Yorik

Про императора Александра Павловича я довольно много рассказывал в нескольких выпусках "Исторических анекдотов", так что многие из вас, уважаемые читатели, уже могли составить себе достаточно полное представление об этом человеке. Но исторические анекдоты являются несколько специфическим жанром, и я получил довольно много писем с просьбой написать более цельный очерк об этом правителе. Писать о правлении этого императора я пока не буду, так как об этом вопросе существует огромная литература. Я только хочу показать вам некоторые черты характера императора Александра Павловича, на которых многие историки не всегда останавливаются достаточно подробно. Начну с сентиментальности этого императора, что вообще было в духе той эпохи, ведь сентиментализм отнюдь не закончился с XVIII веком. Александр Павлович был сентиментален с самых ранних своих лет и сохранил проявления повышенной чувствительности буквально до последних дней своей жизни. Его бабка, императрица Екатерина II, возлагала на любимого внука большие надежды и иногда называла его "сама добродетель". Существует довольно много косвенных свидетельств того, что императрица собиралась оставить престол именно Александру, обойдя нелюбимого Павла, но мы сейчас говорим совсем не об этом. Когда Иван Иванович Дмитриев (1760-1837) однажды докладывал императору о жестоком обращении некоей помещицы со своей дворовой девкой, Александр Павлович расплакался. Выслушав весь доклад Дмитриева, император с горечью сказал: "Боже мой! Можем ли мы знать все, что у нас делается!" Сохранилось множество подобных свидетельств, и поэтому многие склонны считать императора Александра Павловича не только сентиментальным, но и мягким человеком, а это будет большой ошибкой. Ведь хорошо известно, что многие жестокие люди, преступники, были очень сентиментальными, достаточно вспомнить хотя бы Гиммлера. Вот и наш император тоже был весьма жестоким человеком. И генерал Сергей Александрович Тучков-второй (1767-1839) считал Александра I жестоким человеком, чему многие просто не поверят. Вот другой пример: московский генерал-губернатор Александр Петрович Тормасов (1752-1819) докладывает императору, что он наказал розгами дворового мужика Кириллова за некие неприличные слова о помещиках. Вроде бы мелочь, не царское это дело мужиков сечь, но император заинтересовался и стал выяснять подробности. Оказалось, что на Тверском бульваре этот мужик вел разговоры о крестьянской вольности, о жадности и жестокости помещиков, а Тормасов всего лишь велел его выпороть где-то на заднем дворе. Александр Павлович вознегодовал на преступную мягкость Тормасова и заявил, что этого мужика за "столь буйственный и дерзновенный поступок следовало наказать наистрожайшим образом и публично". Император долго не мог успокоиться после этого доклада. Кстати, любимец императора Алексей Андреевич Аракчеев (1769-1834), про жестокость которого до сих пор ходят легенды, тоже был очень сентиментальным человеком и мог прослезиться при чтении какого-нибудь чувствительного произведения. Потом он мог проштудировать нечто изысканно-эротическое и вернуться к книжке под названием "О пользе слез". И вот Александр Павлович получает известие о жестоком усмирении Аракчеевым бунта в чугуевских военных поселениях, в котором сообщается, что при этом шпицрутенами были забиты до смерти десятки человек. Александр тут же пишет своему любимцу письмо, в котором полностью одобряет все жестокости Аракчеева и сожалеет о тех волнениях, которые должна была вынести чувствительная душа его друга. Сколько ни докладывали императору о вреде военных поселений, он все игнорировал, а однажды заявил, что "они [военные поселения] будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова". А в официальных указах императора будет говориться о том, что человеческие заблуждения нельзя исправить насилием, а лишь просвещением и кротостию. Да, конечно, сохранилось множество сюжетов о чувствительности Александра Павловича: он рыдал в объятиях Михаила Леонтьевича Магницкого (1778-1855), когда тот докладывал о бедственном состоянии казанского университета; он лил потоки слез во время назидательных бесед с баронессой Крюденер (1764-1824); когда Александр Семенович Шишков (1754-1841) читал свои выдержки из Священного Писания и объяснял ими современные события, император снова много плакал; он плакал, беседуя с приехавшими в Петербург квакерами, и плакал, слушая проповеди скопца Кондратия Селиванова. Это, впрочем, не помешало Александру Павловичу приговорить солдат-скопцов к наказанию батогами, и сделано это было вопреки решению военного суда. Император был очень недоволен непозволительной мягкостью этой инстанции. Отмечу еще несколько характерных черточек в личности Александра Павловича. По словам генерала Алексея Петровича Ермолова (1777-1861), у императора Александра была какая-то болезненная страсть к симметрии, и генерал считал эту болезнь наследственной и хронической. Император мог не подписать какой-нибудь важный документ только потому, что первым движением пера получалась не совсем понравившееся ему начало буквы "А". И только. Других причин для неподписания документа ему и не требовалось. Логическим следствием такой страсти императора и была его любовь к военным поселениям, где все четко регламентировано, и вообще любовь ко всем военным занятиям, которую Александр Павлович сохранял до конца своей жизни. Этим занятиям император уделял большую часть своего времени, особенно обожал он шагистику, что, по словам князя Адама Чарторийского (1770-1861), обратилось у него в настоящую "парадоманию". Уже в 1803 году Александр Павлович выпускает предписание, детально регламентирующее маршировку войск. При обычной маршировке войскам следовало делать 75 шагов в минуту, а длина каждого шага должна составлять ровно один аршин; скорым маршем следовало делать 120 шагов в минуту. Регламентировалась высота поднятия сапог, степень вытянутости носков и т.д., и строжайше указывалось, что "от этой меры и каденсу ни в коем случае не отступать". И император лично строго следил за выполнением своих предписаний. Однажды он беседовал с генералом Тучковым-вторым о ружьях и глубокомысленно изрекал, что ружье изобретено не для того только, чтоб им делать на караул, как вдруг заметил, что его гвардия при маршировке "недовольно опускает вниз носки сапог". Александр Павлович немедленно прервал беседу с генералом и с криком: "Носки вниз!" - бросился к гвардейцам. Следует заметить, что маршировка войск производила на императора прямо завораживающее действие. Рассказывают, что он мог целые часы проводить в манеже, наблюдая за маршировкой войск, при этом "он качался беспрестанно с ноги на ногу, как маятник у часов, и повторял беспрестанно слова: “раз-раз” – во все время, как солдаты маршировали". Вообще, страсть ко всему военному была доведена у Александра до такой степени, что его двор, по словам того же генерала Тучкова-второго, "сделался почти совсем похож на солдатскую казарму. Ординарцы, посыльные, ефрейторы, одетые для образца разных войск солдаты, с которыми он проводил по нескольку часов, делая заметки мелом рукою на мундирах и исподних платьях, наполняли его кабинет вместе с образцовыми щетками для усов и сапог, дощечками для чищения пуговиц и других подобных мелочей". В заключение этого очерка хочу сказать, что Александр Павлович, обладая привлекательной внешностью, умел так подойти к людям, что поначалу легко вызывал симпатию к себе, особенно среди женщин. Графиня София Шуазель-Гуфье особенно отмечала у императора "величественный вид" и "умелую почтительность", "грациозную любезность" и "позы античных статуй", его манеры и "бесчисленное множество оттенков" в голосе. Недаром Сперанский называл Александра "сущий прельститель". Такой император поначалу очаровывал и притягивал к себе и многих мужчин. Даже Наполеон сообщил Меттерниху про Александра, что это "привлекательная особа, очаровывающая тех, кто соприкасается с ним". К концу же царствования Александра Павловича отношение к нему меняется. Немецкий писатель Фарнгаген фон Энзе в своих записках приводит отзыв об императоре, сделанный французским посланником графом Пьером Лафероне (1777-1842) в 1823 году: "Я всякий день более и более затрудняюсь понять и узнать характер императора Александра. Едва ли кто может говорить с большим, чем он, тоном искренности и правдивости... Между тем частые опыты, история его жизни, все то, чему я ежедневный свидетель, не позволяют ничему этому вполне доверяться... Самые существенные свойства его – тщеславие и хитрость или притворство..." В заключение приведу пару отзывов современников о злопамятности Александра Павловича. Дмитрий Прокофьевич Трощинский (1754-1829), министр и член Государственного совета, так писал об императоре Александре: "Государь так памятен, что ежели о ком раз один услышит худое, то уже никогда не забудет". Это мнение об Александре дополняет Николай Иванович Греч (1787-1867): "Он был добр, но притом злопамятен, не казнил людей, а преследовал их медленно со всеми наружными знаками благоволения и милости: о нем говорили, что он употребляет кнут на вате".

В Ялте Чехов часто вспоминал Москву, причем иногда неожиданным образом: "Знаете, Москва - самый характерный город. В ней все неожиданно. Выходим мы как-то утром с публицистом Саблиным из "Большого Московского". Это было после длинного и веселого ужина. Вдруг Саблин тащит меня к Иверской, здесь же, напротив. Вынимает пригоршню меди и начинает оделять нищих – их там десятки. Сунет копеечку и бормочет:"О здравии раба Божия Михаила". Это его Михаилом зовут. И опять: "Раба Божия Михаила, раба Божия Михаила..." А сам в Бога не верит... Чудак..." Как-то в Ялте местный купец-караим пригласил Антона Павловича на обед с шашлыками и "классическими" чебуреками. Было очень жарко и душно, "на Чехова" собралось множество приятелей и родственников хозяина. Антон Павлович почти ничего не ел, иногда вставлял в разговор деловые замечания, а после обеда сразу же заглянул в ближайшую аптеку и купил свою любимую касторку: "Надо будет сейчас же принять". На замечание о том, что он же ничего не ел, Антон Павлович ответил: "А запах, а разговоры?" Судя по переписке Чехова, он считал себя атеистом, по крайней мере, он говорил, что давно потерял веру. Услыхав во время рыбалки вечерний благовест, он сказал своему спутнику: "Вот любовь к этому звону - все, что осталось еще у меня от моей веры". Но крестик на шее Антон Павлович носил. Это, конечно, ничего не говорит ни о его вере, ни о ее отсутствии... А в своем дневнике Антон Павлович однажды записал: "Между "есть Бог" и "нет Бога" лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его, и потому он обыкновенно не знает ничего или очень мало". Любопытно высказывание Чехова о модном тогда "четвертом измерении": "А знаете, четвертое измерение-то, может, окажется и существует, и какая-нибудь загробная жизнь..." Однажды Антон Павлович затащил Левитана в фотографию Дзюбы. Пока фотограф готовился, Чехов и Левитан веселились как гимназисты. Потом Левитан указал на фото Чехова, на которой у того было угрюмое и надменное выражение лица, и спросил, с какой целью сделана эта фотография: "Держу пари, ты хочешь сделать большой запас таких фотографий, чтобы раздавать осаждающим тебя поклонницам!" Чехов со смехом ответил: "Вот и не угадал! Это - специально для издателей!" Левитан удивился: "Зачем же это?" Антон Павлович оживленно пояснил: "А как же?! Пристает человек - "дайте рассказ!" Обещает дать "хорошую полистную", благоразумно увиливая от точного обозначения размера ее. Ну, я ему и пошлю этот портрет. Как увидит меня таким... Навуходоносором... Испугается! Поневоле, хоть зубами скрипя, лишних сто рублей на лист накинет!" Однако когда Дзюба пригласил Чехова садиться в кресло для снимка, на лице у Антона Павловича появилось то же самое угрюмое и немного надменное выражение лица. Как ни пытался Левитан развеселить своего друга и вызвать у него на лице "домашнее" выражение, ничего у него не получилось, так что и этот портрет Дзюбы оказался неудачным. В последующие посещения фотографа Левитан иначе не называл Чехова как "местным Навуходоносором". Одному молодому человеку Антон Павлович так объяснял свое отношение к Горькому: "Извините, я не понимаю... Вот вам всем нравятся его "Буревестник" и "Песнь о Соколе"... Я знаю, вы мне скажете -политика! Но какая же это политика? "Вперед без страха и сомненья!" - это еще не политика. А куда вперед - неизвестно?! Если ты зовешь вперед, надо указать цель, дорогу, средства. Одним "безумством храбрых" в политике никогда и ничего еще не делалось. Это не только легкомысленно, это - вредно. Особенно вот для таких петухов, как вы..." О декадентах и новом направлении в литературе Антон Павлович отзывался так: "Никаких декадентов нет и не было. Откуда вы их взяли?.. Во Франции - Мопассан, а у нас - я стали писать маленькие рассказы, вот и все новое направление в литературе. А насчет декадентов - так это их "Зритель" в "Новом времени" так выругал, они и обрадовались. Жулики они, а не декаденты! Гнилым товаром торгуют... Религия, мистика и всякая чертовщина! Русский мужик никогда не был религиозным, а черта он давным-давно в баню под полок упрятал. Это все они нарочно придумали, чтобы публику морочить. Вы им не верьте. И ноги у них вовсе не "бледные", а такие же, как у всех, - волосатые". Закончив осмотр больницы, выстроенной на деньги Саввы Морозова для рабочих, Антон Павлович мыл руки и угрюмо ворчал: "Богатый купец... театры строит... с революцией заигрывает... А в аптеке нет йоду, и фельдшер - пьяница, весь спирт из банок выпил и ревматизм лечит касторкой... Все они на одну стать - эти наши российские Рокфеллеры". По предложению Саввы Морозова новую школу решили назвать именем Чехова. Ему это не понравилось, но делать нечего. Когда же Антон Павлович узнал, что церемония будет сопровождаться торжественным молебном, он наотрез отказался на ней присутствовать. Тогда решили вручить Чехову адрес на дому. В комнату вошла делегация, состоявшая из начальника станции, учителя, священника и фельдшера. Был зачитан высокопарный адрес. Антон Павлович сидя выслушал все это, поднялся, принял адрес и сказал оратору: "Константин Иванович, а у вас опять брюки не застегнуты!" Все расхохотались. Когда же эту историю пересказали Мамонтову, то он долго хохотал, утирая платочком слезы: "Чему же вы удивляетесь? Вы еще его не знаете - он не только дядю Костю, он кого угодно может стащить с колокольни... Не любит он пышности и вообще колокольного звона". Возражая критическим отзывам о своем творчестве, Антон Павлович говорил: "Вот меня часто упрекают - даже Толстой упрекал, - что я пишу о мелочах, что нет у меня положительных героев: революционеров, Александров Македонских или хотя бы, как у Лескова, просто честных исправников... А где их взять? Я бы и рад! Жизнь у нас провинциальная, города немощеные, деревни бедные, народ поношенный... Все мы в молодости восторженно чирикаем, как воробьи на дерьме, а к сорока годам - уже старики и начинаем думать о смерти... Какие мы герои!" О своем творчестве Антон Павлович говорил так: "Я хотел только честно сказать людям:"Посмотрите на себя, посмотрите, как вы все плохо и скучно живете!.." Самое главное, чтобы люди это поняли, а когда они это поймут, они непременно создадут себе другую, лучшую жизнь... Я ее не увижу, но я знаю, - она будет совсем иная, не похожая на ту, что есть... А пока ее нет, я опять и опять буду говорить людям: "Поймите же, как вы плохо и скучно живете!"

Децемвиры (окончание) Виригилия, или Виргиния, была дочерью центуриона Луция Виргилия и невестой бывшего народного трибуна Луция Ицилия. Аппий Клавдий давно домогался благосклонности этой девушки, а теперь, пользуясь отсутствием в городе большинства мужчин, - две войны все-таки, - он прибег почти к прямому насилию. Для этого он использовал донос своего клиента Марка Клавдия, в котором сообщалось, что на самом деле Виргилия является не свободной девушкой и дочерью почтенного центуриона, а его, Клавдия, рабой. Якобы Виргилия была дочерью рабыни и ее просто подкинули бездетному Луцию Виригилию. Девушку быстро схватили и доставили на суд к Аппию Кладию, который немедленно постановил вернуть рабыню ее хозяину, т.е. фактически девушка поступала в его полное распоряжение. Но тут вмешались дядя Виргилии Нумиторий и ее жених Ицилий, чего Клавдий не предусмотрел. Пришлось децемвиру оставить Виригилию на ночь в доме Нумитория, а вынесение решения по этому делу отложить на сутки. На следующий день на форуме в траурном одеянии появился Луций Виргилий и стал умолять Аппия Клавдия вернуть ему дочь, но децемвир отказал отцу, заявив, что он лишь возвращает себе свое имущество. Тогда Луций попросил разрешения в присутствии дочери еще раз допросить ее служанку. Децемвир вынужден был согласиться на эту справедливую просьбу. Луций подошел к своей дочери, обнял ее, а затем убил своим кинжалом, который был спрятан в складках одежды. При этом Виргилий воскликнул: "Аппий, этой невинной кровью я передаю тебя в жертву подземным богам!" Таким поступком Луций избавил свою дочь от позора бесчестия. Взбешенный Аппий Клавдий приказал схватить Виргилия, а также заодно и Ицилия, но разъяренная толпа оградила беглецов от преследования. Весть об ужасном преступлении децемвира моментально разнеслась по всему городу, а Виргилий и Ицилий в самых ярких красках описали случившееся в военных лагерях. Там также вспыхнуло возмущение – ведь никто не мог быть уверен в том, что он или его семья не подвергнется насилию со стороны одного из децемвиров. Солдаты решили покинуть своих командиров и удалились на священную гору, где они снова выбрали народных трибунов для защиты своих прав. Децемвиры все еще отказывались сложить свои полномочия, и тогда плебеи вместе со своими трибунами стали лагерем на Авентине. Гражданская война казалась неминуемой, но партии Горациев и Валериев удалось сломить сопротивление децемвиров. Были проведены выборы консулов на текущий 449 год, которыми стали Марк Гораций и Луций Валерий, после чего децемвиры сложили свои полномочия. Новые консулы уладили дело, заключив новое клятвенное соглашение с плебеями и утвердив восстановление защитных полномочий народных трибунов, но в уже несколько иной версии. Об этом я расскажу в другом месте. Против децемвиров было возбуждено уголовное преследование, а сами они взяты под стражу. Не дожидаясь приговора Аппий Клавдий и Спурий Опий покончили жизнь самоубийством. Остальные децемвиры были приговорены к изгнанию, а их имущество было конфисковано в пользу государства (в храм Цереры). Дальнейшее судебное преследование децемвиров своим "veto" прекратил народный трибун Марк Дуилий. Кроме того, был принят закон, по которому всякий гражданин может безнаказанно убить человека, вновь установившего власть децемвиров или подобную ей. Военные трибуны с консульской властью После ликвидации децимвирата положение Рима оставалось сложным. Помимо внешних врагов, угрожавших Республике, и самом Риме положение оставалось напряженным, так как далеко не все требования плебеев о равенстве были выполнены. В 455 году до Р.Х. народный трибун Гай Конулей при обсуждении вопроса о законности браков между патрициями и плебеями в очередной раз внес предложение о том, чтобы и плебеям была доступна консульская магистратура. Сенат отклонил это предложение, однако постановил избрать на 444 г. военных трибунов, наделенных консульской властью, числом более двух [скорее всего, точное количество военных трибунов с консульской властью не оговаривалось; главное – чтобы больше двух]. Эту новую магистратуру могли занимать и плебеи. В дальнейшем по представлению сената куриатные комиции должны были избирать или консулов, или военных трибунов с консульской властью, т.е. сенат оставил за собой право определять, каких магистратов будет избирать народ на следующий год. Тит Ливий сообщает о введении новой магистратуры так: "Во время этих совещаний дело дошло до того, что допустили избрание военных трибунов с консульской властью из патрициев и плебеев, в избрании консулов ничего изменено не было". [Военных трибунов с консульской властью (tribuni militum cum consulari potestate) я буду иногда для краткости называть консуляр-трибунами. – Старый Ворчун.] Дионисий Галикарнасский, описывая те же события, отмечает, что в новой магистратуре следовало "вместо [двух] консулов выбирать военных трибунов, троих из патрициев, троих из плебеев". Одновременно в государстве вводилась цензорская магистратура. Теперь, во-первых, полномочия консулов урезались, чтобы уменьшить их произвол, а, во-вторых, верховная власть могла принадлежать или двум консулам, или распределяться между консуляр-трибунами, которых должно быть больше двух. Таким образом, сенаторы воспротивились на этот раз передаче всей полноты консульской власти в руки плебеев, одновременно урезав полномочия консулов. Большинство историков считает эту новую магистратуру чрезвычайной, но вопрос о способе ее введения, функционировании и дальнейших выборах военных трибунов с консульской властью остается темным и достаточно спорным. Сведения Тита Ливия и других источников о количественном составе коллегий консуляр-трибунов и их именах достаточно противоречивы. Тит Ливий в одном месте сообщает, что на 444 год были избраны трое трибунов с консульской властью и приводит их имена: Авл Семпроний Атратин, Луций Атилий и Тит Клуилий. Другие же источники (а также сам Ливий в другом месте) показывают, что в состав первой коллегии консуляр-трибунов входил один плебей. В дальнейшем в течение долгого времени консуляр-трибунами становились исключительно патриции. Тит Ливий объясняет это так: "С величайшими усилиями удалось отвоевать для плебеев право быть избранными в военные трибуны. Люди, отличившиеся на военном и гражданском поприще, предъявили свои права. В первые годы их оскорбляли, отстраняли и поднимали на смех патриции и, наконец, те перестали выставлять себя на поношенье". Анализируя это высказывание Ливия, а также данные количественного состава коллегии консуляр-трибунов за все время ее существования, многие ученые делают вывод о том, что первоначально могли выбираться до шести консуляр-трибунов – по три от патрициев и плебеев, - но закон допускал и неполное и непропорциональное заполнение всех вакансий; главное, чтобы было выбрано более двух человек. Это позволяет объяснить колебания количественного состава коллегии консуляр-трибунов, а также причины очень долгого отсутствия в ее составе плебеев. Ведь Тит Ливий недвусмысленно говорит: "…с того времени, как постановили избирать военных трибунов вместо консулов, чтобы и плебеям была доступна самая почетная должность, в течение сорока четырех лет никто из плебеев не был избран военным трибуном". Далее он указывает, что первый плебей был выбран в состав коллегии консуляр-трибунов только в 400 году. Однако историки подвергают сомнению эти сведения Ливия. Они установили, что, по крайней мере, в 444 и 422 годах в состав консуляр-трибунов избирались плебеи и по меньшей мере в пяти случаях есть подозрения на возможность вхождения плебеев в состав их коллегии.

Выбор сотрудников Эрнст Резерфорд следующим образом выбирал своих сотрудников. Когда к нему приходили в первый раз, Резерфорд давал задание. Если после этого новый сотрудник спрашивал, что ему делать дальше, его увольняли. Знания на том свете Американский физик Джеймс Франк (1882- , Ноб. премия 1925) рассказывал: "Приснился мне недавно покойный Карл Рунге (1856-1927, немецкий математик), я его и спрашиваю:"Как там у вас на том свете? Наверное, все физические законы известны?" А он отвечает: "Здесь дают право выбора: можешь знать либо всё, либо то же, что и на Земле. Я выбрал второе, а то уж очень скучно было бы". Борн сдает экзамен В качестве устного экзамена на докторскую степень Макс Борн выбрал астрономию и должен был сдавать её известному астроному Шварцшильду. Тот спросил Борна: "Что вы делаете, когда видите падающую звезду?" Борн знал, что отвечать надо примерно так: "Я бы посмотрел на часы, заметил время, определил созвездие, из которого она появилась, и т.д." Однако Борн не удержался и ответил: "Загадываю желание". Физик или химик? Борна на лекциях часто спрашивали, кто он по специальности: физик или химик? Химикам Борн отвечал, что он скорее физик, чем химик, а физикам, - что он скорее химик. Специфика профессии Математик замечает, что первые девяносто девять чисел меньше сотни, и отсюда с помощью того, что он называет индукцией, делает вывод о том, что все числа меньше сотни. Физик верит, что 60 делится на все числа. Он замечает, что 60 делится на 1, 2, 3, 4, 5 и 6. Затем физик проверяет несколько других чисел, взятых, как он утверждает, наугад, например, 10, 20 и 30. так как 60 делится и на них, то он считает экспериментальные данные достаточными. Инженер подозревает, что все нечётные числа простые. Он утверждает, что 1 можно считать простым числом. Затем идут 3, 5 и 7, все, несомненно, простые числа. Затем идёт 9 - досадный случай! По-видимому, 9 не является простым числом, но 11 и 13, конечно же, простые числа. Отсюда делается вывод о том, что 9 является ошибкой эксперимента. Вежливость Бора Нильс Бор никогда резко не критиковал докладчиков, и вежливость его формулировок была всем известна. Один физик был очень расстроен после своего выступления на семинаре. Когда его спросили о причине расстройства, он ответил: "Беда, профессор Бор сказал, что "это очень интересно". Я не собираюсь вас критиковать... Любимым предисловием Бора ко всякому замечанию было: "Я не собираюсь вас критиковать..." Даже прочитав никуда негодную работу, он говорил: "Я не собираюсь критиковать, я просто не могу понять, как может человек написать такую чепуху!" Месть Бора Однажды Бор плохо подготовился к своему выступлению на коллоквиуме в Геттингене. В заключение своего выступления Бор с улыбкой сказал: "Я выслушал здесь столько плохих выступлений, что прошу рассматривать моё нынешнее как месть". Очень интересно, или... На Копенгагенской конференции один из гостей стал развивать свои взгляды на один острый и спорный вопрос. Бор возражал очень мягко и постоянно повторял слова "очень интересно". Вся физическая элита воспринимала это как должное, но еще довольно молодой Л. Розенфельд попытался выразить свои сомнения самому Бору и начал с утверждения, что взгляды оратора кажутся ему недостаточно обоснованными. Бор его прервал: "О, всё это абсолютная чепуха!" Розенфельд был просто введен в заблуждение терминологией Бора.

Лот «Молоток» Материал: черный базальт (камень) Описание: Допотопный молоток цивилизации Богов. Черный базальт тверже стали (научная справка), алмазное конусное сверление, куплен у старого археолога, подлинность гарантирую. Ну и цена, как для такого предмета, просто смешная, каких-то 24 999 грн. на старт.

Вот такое интересненькое

Клад серебряных шейных гривен датируется XI-XII веками. Клад найден у деревни Козий Рог Буда-Кошелевского района Гомельской области в 1980 году и хранится в Гомельском дворцово-парковом ансамбле.

Городской Совет, выражая волю народа Милана и всей Ломбардии, заявил, что в эту трудную минуту городу нужна твердая рука, а не какой-то там регент. Решение Совета было единодушным, так что в 1494 году Лодовико Сфорца стал седьмым герцогом Милана, а его жена Беатриче – герцогиней. Французы же навели ужас на всю Италию одним видом своего войска, арьергард которого состоял из восьми тысяч швейцарцев. А конница, а артиллерия французов! Словом, сам Неаполь французы заняли совершенно без боя, да и на завоевание всего королевства им потребовалось не слишком много усилий. Но такая скоротечность событий совсем не входила в планы седьмого герцога Милана. Кроме того, Неаполь с такой военной силой, как армия Карла VIII, которая и не собиралась возвращаться во Францию, представлял угрозу для любого государства в Италии. Такое усиление Франции смутило и испанцев, и англичан, и императора, и папу, и многих других. К этой коалиции поспешил примкнуть и герцог Лодовико. Видя такое положение дел, Карл VIII поспешил вернуться во Францию, по дороге в битве при Фернуово 6 июля 1495 года буквально за пятнадцать минут разгромив армию союзников. В этом бою коротышка-король проявил себя настоящим рыцарем, лично возглавив атаку своей конницы. Но обоз французов итальянцы основательно разграбили и захватили при этом множество ценных реликвий. По свидетельству Франческо Гонзага, мужа Изабеллы д’Эсте, захватившего основные трофеи, там были меч и шлем, которые по преданию принадлежали Карлу Великому, рака с шипом от тернового венца, надетого на Спасителя, кусок от Креста Господня, частичка мощей святого Дени, а также альбом с портретами итальянских дам, привлекших внимание короля Франции. А через год Лодовико испытал настоящее потрясение, когда скоропостижно умерла его двадцатидвухлетняя жена, произведя на свет мертворожденного ребенка. Дело было так. Беатриче была уже на довольно позднем сроке беременности, на здоровье не жаловалось, но ей было скучно и как-то не по себе. Чтобы ее развлечь 2 января 1497 года в комнатах замка устроили танцы, которые пришлось внезапно прервать, так как герцогине стало плохо. Вскоре она родила мертвого сына, а потом и сама скончалась. Медицина того времени была бессильна. Убитый горем Лодовико написал отцу Беатриче, герцогу Феррары Эрколе I: "Моя жена вчера в восемь часов вечера почувствовала внезапную боль. В одиннадцать вечера она родила мертвого сына, в половине первого душа ее улетела к Богу. Этот ужасный безвременный конец наполнил меня горечью и невыразимой тоской. Я предпочел бы умереть сам, нежели потерять самое любимое и драгоценное существо на свете". По обычаям того времени похороны Беатриче состоялись ночью, но Лодовико был не в состоянии присутствовать на них. Две недели после похорон почти никто не видел Лодовико. Его покои были завешены черной тканью, и ел он стоя. Раз в сутки он надевал длинный черный плащ и шел к могиле жены. Беатриче была похоронена перед алтарем церкви Санта Мария деле Грацие, но теперь гробница Беатриче и Лодовико находится в картезианском монастыре Павии. На гробнице изображены лежащие фигуры Беатриче и Лодовико, выполненные в натуральную величину. Фигуры изваял миланский скульптор Кристофоро Соларио. Послу Феррары герцог сказал, что всегда просил Бога дать ему возможность умереть первым, но Бог распорядился по-своему. Если человеку дана возможность общаться с мертвыми, то он молится о возможности еще раз увидеть ее и поговорить с ней. Смерть жены надломила Лодовико Сфорца, и его дела окончательно пошли на спад. 7 апреля 1498 года в возрасте тридцати семи лет умер Карл VIII. Он шел посмотреть на игру в мяч, и хоть сам король был небольшого роста, но он умудрился сильно стукнуться головой об еще более низкую арку. Через несколько часов король скончался от кровоизлияния в мозг, не оставив наследников, так как все его дети к тому времени уже умерли. Королем Франции стал Людовик XII, дед которого герцог Людовик Орлеанский (1371-1407) был женат на Валентине Висконти, и поэтому новый король претендовал также и на Ломбардию с Миланом, считая только себя законным наследником герцогов Висконти, а Сфорца - узурпаторами. От Неаполя Людовик XII тоже не собирался отказываться. В 1499 году французы в очередной раз вошли в Италию и 14 сентября захватили Милан. Лодовико бежал в Швейцарию, где стал набирать небольшую армию наемников. Миланцы в 1500 году восстали против оккупантов, ибо в город вернулся иль Моро с отрядом швейцарцев, но были разбиты. Лодовико снова хотел бежать и даже переоделся купцом, но был выдан французам своими недоброжелателями, когда он еще находился среди швейцарских солдат. Людовик XII жестоко обошелся с тем, кого он считал узурпатором Милана, и до самой своей смерти в 1507 году иль Моро находился в заточении в различных замках Франции в долине Луары. В крепости Лош сохранилась подземная тюрьма, где томился Лодовико иль Моро, а на камне в его камере сделана отметка на том месте, куда попадал единственный луч света. На стенах камеры сохранилось несколько фресок и грубых рисунков, которые приписывают иль Моро. По преданию, в последние дни своего заключения Лодовико вырезал на стене своей темницы слова: "Infelix sum". ("Я несчастный".) Леонардо, покидая Милан после пленения иль Моро, сделал более подробную запись: "Герцог потерял свое положение, свои владения и свободу, и ни одно из своих начинаний не увидел осуществленным". Сыновья Лодовико иль Моро также побывали на герцогском престоле, но самостоятельной роли уже не играли. Массимилиано Сфорца был посажен на герцогский престол испанцами в 1512 году, но в 1515 году вынужден был отказаться от него в пользу французского короля Франциска I после битвы при Мариньяно. Его брат Франческо II Сфорца стал герцогом в 1520 году после того как император Карл V изгнал французов из Италии, а после его смерти в 1535 году править Миланом снова стали испанцы. На этом я заканчиваю свои этюды о Сфорца. Дополнение к этюдам: о "Тайной вечере" Леонардо Часто приходится читать о том, что Леонардо писал свою "Тайную вечерю" целых шестнадцать лет. Это не совсем верно. Да, у Леонардо бывали и простои, и дни, когда он делал всего несколько мазков, но в общей сложности работал над "Тайной вечерей" Леонардо не более трех лет. Герцог Лодовико Сфорца заказал эту работу Леонардо в 1495 году, которую тот закончил в 1497 году. Герцог собирался превратить церковь Санта Мария деле Грация в мавзолей Сфорца, и картина Леонардо должна была стать одним из его главных украшений. Маттео Бандело невольно способствовал созданию легенды о длительности создания этой картины, оставив такое свидетельство: "С рассвета и до заката он [Леонардо] не откладывал кисть, не вспоминал о еде и питье, писал без перерыва, после чего по два, три, а то и по четыре дня не прикасался к картине. Но и тогда час или два в задумчивости смотрел на фигуры и приходил, должно быть, к какому-то решению. Я видел, как от Корте Веккьо – там Леонардо работал над конной статуей – он шел под лучами полуденного солнца прямо в монастырь. Взбирался на леса, прибавлял несколько мазков и тутже удалялся". В течение нескольких месяцев лик Христа и лицо Иуды оставались незаконченными, так что монахи пожаловались герцогу, будто художник не старается. Леонардо объяснил, что вот уже почти год он каждый день ходит в гетто, чтобы найти лицо злодея, с которого он мог бы написать Иуду. И добавил: "Если понадобится, напишу его с настоятеля!"

Децемвиры Вообще-то говоря, в Древнем Риме словом "децемвиры" обозначалась любая коллегия из десяти человек, созданная для решения каких-либо гражданских или религиозных дел. Существовали коллегии децемвиров для разбирательства в гражданских уголовных делах, для раздела земель в колониях, для совершения жертвоприношений и смотрения в Сивиллиных книгах, и т.п. Однако когда говорят о децемвирах, то чаще всего имеют в виду коллегию, созданную для написания законов. Дело это давнее, да еще и окрашенное романтической историей, но из тьмы веков вырисовывается примерно следующая картина. В самом начале IV века до Р.Х. был создан институт народных трибунов для защиты прав плебеев от произвола высших магистратов, главным образом консулов, в решении судейских дел. Писаных законов в Риме тогда еще не существовало, поэтому в судах вопросы решались консулами или назначенными ими судьями на основе обычного права, существовавшего только в устной традиции и поэтому не всегда достаточно обоснованного, и почти всегда в пользу патрициев, так как должности высших магистратов были тогда доступны только этому сословию. Однако народные трибуны обладали тогда только правом помощи, то есть они могли вмешиваться в действия высших магистратов по жалобе любого гражданина. Вмешиваться-то они могли, но права вето у них еще не было, и реального влияния на исход судебных дел такое вмешательство чаще всего не имело. Такое положение не устраивало в Республике буквально всех. Патриции были раздражены самим фактом существования народных трибунов, их деятельностью, и полагали, что их исторические права ущемляются в пользу плебеев. Плебеи же полагали, что они имеют слишком мало гражданских прав и страдают от произвола высших магистратов, а существующий институт народных трибунов не способен эффективно защищать их интересы. Плебеи требовали ограничить произвол высших магистратов писаной буквой закона, и с этой целью народный трибун Теренцилий Арса в 462 году до Р.Х. [В дальнейшем изложении все даты будут даваться до Р.Х. и этот хвостик я не буду воспроизводить до окончания данной темы. – Старый Ворчун] внес в трибутные комиции предложение о создании специальной коллегии из пяти человек для выработки закона (писаного), ограничивающего произвол консулов. Комиции одобрили это предложение, сенат отклонил его. В дальнейшем в течение десяти лет продолжалась борьба вокруг этого предложения. Плебеи постоянно выбирали в трибуны одних и тех же лиц, которые и вносили это предложение, а патриции не допускали дело даже до рассмотрения в сенате. Вместо этого патриции пошли по пути мелких уступок. В 457 году число народных трибунов было увеличено с пяти до десяти, но это мало что изменило. На следующий год плебеям был отдан под заселение Авентин, который до этого считался храмовой рощей и не был никем заселен. Плебеи приняли и эту уступку, но продолжали упорно настаивать на удовлетворении своих требований. Наконец, в 452 году сенат при консуле Аппии Клавдии уступил и решил провести работу по составлению гражданского уложения. Для осуществления такой работы предложили экстраординарно создать коллегию из десяти человек, выбранных через комиции. Эти децемвиры должны были быть носителями консульской власти и осуществлять ее поочередно. Одновременно с этим отменялась деятельность народных трибунов и приостанавливалось право апелляции. Децемвиры же должны были клятвенно пообещать не посягать на привилегии плебеев. В число децемвиров могли избираться и плебеи, но влияние патрициата еще было так велико, что в состав первой коллегии децемвиров не было избрано ни одного плебея, но вошли консулы 452 года. Предполагалось, что после выработки гражданского законодательства и одобрения его народным собранием децемвиры сложат с себя свои экстраординарные полномочия, и Республика будет по-прежнему управляться двумя консулами, которые в своей деятельности будут уже ограничены выработанными и записанными законами. Однако перед этим было решено отправить посольство в составе трех человек для изучения законодательства и нравов различных государств Греции и Южной Италии, например, законодательства Солона, Ликурга и т.п. Только после возвращения этого посольства и были выбраны децемвиры на 451 год, а консулы сложили свои полномочия. Четкой ясности, как децемвиры исполняли свои полномочия среди ученых нет до сих пор. Большинство считают, что децемвиры сменялись каждый день, правящего децемвира, обладавшего всей полнотой консульской власти, сопровождали 12 ликторов с фасциями и топорами, а остальных – по одному ликтору. Другие же специалисты полагают, что децемвиры исполняли свои полномочия в течение десяти дней. Деятельность децемвира была ограничена только правом интерцессии со стороны его товарищей по коллегии. Старшим в коллегии децемвиров считался Аппий Клавдий. Так как коллегия децемвиров была создана для разработки и исправления законов, то продолжительность функционирования этих экстраординарных магистратов не была ограничена. Децемвиры разработали пакет законов, который был утвержден комициями. После чего эти законы были вырезаны на десяти медных досках и прибиты на форуме. Однако сразу же выявились многочисленные недочеты и упущения в выработанных законах, так что для дополнения и совершенствования гражданского уложения на 450 год снова были выбраны децемвиры. Считается, что на этот раз в их числе были выбраны и несколько плебеев, но рассматривая сохранившееся свидетельства о деятельности децемвиров в 450 году в этом можно усомниться. Кроме того в нарушение всех обычаев и законов второй раз подряд одну и ту же магистратуру исполнял один и тот же человек – Аппий Клавдий. Новые децемвиры разработали законы еще на две таблицы. Не следует преувеличивать мудрость и совершенство этих законов. Главное было в том, что теперь консулы и другие высшие магистраты должны были осуществлять свои полномочия и вершить суд, руководствуясь доступными для обозрения всем гражданам и зафиксированными нормами. Это обстоятельство и должно было гарантировать равные права всем гражданам Рима. Следует отметить, что история последующего правления децемвиров полна неясностей, недомолвок и искажений. Для восстановления полной картины событий и уяснения их причин придется провести специальное детективное расследование, а это слишком большая и крупная работа для столь кратких очерков. Поэтому я лишь кратко изложу лишь наиболее распространенную версию развития событий, закрывая глаза на их противоречивость. После одобрения и выставления на всеобщее обозрение законов XII таблиц децемвиры должны были сложить свои полномочия, предварительно избрав новых консулов и возобновив деятельность остальных магистратов. Однако децемвиры не слишком торопились с передачей власти. Вместо этого в майские иды 450 года они явились на форум, и каждого из них теперь сопровождали по 12 ликторов с фасциями и топорами, т.е. отныне каждый из них стал располагать всей полнотой власти над жизнью граждан. Рассказывается о многочисленных притеснениях и казнях граждан децемвирами, причем страдали в основном почему-то одни плебеи, хотя в составе децемвиров и были представители их сословия. В государстве стало назревать недовольство деятельностью децемвиров, и чтобы выпустить пар они затеяли войны, кажется, против вольсков и сабинян и набрали для этого две армии. Когда же децемвиры продлили свои функции и на 449 год, возмущение вспыхнуло и в сенате. Партия умеренных во главе с Валериями и Горациями стала требовать немедленной отставки децемвиров, но Аппий Клавдий сумел взять в сенате верх, доказав, что законы нуждаются в дальнейшей доработке и еще не готовы. Об этих днях рассказываются две романтические истории, которые будто бы и положили конец власти децемвиров. Во-первых, близ одного из военных лагерей был обнаружен труп бывшего народного трибуна Луция Сикстия Дентата. Это был один из храбрейших граждан Рима, который участвовал в 120 сражениях и носил на своем теле 45 ран. Народная молва сразу же обвинила в его смерти децемвиров. Но окончательно судьбу децемвиров решила судьба одной девушки, Виргинии или Виргилии. Очень трогательная история, прямо разрывает сердце чувствительных читателей и читательниц.

Зимой 1921 года Михаил Зенкевич, который был участником первого Цеха поэтов, посетил Анну Андреевну Ахматову в Петрограде. Они беседовали в холодном помещении библиотеки Агрономического института, откуда ее собирались уволить за сокращением штатов. Ахматова: "Последние месяцы я жила среди смертей. Погиб Коля (Гумилёв), умер мой брат и, наконец, Блок! Не знаю, как я смогла всё это пережить!.." Зенкевич: "Говорят, вы хотите уехать за границу?" Ахматова: "Зачем? Что я там буду делать? Они там все сошли с ума и ничего не хотят понимать". Далее Ахматова говорила о Гумилёве: "Для меня это было так неожиданно. Вы ведь знаете, что он всегда был далёк от политики. Но он продолжал поддерживать связи со старыми товарищами по полку, и они могли втянуть его в какую-нибудь историю. А что могут делать бывшие гвардейские офицеры, как не составлять заговоры? Но довольно об этом..." Зенкевич: "Скажите, Анна Андреевна, ведь это выдумка о вашем будто романе с Блоком?" Ахматова: "Кто-то сочинил эту легенду. Я ведь почти не виделась с Блоком и только недавно узнала, что он любил мои стихи..." М.А. Зенкевич снова возвращается к интересующей его теме о взаимоотношениях Гумилёва и Ахматовой: "Простите, Анна Андреевна, нескромный вопрос. Но я уже слышал о начале вашего романа с Николаем Степановичем, и даже то, как он раз, будучи студентом Сорбонны, пытался отравиться из-за любви к вам, - значит, мне можно знать и конец. Кто первый из вас решил разойтись - вы или Николай?" Ахматова: "Нет, это сделала я. Когда он вернулся во время войны, я почувствовала, что мы чужие, и я объявила ему, что нам надо разойтись. Он сказал только - ты свободна, делай что хочешь, - но при этом страшно побледнел, так, что даже побелели губы. И мы разошлись..." Вот еще несколько зарисовок об Анне Андреевне. Анна Андреевна Ахматова вспоминала: "Коля (Гумилёв) говорил мне: ты не способна быть хозяйкой салона, потому что самого интересного гостя ты всегда уводишь в соседнюю комнату". На стихийных похоронах Пастернака, когда Рихтер, Юдина и Нейгауз, сменяя друг друга, играли на домашнем рояле, Ахматова сказала: "Какие прекрасные похороны..." В феврале 1933 года Мандельштам приехал в Ленинград. Состоялся вечер его стихов. Ахматова позвала к себе "на Мандельштама" Б. Бухштаба и Л. Гинзбург. Но как раз в эти дни их арестовали (потом скоро выпустили). Анна Андреевна сказала Мандельштамам: "Вот сыр, вот колбаса, а гостей - простите - посадили". В начале 60-х годов коллекционер М.С. Лесман посетил Ахматову. Вот что он увидел: "Её безразличие к быту не перестает удивлять меня. Много раз описанная обстановка комнаты - кресло, стул, железная кровать, которая, кажется, должна вот-вот упасть под тяжестью её тела, небольшой кованый сундучок (не там ли лежат её рукописи?), маленький столик... Не вижу у нее книг. Трудно назвать библиотекой полочку на стене с десятком томиков; а ведь через эту комнату ручьём течёт и русская и зарубежная литература: поэты посылают ей свои книги, друзья приносят всё заслуживающее внимания".

Наполеон сражается, вып. 5. Египет (окончание) Ворчалка № 464 от 23.03.2008 г. В предыдущих выпусках Ворчалок я поторопился рассказать о падении Директории, как-то упустив из виду, что Наполеон оставался еще в Каире по нашей хронологии. Придется исправить это упущение, поэтому я предлагаю вам, уважаемые читатели, вернуться в Африку, в Египет. Итак, 24 июля 1798 года армия Наполеона вошла в Каир, и он стал в спокойной обстановке обдумывать возможные пути завоевания Индии. Этим приятным делом он занимался целых тринадцать дней. А 7 августа Наполеон получил ужасную весть о том, что Нельсон обнаружил, наконец, французскую эскадру у Абукира и в сражении 1-2 августа полностью уничтожил ее. Адмирал Брюэс погиб в этом бою. У Наполеона больше не было флота и, таким образом, французская армия оказалась в ловушке. На людях он еще держался и даже ободрял своих соратников: "У нас больше нет флота. Нам остается только погибнуть или выйти отсюда великими, как древние!" Армия, конечно, уже не слишком верила в своего полководца, он сам тоже прекрасно понимал всю тяжесть их положения и, оставаясь в одиночестве, хватался за голову: "Брюэс, несчастный, что ты со мной сделал!" Об Индии теперь не могло быть и речи. Стоял вопрос о спасении армии, и решить эту задачу можно было только повторив обратный путь крестоносцев. На этом пути их ждала вся мощь Оттоманской империи, хоть и клонившейся к упадку, но все еще достаточно грозной. Некоторое время Наполеон грезил химерами о возможном походе на Индию, о вербовке армии на Востоке и победоносном возвращении через Константинополь в Европу, но действительность быстро отрезвила его. В армии зрело недовольство создавшимся положением, а в штабе даже составился заговор. Предполагалось схватить Наполеона, доставить его в Александрию и заставить вести переговоры с англичанами о мире. Заговорщики хотели ценой уступки Египта англичанам получить свободный пропуск домой. Заговор был раскрыт, но ситуация встревожила Наполеона, так как в бездействующей армии могли родиться и не такие планы. Он решил вначале прорываться на Дамаск через Палестину, а там уже принимать решение по ситуации. 10 февраля 1799 года армия Наполеона двинулась через Синайскую пустыню и 25 февраля достигла Газы. Здесь у французов особых проблем не было. 6 марта французы захватили Яффу, где они расстреляли две тысячи пленных. 17 марта французы оказались у стен старинной крепости Сен-Жан-д’Акр в 700 километрах от Каира. Крепость представлялась Наполеону легкой добычей, но именно здесь Наполеона ожидало очень большое разочарование. Первый штурм осажденные на удивление легко отбили, и французам пришлось перейти к регулярной осаде. Они рыли траншеи, придвигаясь к стенам крепости, и несли потери при каждой вылазке. Не меньшие потери несли французы и от болезней, а крепость держалась. Нельзя сказать, что французы все это время были совершенно отрезаны от родины. Нет, отдельным кораблям удавалось прорваться и доставить корреспонденцию и некоторое количество боеприпасов, но о регулярном снабжении армии не было и речи. Тем более не мог подниматься вопрос о присылке подкрепления – англичане не пропустили бы новую французскую армию в Египет. Да и не было у французов теперь достаточного количества кораблей для решения подобной задачи. Я уж не говорю о нежелании Директории оказывать какую-либо помощь Наполеону. Итак, французы несли огромные потери у стен крепости, но добил их коммодор Сидни Смит появившийся у Сен-Жан-д’Акра и перехвативший французский корабль с пушками. Этот успех позволил Смиту усилить крепость значительным количеством орудий, а на помощь осажденным придвинулось еще двадцать тысяч солдат. Наполеон понял, что в сложившихся обстоятельствах дальнейшая осада крепости стала не только бессмысленной, но и самоубийственной, и 20 мая он снял осаду. В Каир под палящими лучами солнца возвращалась разбитая армия, у которой уже не было надежд даже на успешное возвращение на родину, а не то, что на победу. Правда, на Св. Елене Наполеон продолжал хорохориться: "Песчинка остановила мою судьбу. Если бы Акр был взят, французская армия кинулась бы на Дамаск и Алеппо и в одно мгновение была бы на Евфрате. Шестьсот тысяч друзов-христиан присоединились бы к нам, и как знать, что бы из этого вышло? Я дошел бы до Константинополя, до Индии... я изменил бы лицо мира!" Но это была лишь попытка оправдать свои неудачи задним числом. В действительности, авантюрный поход в Египет окончился сокрушительным поражением. Это была первая крупная неудача Наполеона, про которую вскоре все забыли, ослепленные блеском его новых побед. Колокольчик судьбы уже предостерегающе прозвенел, однако его мало кто услышал. Тяготы обратного пути Бонапарт разделял вместе со своими солдатами. Почти все 700 километров он прошел пешком, отдав всех своих лошадей на нужды раненых и больных. Время от времени он навещал раненых и даже чумных больных, и ободрял всех. Это был очень тяжелый поход, но 15 июня французы вернулись в Каир. Турки попытались развить свой успех и высадили восемнадцатитысячный десант близ Абукира, но 25 июля Наполеон разгромил турок и сбросил остатки десанта в море. Это был последний успех французов в этой кампании. В Каире же Наполеон, наконец, смог получить достоверные известия о положении во Франции. Ситуация на родине складывалась просто катастрофическая: Рейнская армия была разбита, Итальянская армия – тоже, и его Италия была потеряна. В самой стране полыхали мятежи. Франция совершенно неожиданно оказалась на краю гибели. Большинство историков оправдывают бегство Наполеона из Египта, рассказывая нам о том, что полководец сделал тяжелый выбор и предпочел бросить свою армию, но спасти Францию. Можете верить этим историкам, уважаемые читатели, можете по-другому оценивать поступок Бонапарта. Я же буду просто излагать факты. 19 августа Наполеон тайно выехал из Каира в Александрию и велел контр-адмиралу Гантому подготовить два уцелевших фрегата, "Мьюрон" и "Каррер", к возвращению во Францию. 23 августа Наполеон подписал следующую декларацию: "Солдаты! Вести из Европы принуждают меня покинуть Египет. Я оставляю командование армией генералу Клеберу. Армия скоро будет иметь вести обо мне; я больше ничего не могу сказать. Тяжело мне покидать солдат, к которым я больше всего привязан, но мое отсутствие продлится недолго". Бонапарт явно лукавил, так как прекрасно осознавал, что больше никогда не вернется к этой армии. Уже в ночь на 24 августа он погрузился на "Мьюрон", и оба фрегата взяли курс на Францию. Теперь уже коммодор Сидни Смит пытался перехватить корабли французов, но переменчивые ветры Средиземноморья отнесли корабли с Наполеоном к таким глухим берегам Африки, у которых англичане даже и не думали их искать. Удача снова, как оказалось, сопутствовала кораблям Наполеона: течения, ветры или штили – все было на его стороне. 19 сентября корабли вошли в пролив между мысом Бон и Сицилией, где их сторожил английский крейсер. Но уже наступили сумерки, и англичане их не заметили, а французы прекрасно рассмотрели огни англичан. Когда же наступило утро, французов уже не было видно. Потом ветры развели эскадру англичан и французские фрегаты в разные стороны, позволив Наполеону прибыть в Аяччо. 7 октября с попутным ветром "Мьюрон" пошел на Тулон, но в сорока километрах от гавани их заметила, наконец, английская эскадра и пустилась в погоню. Дальнейший ход событий описал генерал Мармон, плывший вместе с Бонапартом: "Солнце заходило, и враг был против солнца. Мы видели врага ясно, а сами, в вечернем тумане, были ему почти невидимы. Он не мог судить о положении наших парусов. Только это нас и спасло. Минута была роковая. Гантом предложил Бонапарту вернуться на Корсику, но тот, после минутного раздумья, решил предаться судьбе, только изменив направление – на Сен-Рафаэль-Фрежюс. Англичане, думая, что два наших фрегата вышли из Тулона, погнались за нами в открытое море, в то время как мы шли прямо к берегу". Утром 9 октября Бонапарт высадился во Фрежюсе и в тот же вечер выехал в Париж.

Шли годы, Периандр старел, и наконец он понял, что вскоре не сможет уже управлять государством. На слабоумного Кипсела надежды у него не было, и Периандр отправил посланца на Керкиру за Ликофроном, чтобы передать тому власть. Ликофрон же не удостоил посланца даже ответом. Тогда Периандр вторично посылает за Ликофроном, теперь уже его сестру, с аналогичным заданием. Она пыталась объяснить Ликофрону опасности, которые грозят династии и всему ее достоянию, но ничего не добилась. Ликофрон заявил, что он не вернется домой, пока он там может увидеть убийцу своей матери. Получив такой ответ своего сына, Периандр согласился с этими доводами. Он послал третье посольство на Керкиру, которое передало Ликофрону, что Периандр готов сам жить на Керкире, а Ликофрон должен вернуться в Коринф и наследовать власть Периандра. Вроде бы все складывалось удачно: Периандр стал готовиться к переезду на Керкиру, а Ликофрон – к переезду в Коринф. Но тут об этих замыслах узнали жители острова. Они очень не хотели, чтобы Периандр приехал на Керкиру, и убили Ликофрона. Периандр решил отомстить жителям Керкиры за смерть своего сына. Он собрал 300 мальчиков из самых знатных семейств Керкиры и отправил их под охраной в Сарды к лидийскому царю Алиатту, чтобы тот оскопил их. По пути корабль остановился на Самосе, островитяне узнали, зачем мальчиков везут в Сарды, ужаснулись и подговорили детей, чтобы те искали убежище в храме Артемиды. После этого самосцы не позволили коринфянам насильно вытащить из святилища "умоляющих о защите" мальчиков. Тогда коринфяне не стали допускать еду в святилище Артемиды, но самосцы и тут нашли выход. Они устроили специальный праздник, который длился несколько дней. Каждый вечер они организовывали шествия и пляски возле святилища Артемиды, а юноши и девушки стали приносить на этот праздник лепешки с медом, которые отдавали детям керкирян. Коринфяне ничего не смогли с этим поделать, и через несколько дней они покинули Самос, провалив свое задание. Впрочем, возможно, что они не очень-то и старались. А самосцы через некоторое время вернули спасенных детей на Керкиру. Учрежденный же из-за керкирских мальчиков праздник жители Самоса стали с тех пор справлять ежегодно. На последние годы жизни Периандра приходится его посредничество в войне между Афинами и Митиленами из-за Сигея. Обе стороны покорились его приговору, по которому каждой стороне досталось то, чем она владела при обращении к Периандру. Таким образом, Сигей остался за Афинами, но война закончилась. После смерти Периандра власть досталась его племяннику, который только на несколько лет смог продлить династию, а потом лишился власти. Гробница Периандра опустела уже в древние времена, но на ней еще долго можно было прочитать следующие стихи: "В лоне приморской земли сокрыл Периандрово тело Отчий город Коринф, златом и мудростью горд". С именем Периандра связана и история с Арионом из Мефимны, который был величайшим кифаредом своего времени, и провел большую часть своей жизни в Коринфе. Утверждают, что именно Арион стал первым сочинять и исполнять дифирамбы, а также обучил хор в Коринфе для таких выступлений. В какой-то момент своей жизни Арион отправился в Италию, нажил там своим искусством большое состояние и решил опять вернуться в Коринф. Отправлялся он из Таранта, и нанял корабль мореходов из Коринфа, так как другим морякам он не доверял, но тут у него вышла промашка. Коринфские моряки хоть и знали Ариона как великого кифареда, но уж больно сильно их пленило его богатство, которое он вез с собой. Моряки сговорились выбросить Ариона в море, а самим завладеть его сокровищами и разделить их между собой. Арион по каким-то признакам догадался о готовящемся злодеянии и стал умолять моряков сохранить ему жизнь, обещая отдать им все свои сокровища. Смягчить моряков Ариону не удалось. Они лишь велели ему или заколоть себя, и тогда они похоронят его на суше, или броситься в море. Ариону удалось все же выторговать у моряков право пропеть свою последнюю песню, став в полном наряде певца на скамью гребцов. После этого Арион обещал лишить себя жизни. Моряки обрадовались такому легкому для себя исходу дела. Кроме того, им захотелось услышать песню в исполнении величайшего кифареда современности, и они собрались в середине корабля. Арион облачился в полный наряд певца, взял кифару и, стоя на корме, исполнил торжественную песню. [Здесь следует отметить, что он исполнял песню, которую требуется петь очень высоким голосом.] Окончив песнопение, он в полном наряде певца кинулся в море. Корабельщики поплыли дальше в Коринф, Арион же, по преданию, был подхвачен дельфином, который заслушался его пением, и доставлен на спине этого благородного животного к Тенару на южной оконечности Пелопоннеса. Там Арион выбрался на берег и в своем наряде певца отправился в Коринф. Ариону удалось благополучно добраться до Коринфа и опередить коварных моряков. Он рассказал местным властям, что с ним приключилось, но Периандр не поверил рассказу кифареда и велел пока содержать Ариона под стражей. Он также приказал присмотреть за моряками, когда те прибудут в Коринф. Когда корабль прибыл в Коринф, Периандр призвал моряков к себе, стал их расспрашивать об увиденном и между прочим спросил, что им известно об Арионе. Моряки ответили, что Арион благоденствует где-то в Италии, и что они видели его в Таранте. Тут появился Арион в том же самом одеянии, в каком он бросился в море. Пораженные моряки уже не могли отрицать своей вины, так как были полностью изобличены. А на Тенаре много лет показывали жертвенный дар Ариона – это была небольшая медная статуя, изображающая человека на дельфине. Следует добавить несколько слов о том, что уже древние авторы стали считать, что Периандров было два: один являлся мудрецом, а другой – тиранном. Так Аристотель считал, что мудрецом был Периандр из Коринфа, но Платон придерживался другой точки зрения. По-разному древние авторы пересказывали и оценивали различные эпизоды из жизни Периандра. Эфор (405-330 гг. до Р.Х.), например, совершенно иначе пересказывает эпизод с раздеванием коринфских женщин. Мол, после победы в Олимпии Периандру не хватало золота для возведения обещанной статуи. А во время одного из городских празднеств тиранн увидел богато разодетых и украшенных драгоценностями коринфских женщин. Перианр тогда велел своим охранникам обобрать и раздеть женщин, а полученную добычу он якобы отослал в Олимпию, чтобы завершить изготовление золотой статуи. Другие авторы также нагородили немало небылиц о Периандре. Так писали, что он спал со своей матерью, что он захватил власть путем государственного переворота, что он первым завел себе телохранителей, и прочие сказки. Как видите, уважаемые читатели, нам довольно много известно о Периандре, особенно в сравнении с несколькими предыдущими мудрецами (Хилон, Биант, Клеобул), но пока совершенно непонятно, почему его причисляли к одному из Семи Мудрецов. Да и в самой Древней Греции раздавались голоса, протестующие против этой высокой чести, оказываемой одному из тираннов прошлого. Давайте обратимся к сохранившимся фрагментам наследия Периандра и тогда увидим, что в мудрости он ничем не уступал уже рассмотренным ранее мудрецам. Периандр написал всего около 2000 стихов наставлений своим сыновьям и гражданам Коринфа. Он сказал: "Ничего не делай за деньги: пусть нажива печется о наживе". Периандр же говорил: "Кто хочет править спокойно, пусть охраняет себя не копьями, а общей любовью". На вопрос же, почему он остается тиранном, Периандр отвечал: "Потому что опасно и отречение, опасно и низложение". Сохранилось также одно из самых известных его высказываний: "В усердии – все". Вот еще несколько сохранившихся сентенций Периандра. Прекрасен покой, опасна опрометчивость, мерзостна корысть. Власть народная крепче тираннии. Наслаждение бренно – честь бессмертна. В счастье будь умерен, в несчастье - разумен. К друзьям и в несчастье будь неизменен. Сговора держись. Тайн не выдавай. Наказывай не только за проступок, но и за намерение. Из сохранившихся фрагментов наследия Периандра совсем непонятно, почему его считали жестоким тиранном. Пожалуй, только последнее его высказывание можно с натяжкой отнести к наставлению другим тираннам.

Вскоре, в 1491 году, женился и дядюшка молодого герцога. Вначале он было выбрал дочь герцога Феррары Изабеллу д’Эсте, но та уже была помолвлена с Франческо Гонзага, наследником маркиза Мантуи, и тогда Людовико посватался к ее младшей сестре, шестнадцатилетней Беатриче. Краткого описания заслуживает путешествие Беатриче из Феррары в Милан на барке, называемой буцентавром, на манер венецианских буцентавров. Эти барки предназначались, в основном, для торжественных церемоний и развлечений, причем, в теплое время года. Беатриче же со свитой выехала из Феррары в декабре 1490 года, когда на улицах ее города лежал снег почти метровой толщины (три фута). Путешествие проходило по реке По и системе каналов, было холодно, а маленькие каюты не отапливались. Барка плыла пять дней, и в какой-то момент пропало судно с поварами и провизией, так что сутки прекрасным дамам было нечего есть. Закутанная в меха, замерзшая и голодная Беатриче тихо скулила: "Я хочу умереть!" Но когда буцентавр причаливал в Павии, Беатриче с дамами появилась на палубе во всем блеске своей красоты: безупречная прическа, великолепные наряды и сияющие улыбки. В январе 1491 года она со свитой прибыла в Милан, но ей было суждено лишь шесть лет счастливой жизни. Лодовико так любил свою жену, что даже устроил регулярное почтовое сообщение между Миланом и Мантуей, чтобы Беатриче могла обмениваться посланиями и подарками со своей сестрой Изабеллой. Мантуя была бедным государством, и Изабелла часто с завистью вспоминала свою более удачливую младшую сестру. Историки часто задаются вопросом, а как бы пошли судьбы Италии, если бы Лодовико Сфорца женился не на хохотушке Беатриче, а на Изабелле с ее железным характером? Сохранилась довольно любопытная переписка того времени. Вот Лодовико пишет своей свояченице Изабелле: "Нашим удовольствиям буквально нет конца. Я не смог бы рассказать вам и об одной тысячной доле проказ, в которых принимают участие герцогиня Милана и моя жена. В деревне они участвуют в скачках и галопом носятся за придворными дамами, стараясь выбить их из седла. А сейчас, когда мы вернулись в Милан, они изобретают новый вид развлечений. Вчера в дождливую погоду, надев плащи и повязав голову полотном, вышли на улицу вместе с пятью или шестью другими дамами и отправились покупать провизию. Но так как женщинам здесь не принято повязывать голову, то простолюдинки начали над ними смеяться и делать грубые замечания, отчего жена моя вспыхнула и ответила им в таком же тоне. Дело зашло так далеко, что чуть не закончилось потасовкой. В конце концов, они явились домой, забрызганные грязью с ног до головы. То еще зрелище!" Как просты были нравы государственной верхушки в то время! Подобные письма больше говорят об эпохе, чем многие научные труды. В другом письме Изабелле Лодовико пишет, что пока он был в Павии, его жена и Изабелла Арагон ездили на денек в Чертозу. Вечером Лодовико выехал их встречать и к своему удивлению увидел их в турецких костюмах: "Маскарад этот затеяла моя жена, всю одежду она сшила за одну ночь! Когда они уселись вчера за работу, герцогиня не могла скрыть удивления, увидев мою жену, энергично работающую иголкой. Ну, прямо как какая-нибудь старушка. И жена сказала ей:"Что бы я ни делала, я делаю это с полной отдачей, и не важно какая цель при этом стоит – развлечение или что-то серьезное. Работа должна быть выполнена хорошо". Вот вам и хохотушка! Когда Беатриче не было еще и двадцати лет, ей пришлось представлять мужа в венецианской сеньории. Она отправилась туда вместе с матерью, герцогиней Феррары, и большой делегацией. В Венеции Беатриче спокойно и уверенно обратилась с краткой представительской речью к Большому Совету, что непросто давалось и многим зрелым мужчинам. После недели различных празднеств и увеселений Беатриче с матерью еще раз посетили Большой Совет во дворце дожей, а затем послала мужу письмо с описанием событий и своей деятельности. О приеме в Большом Совете она писала: "В центре зала мы увидели принца (дожа?). Он спустился из своих комнат, чтобы приветствовать нас, и препроводил к возвышению, где все мы сели в обычном порядке, и началось тайное голосование: нужно было выбрать два комитета. Когда с этим было покончено, матушка поблагодарила принца за оказанные нам почести и ушла. Когда она закончила говорить, я сделала то же самое. Затем, следуя инструкциям, которые ты мне дал в письме, сказала, что с дочерним смирениям подчинюсь всем приказам дожа". Любопытны и заметки Беатриче об ее прогулках по Венеции: "Мы высадились на Риальто и отправились пешком по улицам, которые называются "merceria", где увидели магазины, торгующие специями, шелками и другими товарами. Всего много, качество отличное, и все содержится в отличном порядке. Товары разнообразные. Мы постоянно останавливались, чтобы посмотреть то на одно, то на другое, и даже расстроились, когда подошли в пьяцце Сан-Марко. Здесь с лоджии, напротив церкви, зазвучали наши трубы..." Юной Беатриче все же были не чужды и тщеславие, и гордость за богатство своего мужа: "Когда мы шли из одного магазина в другой, все поворачивались, чтобы посмотреть на драгоценные камни, нашитые на мою бархатную шляпу, и на жилет с вышитыми на нем башнями Генуи, а особенно – на большой бриллиант на моей груди. И я слышала, как люди говорили один другому:"Вон идет жена сеньора Лодовико. Посмотрите, какие красивые у нее драгоценности! Что за чудные рубины и бриллианты!" Но все же характер часто брал свое, и Беатриче однажды стала передразнивать почтенного епископа Комо, который, устав от пеших прогулок по Венеции, пожаловался своему спутнику: "У меня ноги отваливаются!" За не слишком продолжительные годы совместной жизни Беатриче родила своему мужу двух сыновей, и в Милане стало крепнуть убеждение – "иль Моро" скоро уберет своего неправящего племянника и захватит власть. Эта ситуация беспокоила и Неаполитанское королевство, которое стремилось защитить интересы Изабеллы Арагон [и свои собственные]. Неаполь собирался объявить войну Милану, вернее, не Милану, а Лодовико Сфорца от лица герцога и его неаполитанской жены. В сложившейся ситуации Милан оказался окруженным врагами. Тут Лодовико и совершил роковую ошибку, которая первоначально казалась блестящим ходом: он предложил французам ввести войска в Италию и заявить старые свои права на Неаполитанскую корону. Возможно, он надеялся, что французы не придут, или удастся использовать их силу в своих целях. Но французы пришли, и события стали развиваться совсем не по сценарию иль Моро. Впрочем, не сразу. Французы пришли вместе со своим королем Карлом VIII, перевалив в августе 1494 года Альпы, а 22 октября того же года внезапно умирает молодой герцог Джан-Галеаццо. Почти все современники были уверены, что его отравил родной дядюшка, хотя самого Лодовико в момент смерти герцога в Милане и не было. Лодовико срочно прибыл в Милан, заявил о своей лояльности малолетнему сыну герцога и приготовился опять исполнять функции регента.

Сверчок Пушкин А.С. Пушкин вступил в "Арзамас" уже в последний период деятельности сего общества, когда протоколы из соображений безопасности уже не велись, настолько крамольные речи там звучали, и подробности его принятия в члены Общества нам неизвестны, за исключением данной ему при вступлении клички: Сверчок . Известно также, что выступления в "Арзамасе" Николая Тургенева вдохновили А.С. к написанию оды "Вольность". Служба Вяземского В самый разгар политических, а также и литературных, страстей в Обществе во второй половине 1817 года начался массовый разъезд арзамасцев из столицы. Но первым покинул круг друзей Вяземский. На заседании от 27 августа А. Тургенев прочел указ о назначении Вяземского на службу в Варшаву. Через пять недель Эолова Арфа на заседании провозгласил: "Сегодня получил от Асмодея "Прощание с халатом"."Просим прожурчать послание", - воскликнули их превосходительства... Восхищенные слушали их превосходительства мелодичное журчание Эоловой Арфы. Кому из них не был дорог уютный домашний халат, неизменный спутник задумчивости и вдохновения? Кто не сиживал в его объятиях у камелька? Кто не проводил в его обществе долгие зимние вечера? Счастливец Асмодей! Какая редкая удача выпала на его волю! Напасть на такой сюжет! Так искусно живописать предмет, достойный во всех отношениях! В отличном расположении духа разошлись их превосходительства Гении Арзамаса по домам. Облачаясь вечером в халаты, они с нежностью вспоминали строки Асмодеева послания". Гуси разлетаются И начали разлетаться арзамасские гуси в разные концы: Чу - в Константинополь, Очарованный Челн - в Вашингтон, Рейн - в Киев, Асмодей - в Варшаву, Кассандра - в Лондон. И вот уже Жуковский сочиняет прощальное послание: "Братья-друзья арзамасцы! Вы протокола послушать, Верно надеялись. Нет протокола! О чем протоколить? Все позабыл я, что было в прошедшем у нас заседаньи! Все! да и нечего помнить! С тех пор, как за ум мы взялися, Ум от нас отступился! Мы перестали смеяться - Смех заступила зевота, чума окаянной Беседы! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Мы написали законы; Зегельман их переплел и слупил с нас Восемь рублей и сорок копеек - и все тут. Законы Спят в своем переплете, как мощи в окованной раме! Между тем Рейн усатый, нас взбаламутив, дал тягу В Киев и там в Днепре утопил любовь к Арзамасу! Я, Светлана, в графах таблиц, как в тенетах, Скорчась сижу: Асмодей, распростившись с халатом свободы, Лезет в польское платье, поет мазурку и учит Польскую азбуку; Резвый Кот всех умнее; мурлычет Нежно люблю и просится в церковь к налою; Кассандра, Сочным бивстексом пленяся, коляску ставит на сани, Скачет от русских метелей к британским туманам, и гонит Челн Очарованный к квакерам за море; Чу в Цареграде Стал не Чу, а чума, и молчит; Ахилл по привычке Рыщет и места нигде не согреет; Сверчок, закопавшись В щелку проказы, оттуда кричит к нам в стихах: я ленюся. Арфа, всегда неизменная Арфа, молча жиреет!" Унылая картина! Да и сам Жуковский стал преподавать русский язык великой княгине Александре Федоровне, а под "тенетами" он подразумевает грамматические таблицы. "Только один Вот-я-вас усердствует славе: к бессмертью Скачет он на рысях: припряг в свою таратайку Брата Кабуду к Пегасу, и сей осел вот-я-васов Скачет, свернувшись кольцом, как будто в Опасном соседе! Вслед за Кабудом, друзья! Перестанем лениться! быть худу! Быть бычку на веревочке! быть Арзамасу Беседой!" Здесь Жуковский явно польстил Василию Львовичу, ведь его недавняя сказка "Кабуд-путешественник" на восточные сюжеты значительно уступала знаменитому "Опасному соседу". Это послание Жуковский зачитал на последнем заседании "Арзамаса", которое состоялось 7 апреля 1817 года и было посвящено отъезду Блудова в Лондон. На этом историю "Арзамаса" можно бы было посчитать и законченной, но я позволю себе продолжить ее еще несколькими примыкающими сюжетами. Вяземский об "Арзамасе" Оценивая роль "Арзамаса", П.А. Вяземский позднее писал: "Мы уже были арзамасцами между собою, когда "Арзамаса" еще не было. Арзамасское общество служило только оболочкой нашего нравственного братства. Шуточные обряды его, торжественные заседания - все это лежало на втором плане. Не излишне будет сказать, что с приращением общества, как бывает это со всеми подобными обществами, общая связь, растягиваясь, могла частью и ослабнуть: под конец могли в общем итоге оказаться и арзамасцы пришлые и полуарзамасцы. Но ядро, но сердцевина его сохраняла всегда свою первоначальную свежесть свою коренную, сочную, плодотворную силу". А. Пушкин и А. Тургенев В 1827 году Александр Тургенев вспоминал, что Николай Иванович Тургенев лет десять назад упрекал молодого Пушкина за его эпиграммы противу правительства. Он говорил, что нельзя брать ни за что жалованье и ругать того, кто дает его. Пушкин вспыхнул и вызвал Н.И. на дуэль, но до поединка дело не дошло: Пушкин одумался и прислал письмо, в котором просил извинить его горячность. О 2-й речи Орлова Считается, что Михаил Орлов произнес в "Арзамасе" две речи, но в протоколах сохранились сведения только о первой из них. О второй же речи упоминает в своих мемуарах Вигель: "...он (Орлов) находил необходимым и умножить число его (т.е. "Арзамаса") членов; сверх того, предлагал каждому отсутствующему члену предоставить право в месте пребывания его учреждать небольшие общества, которые бы находились в зависимости и под руководством главного". Эти предложения Орлова не были приняты. В Черной Грязи 13 октября 1818 года Николай Тургенев написал в Париж брату Сергею: "...сравнивая недавно наш век с веком Екатерины, мы нашли, что тогда было более умных и истинно смелых людей, чем теперь. Беда, как мы в просвещении пойдем назад. По крайней мере, идти недалеко."Мы на первой станции образованности", - сказал я недавно молодому Пушкину. "Да, - отвечал он, - мы в Черной Грязи". Черная Грязь была тогда первой станцией на почтовом тракте Москва - Петербург.