпайтесь, просыпайтесь, граждане! Только два часа ночи. Надо зарабатывать свое жалованье, которое нам платит французский народ!" Далее Редерер добавляет: "За три года [Консульства] он больше управлял, чем короли за сто лет". После Лейпцига В 1813 году после разгрома под Лейпцигом Наполеон 2-го ноября выезжает из Майнца, а вечером 3-го выходит из кареты у Тюльерийского дворца. Ноги у него так затекли, что он едва держится, но император наскоро обнимает жену и сына и уходит для работы со своими министрами. Остаток ночи он выслушивает их доклады, отдает распоряжения и отпускает их в шесть утра, но велит министру финансов возвратиться в полдень: "Захватите, Годэн, отчеты по казначейству, нам нужно над ними поработать вместе как следует". В эти же дни секретарь Наполеона барон Фейн говорит графу Лавалетту: "Император ложится в одиннадцать вечера, встает в три утра и работает до ночи, не отдыхая ни минуты. Надо, чтобы это кончилось, иначе он себя доконает, и меня с собою". Так Бонапарт работал всю свою жизнь. Хорош и на коне В 1809 году во время Испанской кампании Наполеон проскакал верхом за пять часов около ста тридцати километров от Вальядолида до Бургоса. Выехал он с многочисленной свитой, но по дороге спутники постепенно отставали от него, так что в Бургос он прискакал почти без свиты.