Yorik

От такої

Жестокость репрессий и безнаказанная жажда обогащения доходили до того, что в проскрипции заносились даже ближайшие родственники триумвиров, такие как Луций Эмилий Павел, брат Лепида, и Луций Юлий Цезарь, родной дядя Антония. Они, правда, уцелели во время репрессий, так как Луция Цезаря защитила своим телом Юлия, мать Антония, а Эмилия Павла укрыли и помогли бежать в Милеет знавшие его центурионы. Но не всем так везло, например, опекун Октавиана Гай Тораний был убит. По настоянию Антония одним из первых в списки был внесен Цицерон, которого во время бегства из Рима 7 декабря 43 года убили центурионы Геренний и Попирий Ленат. Убийцы доставили голову и правую руку Цицерона Антонию и получили от него обещанную награду в шестикратном размере. Многие считают, что наибольшую жестокость во время проскрипций проявил Октавиан, самый младший по возрасту из триумвиров. Даже остановив проскрипции, он заявил в сенате, что оставляет за собой право возобновить проскрипции в любой момент. Мол, пусть сенаторы знают свое место. Я не буду описывать все ужасы, творившиеся во время проскрипций, скажу лишь, что всего за время действия проскрипций в Риме и Италии погибло более 2000 всадников, а число погибших сенаторов по различным источникам колеблется от 200 до 500 человек. По настоянию Октавиана на месте сожжения тела Цезаря предполагалось возвести храм Цезарю, а затем обожествить его. 1 января 42 года до Р.Х. триумвиры и народ Рима торжественно поклялись сохранить все, что сделал Цезарь. День рождения Цезаря объявлялся праздничным днем, а день его убийства – несчастливым. Враги триумвиров тоже не дремали. Секст Помпей, контролируя Сицилию, выдвинул свой флот к берегам Италии и разослал по всем городам известие о том, что кто спасет проскрибированного, тот получит от него вдовое больше, чем обещано триумвирами, а сами проскрибированные всегда найдут у него защиту, кров и помощь. Но главную угрозу для триумвиров представляла большая армия, собранная на Востоке М. Брутом и Кассием. С ней надо было триумвирам расправиться в первую очередь, и Антоний с Октавианом двинули свои легионы в Иллирию и Македонию. Столкновение противников произошло в середине октября 42 года близ Филипп, когда солдаты Марка Брута атаковали не подготовленные к сражению легионы Антония, обратили их в бегство и даже захватили лагерь Антония. Воодушевленные таким успехом солдаты Брута атаковали построившиеся к бою легионы Октавиана и рассеяли их. Казалось бы, полная победа республиканцев!? Но во время этих успехов Брута нескольким когортам Антония удалось неожиданно захватить лагерь Кассия. Последний, думая, что дело республиканцев проиграно и их войска разбиты, покончил жизнь самоубийством. Так республиканцы лишись одного из крупнейших своих вождей. Второе сражение между войсками триумвиров и республиканцами состоялось 23 октября, и на этот раз легионы Октавиана опрокинули и обратили в бегство легионы Брута, который предпочел пленению самоубийство. С пленными Антоний и Октавиан обошлись довольно милостиво, позволив им влиться в состав своих армий; триумвиры ограничились тем, что казнили захваченных в плен своих врагов – личных и государственных. Здесь же, при Филиппах. Антоний и Октавиан неофициально договорились о разделе государства на две части и о постепенном уничтожении влияния Лепида. То есть уже в 42 году два триумвира спланировали уничтожение триумвирата, но произошло это несколько позже, а пока посмотрим, что же делал в это время Лепид? В декабре 43 года Лепид отпраздновал триумф за свои победы в Испании, но уже через год он лишился этой провинции – ведь Октавиан и Антоний разделили государство на Запад [Октавиану] и Восток [Антонию]. Что же осталось Лепиду? Ему выделили Африку, но без Египта, разумеется. Но и этой провинцией Лепид управлял из Рима через своих легатов. В 40 году Октавиан передал Лепиду шесть легионов, с которыми тот отправился в Африку, а в 36 году Лепид со своими легионами высадился в Сицилии, чтобы вместе с войсками Октавиана сокрушить, наконец, Секста Помпея. Лепид надеялся в этой войне укрепить свою репутацию, ведь в 37 году триумвиры продлили еще на пять лет соглашение о триумвирате. Лепиду удалось разгромить войска Секста Помпея и захватить большую часть острова. Несмотря на возражения Агриппы, полководца Октавиана, Лепид принял капитуляцию Мессины [Агриппа требовал дождаться приезда Октавиана] и включил легионы С.Помпея в состав своей армии. Но могущество Лепида оказалось эфемерным и очень кратким. Прибывший Октавиан очень быстро переманил на свою сторону не только легионы С.Помпея, но и всю армию Лепида. Затем Октавиан без всякого согласования с Антонием лишил Лепида власти триумвира, но сохранил ему жизнь, имущество и должность верховного понтифика. До конца своих дней Лепид жил в Цирцеях под строгим надзором. Но и там Лепид пережил страшное унижение, когда в 30 году Октавиан (уже Август) обвинил сына Лепида, Марка, в заговоре против государства, а жену Лепида Юнию – в соучастии. Пришлось Лепиду униженно просить Августа о снисхождении хотя бы к Юнии, а о Марке он даже не посмел заикнуться. Таким образом, триумвират фактически прекратил свое существование в 36 году, но до битвы при Акции Октавиан и Антоний продолжали называть себя триумвирами. Как же складывались их отношения? Еще в 40 году дело могло дойти до прямого столкновения между ними. Дело в том, что брат Марка Антония, Луций, и жена Марка Антония, Фульвия, развязали войну против Октавиана. Пока Марк Антоний пытался вырваться из объятий Клеопатры, Октавиан разбил войска противников, Луций Антоний бежал в Испанию, а вскоре умерла и Фульвия. Это облегчило примирение между триумвирами, а для скрепления союза Октавиан выдал свою сестру Октавию за Марка Антония. Тогда же в Брундизии был подтвержден раздел мира между триумвирами: Запад – Октавиану, Восток – Марку Антонию, Африка – Лепиду. Вот почему в 40 году Лепид был вынужден покинуть Рим и отправиться в Африку. Пока Антоний наслаждался жизнью на Востоке, Октавиан собирал силы и устранял конкурентов – Секста Помпея и Лепида. Затем началась политическая борьба с Антонием и набирание очков Октавианом. Он проводил в Риме различные популистские меры, одновременно разжигая в народе недовольство Антонием, используя промахи последнего, такие, как, например, передачу под власть Клеопатры и ее детей части римских владений на Востоке. В 32 году истекал срок полномочий триумвиров, и Марк Антоний предложил сложить с себя полномочия триумвира, если Октавиан сделает то же самое. Через своих трибунов Октавиан заблокировал это предложение, а затем объявил войну египетской царице Клеопатре, захватившей часть римских владений. Объявлять войну Антонию он не решился – ведь тогда это была бы гражданская война, крайне непопулярная в государстве. 1 января официально прекратились полномочия триумвиров, а 2 сентября 31 года до Р.Х. в битве при Акции Октавианом был разбит флот Марка Антония и Клеопатры. На этом можно было бы и закончить разговор о триумвиратах, но завершить этот очерк я хочу тем, с чего, возможно, стоило его начать, а именно, с обзора разного вида триумвиратов (triumviri) или тресвиров (tresviri – союз трех мужей) в Древнем Риме. Тресвиры Да, в Риме существовало большое количество различных триумвиратов, ординарных или чрезвычайных магистратур, для решения различных задач. Слово "tresviri" было так же обычно для слуха древнего римлянина, как для советского человека слова "комитет", "совет" или "милиционер". Я перечислю только наиболее существенные из существовавших в Риме магистратур, называвшихся "tresviri". 1. Магистратуры, которые создавались для основания колоний и раздачи земель, обычно государственных, назывались Tiumviri agris dandies. (Triumviri coloniae deducendae). В отличие от греков, римляне выводили свои колонии в уже населенные места или города, часто это делалось для наделения землей ветеранов военной службы. Легко видеть, что это были чрезвычайные магистратуры. 2. В отличие от них, tresviri capitalis (по делам преступлений и правонарушений) были ординарными магистратурами, но сравнительно низкого ранга. Они избирались в трибутных комициях с 289 года до Р.Х. в соответствии с принятым тогда законом Папирия и пришли на смену ночным триумвирам (triumviri nocturni), которые исполняли некоторые полицейские функции и следили за ночным порядком в Риме. Tr. capitalis выполняли многочисленные функции: они выполняли все функции ночных тресвиров; они приводили в исполнение казни в тюрьмах; наблюдали за тюрьмами; расследовали преступления и арестовывали подозрительных лиц. Эти тресвиры могли судить и назначать телесные наказания рабам и иностранцам, но иностранцев это касалось только в случае очевидности их проступков. Тресвиры не могли судить римских граждан, но могли их задерживать по подозрению в совершении преступлений и производить предварительное следствие. В общем, эти тресвиры следили за безопасностью в Риме, в том числе и за безопасностью от пожаров. 3. Tresviri epulonis (epulo – устроитель пира) - это жреческая коллегия, которая ведала пиршествами во время праздников и общественных игр. Позднее ее состав стал расширяться и дошел до 10 человек. 4. Tresviri locoram publicoram persequendoram создавались для расследования случаев незаконного присвоения государственных или общинных земель. 5. Tresviri mensarii – тресвиры по делам государственного казначейства следили за соблюдением как мер веса благородных металлов и драгоценных камней, так и вообще всех мер в государстве – веса, длины, объема и т.д. 6. Tresviri monetalis (у них было еще насколько различных названий) заботились о чеканке монет и осуществляли их пробу. Это облегчалось тем, что золотые и серебряные монеты в Республике (да и в Империи тоже) чеканились только в Риме. В провинциях чеканилась только медная (бронзовая) монета. В их ведении находилось также качество монет, находящихся в обращении. 7. Для розыска похищенной храмовой собственности и возвращения ее богам (жрецам) существовали tresviri sacris conquirendis donisque persignandis. 8. Напомню, что экстраординарная магистратура, о которой в основном и рассказывалось в данном очерке, называлась Tresviri republicae constituindae – "коллегия трех для упорядочения республиканского строя". Эта-то коллегия его и похоронила.

Из сохранившихся фрагментов Эпихарма следует также, что он был хорошо знаком еще с учениями Гераклита (541-475 гг. до Р.Х.) и Ксенофана (570-478 гг. до Р.Х.). Платон (428-348 гг. до Р.Х.), например, прямо называет Эпихарма приверженцем Гераклита, но мы можем лишь увидеть в сохранившихся фрагментах насмешку над учением Гераклита и доведение его до абсурда. Ямвлих, как мы помним, считал Эпихарма учеником пифагорейцев. Мне же кажется, что Эпихарм не примыкал ни к каким из уже существовавших школ, но просто был хорошо знаком с учениями всех названных философов. Знакомство Эпихарма с учениями упомянутых выше философов хорошо иллюстрируют два сохранившихся фрагмента одной из его комедий. Вот первый из них: А: "Но, право, боги всегда были, и никогда не было времени, когда их не было, явления же здесь совершаются всегда одинаково и теми же самыми силами". В: "Однако, говорят, что Хаос возник раньше всех богов". А: "Каким образом это [возможно]? По крайней мере, то, что возникает первым, не может возникнуть из чего-нибудь другого". В: "Следовательно, вообще ничто не возникло первым?" А: "Конечно, нет, и [равным образом] не вторым, по крайней мере, ничто из того, о чем мы здесь так говорим, но [все] это всегда существовало [неизменно]". К этому фрагменту, несомненно, примыкает второй фрагмент: А: "Если (взять) по желанию число нечетное или четное и прибавить (к нему) или отнять (от него счетный) камешек, то останется ли число тем же самым? Как думаешь ты, в самом деле?" В: "По крайней мере, по моему мнению, нет". А: "Далее, если к длине в локоть прибавить другую величину или от нее отрезать (часть), останется ли после того прежняя мера?" В: "Понятно, нет". А: "Теперь с той же точки зрения посмотри и на людей. Один растет, другой же худеет, в изменении же находятся все люди во всякое время. А то, что по своей природа изменяется и никогда не пребывает в том же самом положении, то, должно быть, будет уже чем-то отличным от переменившегося. Точно так же ты и я были вчера другими, чем сегодня, и в будущем будем опять иными, и никогда мы не бываем теми же самыми, согласно тому же самому закону". Мы знаем, что учение о неизменности всего сущего излагал Ксенофан (первый фрагмент); учение об изменчивости всего принадлежит Гераклиту (второй фрагмент); а учение о четном и нечетном являлось одним из краеугольных в учении пифагорейцев. Так что для слушателей комедии намеки на всех упомянутых философов были достаточно прозрачными. Эпихарм добивался комического эффекта, доводя положения этих философских учений в своих комедиях до крайности, до абсурда. Это подтверждает и свидетельство Плутарха, который говорил, что в комедиях Эпихарма "...взявший раньше взаймы теперь [уже] не должен, так как он стал другим. Приглашенный вчера на обед, приходит сегодня непрошенным, так как он [уже] - другое [лицо]... И он [Эпихарм] представил в комедии [осмеял] это, [выведя] требующего возвращения долга [кредитора] и должника, доказывающего, что он - не то самое лицо вследствие того, что [в нем] кое-что прибавилось и кое-что убавилось. Когда же требовавший [возвращения денег] побил его и был привлечен к суду, то в свою очередь и он говорил, что побил один, обвиняется же другой". Таким способом Эпихарм доводил до абсурда гераклитовские положения о всеобщей изменчивости. Вероятно подобным же образом Эпихарм осмеивал и приверженцев учения о неизменности всего сущего, но, к сожалению, подтверждающих это фрагментов до нас не дошло. Многие ученые считают, что Эпихарму удалось создать свое учение, в котором с помощью дуализма пифагорейцев он примирил и объединил лучшее из противоположных учений Гераклита и Ксенофана. Соединяя столь противоположные и вроде бы непримиримые учения, Эпихарму пришлось, возможно, впервые в истории, воспользоваться основными положениями диалектического метода, который он, вероятно, сам же и создал. Возможно, примирение этих противоположных учений следует усмотреть в третьем из больших сохранившихся фрагментов Эпихарма, где на конкретных примерах проводится различие между реальными вещами и абстрактными понятиями: А: "Не есть ли игра на флейте некая вещь?" В: "Конечно". А: "Не есть ли также человек некая вещь?" В: "Разумеется". А: "Итак, человек [тоже] есть игра на флейте?" В: "Никоим образом". А: "Так рассмотрим же, что такое есть флейтист? Что такое он, по твоему мнению? Человек? Не правда ли?" В: "Конечно". А: "Не так же ли обстоит дело и с благом? Как ты думаешь? Благо есть вещь в себе. Каждый же, научившийся ему и знающий [его], уже становится хорошим. Совершенно так же, как флейтистом называется научившийся игре на флейте, или танцором [научившийся] танцевать, или веночником [научившийся] плести венки, и равным образом все, что угодно, из [вещей] такого рода. [Так во всем] сам [человек] не есть искусство, но, действительно, он является знающим искусство". Во всех приведенных фрагментах нас восхищает ясность и доступность Эпихарма в изложении сложнейших понятий различных философских учений, как, например, только что приведенное объяснение различия между абстрактным и конкретным. В истории философии существует мнение, что великий Платон пошел по пути, проложенному Эпихармом. Оно было высказано Диогеном Лаэртским и основывается на сочинении философа Алкима, ученика Стилпона (490-370 до Р.Х.), которое называлось "Против Аминты", а Аминта был учеником Платона. В своем сочинении Алким показывал, что учение Платона об "идеях" во многих чертах заимствовано именно у Эпихарма. Следует заметить, что приведенные выше обширные фрагменты Эпихарма дошли до нас благодаря этому сочинению Алкима. Диоген Лаэртский так излагает доводы Алкима: "Много также пользы извлек [Платон] и от автора комедий Эпихарма, у которого он заимствовал весьма много, [внеся эти заимствования в свои сочинения] в измененном виде, как сообщает Алким в своих четырех книгах против Аминты. В первой из них он говорит следующее:"Кажется также, что Платон заимствовал многое из сочинений Эпихарма. Но это следует рассмотреть. Платон говорит, что чувственный [мир] есть то, что никогда не пребывает [неизменным] ни по качеству, ни по количеству, но постоянно течет и изменяется. Каким образом получить число из чувственных вещей, которые не равны, не суть нечто [устойчивое] и не обладают [определенными] количеством и качеством, но по природе своей таковы, что они всегда бывают, но никогда не существуют? Умопостигаемый же [мир] - то, из чего ничто не уходит и [к чему ничего] не приходит. Природе вечного подобает быть всегда подобной [себе] и той же самой. Однако, и Эпихарм о чувственном и умопостигаемом [мирах] сказал ясно…" Далее Диоген Лаэртский приводит уже цитированные фрагменты Эпихарма. Но по дошедшим фрагментам самого Эпихарма восстановить его учение очень сложно, поэтому некоторые ученые используют для этого и псевдо-эпихармовские сочинения, которые стали появляться уже вскоре после смерти великого философа и комедиографа. Они полагают, что эти ранние сочинения написаны в духе мировоззрения самого Эпихарма, но к таким попыткам следует относиться достаточно критически.

Для скрепления их союза Ле Тестю подарил Дрейку золотую саблю, которая по его словам принадлежала еще французскому королю Генриху II (1519-1559). Так ли это было, или не так, сказать трудно, но сабля Дрейку очень понравилась. Корабль Ле Тестю был значительно крупнее кораблей Дрейка, а его экипаж состоял из 70 человек. Это было значительно больше, чем в отряде Дрейка, поэтому Дрейк настоял на следующих условиях англо-французского партнерства в предстоящей операции: в нападении на испанцев будут участвовать по 20 человек с каждой стороны, а захваченную добычу разделят поровну между союзниками. Пять дней шла подготовка к атаке на испанские караваны, а затем союзники на трех судах отплыли к Рио Франциско в 20 милях от Номбре-де-Диос. Дрейк решил, что англичане выделят для экспедиции захваченный испанский корабль и одну пинассу, а французы предоставили большой бот со своего судна. Кроме того, Дрейк взял с собой 15 англичан и 5 маронов – он не хотел давать французам слишком большое численное преимущество в остававшейся части отряда. Дрейк также не без оснований считал, что мароны идеально подходили для проведения разведывательных операций. Высадившись на берег, Дрейк сразу же отправил маронов в разведку и вскоре получил интересующую его информацию: по направлению к Номбре-де-Диос двигаются три испанских каравана с сокровищами. Только серебра там было около 25 тонн, а также большое количество золота и драгоценных камней. Отряд Дрейка был не в состоянии унести все эти сокровища! Операция по захвату испанских сокровищ прошла успешно, и этому немало способствовало то, что все три каравана двигались один за другим. Их охраняли 45 испанских солдат. Союзники рассредоточились и одновременно напали на голову первого и хвост третьего караванов. При первых звуках выстрелов все груженые сокровищами мулы улеглись на землю, а не ожидавшие нападения испанцы быстро сдались. Англичане и французы взяли с собой столько золота и драгоценных камней, сколько смогли унести, а все серебро и остаток золота и драгоценных камней Дрейк велел закопать в землю, причем было сделано несколько тайников. Вскоре отряду пришлось уносить ноги, потому что к ним приближался сильный отряд испанцев, которым руководил Диего Кальдерон, алькальд Номбре-де-Диос. Все было бы просто отлично, если бы в перестрелке с испанцами капитан Ле Тестю не был серьезно ранен. Он просил его оставить, но два француза вызвались нести его на импровизированных носилках к месту высадки. Естественно, что эта маленькая группа отстала от основного отряда. Кроме того, от отряда отстал еще один перепившийся француз. Отряд Диего Кальдерона не смог помешать нападению на караван, но испанцы захватили Ле Тестю и его спутников и казнили капитана, но одному из несших его матросов удалось сбежать. Также был захвачен в плен и пьяный француз. После угрозы пыток француз указал место, в котором Дрейк зарыл захваченные сокровища, но, к счастью для Дрейка, француз знал не про все тайники. Часть испанского отряда вернулась в Номбре-де-Диос с откопанными сокровищами, а остальные продолжали преследовать Дрейка. Одновременно с этим испанские военные корабли начали патрулирование побережья Панамы, чтобы не дать Дрейку возможности погрузиться на корабли и вернуться в Англию. К Рио Франциско Дрейк вышел 4 апреля, но их кораблей там не оказалось, а вместо этого он увидел отряд испанских пинасс, стороживших выход в море. Ушли его корабли от испанцев или были захвачены врагами, Дрейк не знал, но он решил попытаться прорваться к своим кораблям, как если бы они просто отошли в открытое море. Дрейк велел построить плот, на котором ночью вместе с несколькими спутниками проскочил мимо испанцев. Утром Дреку удалось найти две своих пинассы. Их экипажи были расстроены тем, как мало людей уцелело после экспедиции, но Дрейк их успокоил, сказав, что их потери очень незначительны. А когда он показал матросам один из захваченных у испанцев золотой слиток, их ликованию не было предела. Ночью обе пинассы скрытно подошли к берегу. Все сокровища были перегружены на пинассы, которые вскоре опять вышли в море. На берегу же остался небольшой отряд под командованием Оксенхэма, которому Дрейк поручил отыскать Ле Тестю, а также выкопать оставленные сокровища. Оксенхэму удалось найти сбежавшего от испанцев француза, который и рассказал ему о гибели Ле Тестю. Француз также сообщил, что испанцы нашли спрятанные Дрейком сокровища, но Оксенхэм решил все же проверить эти сведения. И не прогадал! Оказалось, что испанцы обнаружили не все тайники Дрейка, так что Оксенхэму удалось выкопать и доставить на побережье еще изрядное количество испанских сокровищ. Следующей ночью отряд Оксенхэма встретил подошедшие пинассы и перегрузил на них доставленные ценности. Выйдя в море, Дрейк поровну разделил добытые сокровища и на этом распрощался с французами. Теперь пора было подумать о возвращении в Англию, но "Паша" уже выглядел достаточно потрепанным, и Дрейк полагал, что этот корабль может не выдержать плавания через Атлантический океан. Срочно требовалось раздобыть еще одно приличное судно. Удача, которую ухватил Дрейк, улыбнулась ему еще раз, и в устье Магдалены англичанам удалось захватить довольно большой испанский корабль с грузом продовольствия, которого должно было с избытком хватить на всю обратную дорогу. Высадив на берег экипаж захваченного судна, Дрейк решил здесь распрощаться и с маронами. Золото маронам было не нужно, но они с удовольствием взяли себе оружие, предложенное им Дрейком, и железо для изготовления ножей и наконечников для стрел. Кроме того, предводитель маронов по имени Педро попросил себе в награду ту самую золотую саблю, которую Дрейк получил от Ле Тестю. Дрейку очень не хотелось расставаться с ценным подарком, но репутация была дороже, – а вдруг мароны снова пригодятся? – и предводитель маронов получил вожделенное королевское оружие. Несколько дней англичане провели в подготовке кораблей к плаванию, а затем отплыли в сторону Кубы. По дороге англичане захватили еще один испанский корабль, но ничего ценного на нем не оказалось, и Дрейк отпустил пленников. Он не боялся преследования, так как его корабли на всех парусах неслись в Англию. 9 августа 1573 года, в воскресенье, корабли Дрейка вошли в гавань Плимута. Из этой победной экспедиции вернулось всего 40 человек, но для тех времен это были довольно обычные потери, да и семьи погибших моряков получали свою долю добычи. Точно оценить размеры добычи, привезенной Дрейком, не представляется возможным. Даже современники называли различные суммы, но чаще всего добычу Дрейка оценивали в 20 000 фунтов стерлингов (того времени!). Наиболее значительную часть добычи Дрейк преподнес королеве Елизавете. Он также представил королеве план новой экспедиции, которая могла бы достигнуть Молуккских островов (пряности!), Индии (золото и драгоценные камни!), а также разведать пути и в другие, неведомые еще, земли. Королева обещала подумать. Сам Дрейк после этой экспедиции стал весьма состоятельным человеком. Об этом мы можем догадаться по его приобретениям вскоре после возвращения из Панамы. Капитан Дрейк купил в Плимуте довольно приличный дом, а также обзавелся тремя кораблями. Дрейк опять рвался в Вест-Индию, но Елизавета решила немного попридержать одного из своих любимчиков. Она выписала Дрейку новое каперское свидетельство, но вместо Вест-Индии направила его в Ирландское море для борьбы с бунтовщиками Зеленого острова.

Не для тебя, Господи... Клаудио Монтеверди был в свое время изгнан из Мантуи и поселился в Венеции. Он возглавил капеллу св. Марка, сочинял музыку для исполнения в церкви и постоянно музицировал сам. Но не забывал он и про оперу, создавая большое количество произведений для заказчиков из разных городов. Это, конечно, отражалось и на его церковной музыке, но успех его опер был так велик, что священники многих церквей без зазрения совести брали музыку Монтеверди из различных опер, подставляли в нее религиозные тексты и исполняли во время различных богослужений. Однажды Монтеверди забрел в одну такую церковь и услышал знакомые мелодии одной из своих опер. Музыкант удивленно стал молиться: "Прости меня, Господи, но не для тебя я все это сочинял..." Смирение Люлли Священники неодобрительно относились к сочинениям Люлли и часто называли их "дьявольской музыкой". Однажды его духовник дошел до того, что согласился дать ему отпущение грехов только при условии, что он сожжет все написанное для новой оперы "Ахилл и Поликсена". Люлли смиренно подчинился требованию духовника и передал ему партитуру, которую тот и сжег с великим наслаждением. Один из высокопоставленных покровителей композитора узнал об этом и стал его укорять: "Батист, что я слышу! Говорят, что ты поверил поповским бредням и сжег свою новую оперу?" Композитор шепотом ответил: "Тихо, мсье, успокойтесь, у меня есть копия партитуры". Куперен и карты Когда Франсуа Куперен стал придворным музыкантом, он должен был выполнять довольно строгие правила придворного этикета. Среди этих обязанностей были и высочайшие приглашения к карточному столу. Куперен же вежливо, но вместе с тем твердо, отклонял все приглашения: "Помилуйте, я же не могу отличить валета от короля!" Либретто из протокола Жана Франсуа Рамо стали упрекать за то, что он пользуется услугами плохого либреттиста, на что композитор ответил: "Дайте мне любой официальный документ, и я сделаю из него оперу". Рамо перед смертью К умирающему Рамо пришел духовник, чтобы отпустить ему грехи и наставить на путь праведный. Композитор долго тихо лежал, а потом прошептал: "Святой отец, я плохо понимаю, что вы поете, но слышу, что вы фальшивите". Паганини и король Английский король Георг IV согласился уплатить за концерт Паганини только половину требуемого им гонорара. Знаменитый скрипач вспылил: "Его Величество может послушать меня и за еще меньшую сумму, если посетит один из моих публичных концертов!" Слишком поздно! Однажды Даниель Обер признался Вагнеру, что он тридцать лет писал музыку, прежде чем понял, что совершенно лишен таланта. Вагнер скорее утвердительно сказал: "После этого вы, конечно, перестали сочинять музыку?" Обер тяжело вздохнул: "Увы, это было совершенно невозможно, так как я стал слишком знаменит!" Мимо ушей Обер не любил разговоров о смерти. Об этом все знали и старались при нем не затрагивать эту тему. Один из знакомых решил подколоть композитора: "Ведь когда-нибудь пробьет и ваш час!" Обер хладнокровно ответил: "Ничего страшного, я пропущу это мимо ушей".