Yorik

Описание Александрии Египетской Александрия Египетская является первым из городов, основанных Александром Македонским и названным в его честь, и она же наиболее прославлена в веках. Александрия Египетская была основана зимой 332/331 гг. до Р.Х. и с самого начала была задумана как традиционный эллинский полис со всеми его основными элементами – агорой, храмами различных богов, палестрой и т.д. Арриан описывает, как Александру пришла мысль построить этот город: "Придя в Каноп, он проплыл кругом залива Мариа и вышел там, где сейчас находится город Александрия. Место показалось ему чрезвычайно подходящим для основания города, который, по его мнению, должен был здесь процветать. Его охватило горячее желание осуществить эту мысль, и он сам разметил знаками, где устроить агору, где и каким богам поставить храмы – были посвященные эллинским богам, был и храм Исиды Египетской – и по каким местам вести кругом стены". Как город, Александрия была противопоставлена не только городам Египта, но и всем полисам греческого мира. Только греки, жившие в Александрии, считались полноправными гражданами города и только они одни имели право получать материальную поддержку от государства. У греков были не только свои сооружения, но и свои законы, жреческие коллегии, органы власти и самоуправления. Египтяне же в Александрии рассматривались в качестве метеков, чужестранцев. Недаром, когда уже в 97 году от Р.Х. Плиний Младший стал хлопотать о даровании своему врачу-египтянину прав римского гражданина, ему ответили, что тот должен вначале получить александрийское гражданство. Благодаря свидетельствам древних авторов, а также раскопкам, которые проводились начиная с XIX века, мы можем довольно хорошо представить себе, как выглядела Александрия в древности, несмотря на то что значительная часть древнего города в настоящее время опустилась под воду. Очень ценным является для нас описание, данное Страбоном. Согласно ему, город располагался на склоне большого холма, спускавшегося к морю от озера Мареотида. Город был вытянут с юго-запада на северо-восток и, по словам Страбона, в плане напоминал хламиду – военный плащ македонцев. Грубо говоря, это был параллелограмм, длина которого составляла 30 стадий (более 5 км), а ширина примерно равнялась 7-8 стадиям (около 1,5 км). Городская гавань с севера прикрывалась островом Фарос и служила прекрасным убежищем для флота. Прорытые каналы соединяли гавань города с Нилом, и тем самым со всем Египтом. Александрия была распланирована с учетом всех достижений античной градостроительной науки и архитектуры. Ровные и широкие улицы города пересекались под прямыми углами. Уже в XIX веке были отрыты семь продольных проспектов, тянувшихся параллельно длинной городской стене, и одиннадцать поперечных улиц. Главной улицей города был Канопский проспект (позднее называвшийся просто Дромос), который пересекал город с запада на восток, начинаясь на востоке Воротами Солнца и оканчиваясь на западе Воротами Луны. Восстановлением этого проспекта занимался еще император Антонин Пий. Диодор Сицилийский так описывает Канопский проспект: "Почти посередине город прорезает улица, удивительная по своей величине и красоте – она идет от одних ворот до других. Длина этой улицы равна 40 стадиям (около 7 км), а ширина – одному плетру (30 метров). Вся она застроена роскошными зданиями и храмами". На одной стороне улицы выделялись своей красотой и роскошью такие сооружения, как Гимнасий, Палестра, храм Кроноса и Тетрапилон. На другой стороне проспекта привлекали внимание Дворец Правосудия (Дикастерион), храм Пана, храм Сераписа и Исиды и другие сооружения. Посреди города находилась площадь Месопедион, на которой была выстроена Птолемеем II Филадельфом гробница Александра Македонского (она называлась "Сема"). Позднее эту гробницу почитали и римские императоры, которые ездили сюда на поклонение Александру. Восхищаясь городом, Страбон писал: "Одним словом, город полон общественных памятников и храмов. Наиболее красивым является Гимнасий с портиками более одного стадия длиной. [Египетский стадий равняется 174 м.] В центре города находятся здания суда и парки". Диодор Сицилийский особо отмечал удачную планировку улиц Александрии: "Благодаря искусному расположению улиц город открыт этесиям, которые дуют с моря, приносят с собой прохладу и делают здешний климат умеренным и здоровым". Вторая главная улица Александрии была перпендикулярна Канопской и упиралась в полуостров Лохиаду, проходя ближе к восточной части города. Эти две улицы, на пересечении которых и находилась площадь Месопедион, рассекали город на четыре неравные части. В Александрии было огромное количество подземных каналов и клоак, о чем писал еще Юлий Цезарь: "Почти вся Александрия подрыта и имеет подземные каналы, которые идут к Нилу и проводят воду в частные дома, где она постепенно очищается и осаживается. Ее обычно и употребляют хозяева домов и их слуги, ибо та вода, которая идет прямо из Нила, до того илиста и мутна, что вызывает много различных болезней". Основной канал для водоснабжения был подведен к городу с юга; он также связывал озеро Мареотиду, питаемое Канопским рукавом Нила, с морем. Клоаки выводили городские отходы прямо в море, но несколько в стороне от города. Искусственная насыпь длиной около километра, называвшаяся Гептастадионом, связывала остров Фарос с материком и разделяла рейд Александрии на два порта. Восточный порт, называемый Большой Гаванью, прикрывался с одной стороны мысом Фороса, на котором стоял знаменитый маяк, а с другой – молом, соединенным с полуостровом Лохиадой. С тыла Большую Гавань прикрывал Гептастадион. Большая Гавань являлась военным портом с арсеналом и множеством складов. Фарватер Большой Гавани был рассчитан на прохождение судов с самой большой осадкой. Страбон так описывает Большую Гавань: "Из оконечностей Фароса восточная лежит ближе к материку и к мысу напротив него (мыс называется Лохиада), и сужает устье гавани. Вдобавок к узости прохода в гавань там есть еще и скалы, одни подводные, другие же выступающие над поверхностью моря. Эти скалы постоянно превращают в буруны волны, низвергающиеся на них из открытого моря. Самый мыс островка – это скала, омываемая морем. На этой скале находится удивительная постройка – многоэтажная башня из белого мрамора, одноименная с островом. Эту башню принес в дар Сострат с Книда, друг царей, ради спасения мореходов, как гласит надпись". Строительство Фаросского маяка по сведениям Плиния Старшего продолжалось 12 лет и обошлось в 800 талантов. Зеркало на вершине маяка просуществовало до 712 года, а само здание маяка с многочисленными колоннами, поставленными друг на друга, - до 1274 года. То есть еще в XIII веке Фаросский маяк указывал путь венецианским и генуэзским кораблям, торговавшим с Востоком. Суда, входившие в Большую Гавань, как свидетельствует Страбон, могли пройти через нее прямо к дворцовым сооружениям: "При входе в гавань слева увидишь внутренние царские дворцы, смежные с дворцами на Лохиаде: в них много различных покоев и парков. Ниже их расположена искусственно выкопанная и скрытая гавань, являющаяся частной собственностью царей, так же как и островок Антиродос, с лежащей перед ним искусственной гаванью... Над искусственной гаванью находится театр, затем идет Посидий – так сказать, изгиб, выступающий от так называемого Эмпория с храмом Посейдона... Далее следуют Цезарей, эмпорий и товарные склады. За ними идут верфи, тянущиеся вплоть до Гептастадиона. Таково мое описание Большой Гавани и ее окрестностей". Комплекс царских сооружений занимал около трети города и назывался Брухейон. Это название распространялось на весь царский дворец, состоявший из огромного количества зданий и парковых ансамблей. Сюда также входили, помимо упомянутого Театра, усыпальница Александра, усыпальница Птолемеев и Музей с Библиотекой. О них мы поговорим немного позже. С другой стороны от Гептастадиона лежала открытая Западная Гавань, называвшаяся также портом Эвноста, по имени зятя Птолемея I. Внутри этой гавани находился еще один небольшой военный порт, Кибот, укрепленный крепостными стенами. Кибот был связан каналами с Большой Гаванью и с Мареотидой. На Мареотиде находилась большая озерная гавань для нильских кораблей. Здесь же стоял и увеселительный флот Птолемея II Филадельфа, состоявший из роскошных нильских барок, а Птолемей IV держал здесь свою виллу на огромной барже. К западу от городских стен находился египетский квартал Ракотида, позднее вошедший в черту города, и Западный некрополь. На месте египетского квартала раньше находилась деревня Ракедет, и египтяне в своих иероглифических текстах всегда называли Александрию этим туземным именем. В египетском квартале был построен огромный храм Серапей (или Серапейон), посвященный богу Серапису, который соединял в себе египетские и греческие черты. К востоку от Канопских ворот находились Ипподром и Восточный некрополь. Основные сооружения Александрии были возведены при Птолемее I, в том числе городские стены и большая часть сооружений царского дворца Брухейона, которые стали продолжением дворца Александра на Лохиаде. Следует сказать, что Александрия производила ошеломляющее впечатление на впервые попавшего туда человека. Это очнь хорошо описано в романе Ахилла Татия "Левкиппа и Клитофонт": "...Я прошел через ворота, которые называются Воротами Солнца, и передо мной развернулась сверкающая красота города, наполнившая робостью мой взор. Прямые ряды колонн высылись на всем протяжении дороги от Ворот Солнца до Ворот Луны – эти божества охраняют оба входа в город. Между колоннами пролегала равнинная часть города. Множество дорог пересекало ее, и можно было совершить путешествие, не выходя за пределы города. Я прошел несколько стадиев и оказался на площади, названной в честь Александра. Отсюда я увидел другие части города, и красота его разделилась. Прямо передо мной рос лес колонн, пересекаемый другим таким же лесом. Глаза разбегались, когда я пытался оглядеть все улицы, и не будучи в состоянии охватить целого, я не мог утолить ненасытную жажду созерцания. Что-то я видел, а что-то только хотел увидеть, торопился посмотреть одно и не хотел пропустить другого". Папирус, относящийся к I веку до Р.Х., дает такое возвеличение Александрии: "Все остальные города земли, лежащей под Александрией, могут называться городами, но в сравнении с Александрией они являются только деревнями. Александрия же является городом Вселенной".

От обезоруженных охранников кораблей Дрейк узнал, что капитан Джон Оксенхэм захвачен испанцами в плен и в настоящее время с тремя другими англичанами находится в руках инквизиции в Лиме. Однако Лима была слишком большим городом, чтобы Дрейк мог попытаться освободить старого приятеля. Тем временем испанцы обнаружили подозрительное судно и подняли тревогу. Зазвонили колокола на церквах, известие об англичанах, напавших на Кальяо, быстро достигло Лимы (всего-то 6 миль), и вице-король Перу дон Луис де Толедо приказал генералу Диего де Фриас Трехо захватить наглецов. Но когда испанские солдаты прибыли в гавань, то обнаружили, что "Золотая лань" вместе с одним захваченным испанским кораблем уже вышла в открытое море. Испанцы на двух кораблях попытались преследовать Дрейка, но тот вначале спокойно перегрузил с захваченного судна шелк и полотно на "Золотую лань", и только потом двинулся на север. Больше суток испанцы пытались догнать Дрейка, но безуспешно, и вернулись в Кальяо, где рассвирепевший вице-король разжаловал генерала Диего. К этому времени испанцы знали, что в Кальяо пожаловал уже хорошо им известный по старым подвигам капитан Дрейк. Во все порты от Перу до Панамы были посланы суда с предупреждением о появлении английских пиратов в Тихом океане. "Золотая лань" тем временем продолжала свою погоню за "Какафуэго". Капитаны захваченных кораблей тщательно допрашивались на предмет прохождения искомого судна. Добыча англичан пока была не слишком большой: на одном из кораблей они захватили большое количество новой одежды, а на барке, захваченном 28 февраля, англичане обнаружили груз нового такелажа, что было очень кстати. На этом же барке англичане захватили и 20 тысяч золотых песо. В тот же день, 28 февраля, "Золотая лань" пересекла экватор, но "Какафуэго" как в воду канул. Дрейк посулил золотую цепь тому, кто первым увидит желанное судно, и 1 марта его кузен Джон Дрейк прокричал с грот-мачты: "Парус! Вижу парус!" В девяти милях от них шел столь желанный "Какафуэго". Дрейк решил напасть на "Какафуэго" ночью и снизил скорость своего корабля, чтобы испанцы ничего не заподозрили, с помощью хитроумной проделки: он велел спустить за борт все пустые бурдюки и бочки, которые значительно снизили скорость "Золотой лани". Вечером Дрейк отбросил осторожность и стал нагонять "Какафуэго". "Золотая лань" пересекла курс испанцев, англичане дали предупредительный залп из нескольких орудий, и Дрейк приказал испанскому капитану убрать паруса. С одного из бортов к испанскому кораблю уже пристала пинасса с вооруженными моряками, которые быстро скрутили капитана "Какафуэго" дона Сан Хуана де Антона и взяли в плен всю команду. Испанцы не оказали никакого сопротивления. Целых три дня англичане освобождали захваченный корабль не только от золота, серебра и драгоценностей. На "Золотую лань" были доставлены запасы воды, продуктов, запасные паруса и канаты. Добыча, захваченная Дрейком на "Какафуэго" была оценена в 400 тысяч золотых песо, и это не считая ювелирных украшений, фарфора и прочих вещей, которые были оценены в 100 тысяч песо. 7 марта Дрейк велел перевести всех пленных испанцев на "Какафуэго" и отпустил их. Каждому испанцу было выдано от 30 до 40 песо, не считая мелких вещей. Дрейк мог позволить себе быть щедрым! 16 марта капитан де Антон уже давал в Панаме показания королевскому суду. В частности, он показал, что спрашивал у Дрейка, каким путем тот собирается вернуться в Англию. На это "означенный капитан показал ему карту мира, на которой он продемонстрировал, что существует три пути, которыми он мог бы воспользоваться. Один путь лежит через мыс Доброй Надежды, второй – той же дорогой, которой он пришел сюда. О третьем пути он ничего не сказал". Кроме того, Дрейк показывал де Антону навигационную карту, которая была изготовлена в Лиссабоне за 800 крузадо и имела в длину более 30 футов. Испанцы тоже старались не терять времени даром. Еще 20 февраля инквизиторы в Лиме допрашивали Оксенхэма и его товарищей о том, что те знают о планах английской королевы послать свои корабли через Магелланов пролив и о капитане Френсисе Дрейке. Англичане дружно ответили, что знают капитана Дрейка, как очень хорошего капитана и моряка, и что если бы королева Елизавета отдала соответствующий приказ, то Дрейк наверняка бы прошел Магеллановым проливом в южные моря. Англичан еще несколько раз подвергали допросам, а в ноябре 1580 года всех четверых повесили на базарной площади в Лиме. Вице-король Перу дон Франциско де Толедо приказал капитану Сармиенто де Гамбоа (1532-1592) блокировать Магелланов пролив и перехватить Дрейка, когда тот будет возвращаться в Англию. О том, что Дрейк может выбрать другой путь домой, дон Франциско даже не подумал. Де Гамбоа долго патрулировал Магелланов пролив и его окрестности, но Дрейка так и не дождался. Зато за время патрулирования он составил прекрасную карту Магелланова пролива. Другая группа испанских кораблей бросилась в погоню за Дрейком, но все, что им удалось, так это встретить капитана де Антона в Панаме. Дрейк как в воду провалился, и испанцы умножили усилия по поимке ненавистного корсара. Король Филипп II (1527-1598) принял для этого решительные меры. Из Кадиса была направлена эскадра для блокировки Магелланова пролива. Другая эскадра должна была ловить Дрейка в Карибском море: это на тот случай, если Дрейк бросит "Золотую лань", а новый корабль построит на Атлантическом побережье. Испанскому послу в Лондоне де Мендосе были даны строгие указания ничего не сообщать англичанам про успехи Дрейка и не заводить разговоров о компенсации нанесенного ущерба. Это следовало сделать только в случае возвращения Дрейка. Филипп II лично просил (письмом, конечно) португальского монарха Энрике I (1512-1580) посодействовать в поимке Дрейка, если тот будет возвращаться через Молуккские острова. Испанскому послу в Лиссабоне было приказано организовать поиски лиц, которые "вели дела с этим корсаром", а также снять копию с карты, сделанной для Дрейка. Дрейк же тем временем пробирался в более высоким северным широтам. Он понимал, что враги будут его сторожить и у Магелланова пролива, и у Молуккских островов. Поэтому Дрейк вначале попытался найти пресловутый пролив Фробишера (его еще называли проливом Аниан), чтобы через него попасть в Атлантику. Перед этим Дрейк поставил "Золотую лань" в одной из бухт залива Коронадо для ремонта. Команда занималась обычными делами для береговой стоянки: чинила корабль, запасала продовольствие, воду и дрова и по возможности отдыхала. Плавая на пинассе вдоль окрестных берегов, англичане захватили испанский корабль с грузом китайского шелка и фарфора. Вся добыча была перегружена на "Золотую лань", а испанцев Дрейк отпустил. 24 марта Дрейк велел продолжать плавание на север, и 4 апреля англичане захватили еще один испанский корабль, но никаких особых ценностей на нем не оказалось. Отметим на будущее, что капитан захваченного судна доложил позднее испанским властям, что корабль Дрейка вооружен такой артиллерией, какой он еще не видел. 13 апреля "Золотая лань" вошла в гавань Гуатулко, но один из матросов на берегу опознал по очертаниям английский корабль, и город мгновенно опустел. Пираты спокойно обошли пустой город, забирая брошенные ценности и деньги. Несмотря на панику, власти Гуатулко сообщили вице-королю Мексики Мартину Эрнандесу о нападении Дрейка. Вице-король Мексики не только информировал своего короля о новой проделке Дрейка, но и попытался поймать неуловимого англичанина. Он разослал в разные стороны отряды для защиты побережья, как тихоокеанского, так и атлантического, а также отправил корабль вдогонку за Дрейком, впрочем, безуспешно. 16 апреля Дрейк, покинув Гуатулко, двинулся дальше на север. Американский берег потихоньку отклонялся к западу, и никаких следов северо-восточного прохода не наблюдалось, хотя 3 июня "Золотая лань" оказалась на 42° с.ш. Здесь англичан ожидал внезапный переход к холоду: шел дождь со снегом, канаты на корабле обледенели, и команда едва справлялась с уборкой выпавшего снега. Команда испытывала и другие неудобства, связанные с внезапно наступившими холодами. Ледяные штормы и туманы оказывали деморализующее действие на команду, но Дрейк не сдавался и приказывал двигаться вперед. Наконец Дрейк тоже не выдержал и приказал повернуть назад. По оценкам современных специалистов, анализировавших текст Флетчера, это произошло на 43° с.ш., но сам Флетчер называет точкой поворота 48° с.ш. "Золотая лань" бодро спустилась к 38° с.ш. и 17 июня бросила якорь в бухте, которую потом назвали заливом Дрейка – это немного севернее современного Сан-Франциско. На берегу англичане быстро построили форт для защиты от нападения индейцев. Эта мера предосторожности в данном случае оказалась излишней, так как многочисленные индейцы, собиравшиеся около стоянки англичан, вели себя исключительно мирно и не проявляли никаких враждебных намерений. Земли вокруг стоянки "Золотой лани" Дрейк объявил владениями английской королевы, назвал их Новым Альбионом и установил в честь этого события на берегу океана памятный столб. Отремонтировав "Золотую лань", на что ушло четыре недели, Дрейк принял окончательное решение возвращаться в Англию через Молуккские острова и мыс Доброй Надежды. Возможная встреча с португальцами, которым он еще не насолил так сильно, как испанцам, тревожила Дрейка значительно меньше. Кроме того, возвращаясь путем Эль Кано, у англичан было больше возможностей для маневра, чем в узком Магеллановом проливе. 23 июля 1589 года "Золотая лань" покинула берега Америки и взяла курс на запад. До Плимута оставалось плыть еще более 30 тысяч километров.

Письма от Черубины стали приходить Маковскому все чаще, а телефонные разговоры с таинственной незнакомкой вскоре стали ежедневными и велись по два раза в день. Маковский решительно влюбился в таинственную красавицу, - а он был твердо убежден в ее красоте, - и даже сумел заразить своей верой многих молодых членов редакции "Аполлона", например Коку Врангеля [Николай николаевич Врангель (1880-1915)], Трубникова [Александр Александрович Трубников (1882-1966)], Константина Сомова [Константин Андреевич Сомов (1869-1939)]. Однако вопреки утверждениям Маковского, Волошина и Гюнтера эта влюбленность отнюдь не была всеобщей, а некоторые открыто считали стихи Черубины мистификацией. А. Толстой просто знал подноготную событий, но молчал. И. Анненский сразу почувствовал подвох и заявил об этом Маковскому, прочитав стихи Черубины: "Нет, воля ваша, что-то в ней не то. Нечистое это дело". Однако Анненский все же посвятил Черубине несколько строк в своей статье о современных поэтессах. Что-то подозревал и Вячеслав Иванов, и некоторые другие поэты, но автором мистификации считали самого Маковского, тем более что вся информация о Черубине выходила в свет от редактора "Аполлона". Гумилев, наверняка, сразу раскусил эту мистификацию, но из гордости и презрения молчал. Кроме того, следует сказать, что хотя Гумилев внимательно следил за творчеством молодых и начинающих русских поэтов и писал своевременные рецензии об их произведениях и сборниках, он никогда и нигде не обмолвился ни словом о Черубине де Габриак и ее стихах. Затронув Гумилева, хочу сказать, что встречающееся у Волошина и Дмитриевой утверждение о том, что Николай Степанович посвятил Дмитриевой определенные стихи, является ложным. Волошин и Дмитриева сознательно распространяли эту дезинформацию, ее подхватила Цветаева, и пошло поехало. Однако никто не видел того журнала, в котором Гумилев якобы написал эти стихи, а со временем он и вовсе был объявлен потерянным. Благо время было такое. Но Волошину было необходимо уверить потомков, да и современников, в том, что Гумилев был влюблен в Дмитриеву и тщетно добивался ее руки. А вот сам Волошин как раз посвящал стихи своей любовнице! Например, венок сонетов "Corona astralis". Волошину было очень легко дурачить влюбившегося Маковского, так как он ежедневно ("усердно") посещал больного и был в курсе реакций последнего на все письма и звонки. Маковский восхищался Черубиной и ее стихами, строил разные догадки о ее внешности и судьбе по почерку, голосу и скрытому смыслу в стихах и словах таинственной поэтессы. Волошин же постоянно "с особым азартом" восхищался стихами Черубины и всячески разжигал интерес Маковского к таинственной красавице. Волошин в этой истории проявил себя настоящим кукловодом, только вместо кукол он играл людьми: Дмитриевой, полностью подчиненной его воле и плохо сознававшей, что же происходит, и влюбленным в призрачную красавицу Маковским. Ежедневно наблюдая за реакцией Маковского на свои действия, то есть на письма, стихи и телефонные беседы с Черубиной, Волошин мог легко развивать свою интригу, делая все новые и новые ходы за Черубину де Габриак, предвосхищая реакцию Маковского. Недаром Маковский признался тому же Волошину: "Какая изумительная девушка! Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук". Для Волошина эти слова были бальзамом на его коварную душу. Если бы Маковский догадывался, кто выбивал у него шпагу из рук! Но Маковский ничего не понял, не смог оценить роль Волошина в этой интриге, и даже десятилетия спустя в своих мемуарах он написал: "Роль самого Макса оставалась невыясненной... Мои дружеские отношения с Максом не изменились, хоть и создалась известная натянутость в них, отчасти под влиянием общей холодности к нему со стороны аполлоновцев". Что тут можно сказать об одураченном влюбленном! Кто хочет быть обманутым... Волошин же про прошествии значительного времени с гордостью написал: "Нам удалось сделать необыкновенную вещь – создать человеку такую женщину, которая была воплощением его идеала и которая в то же время не могла его разочаровать впоследствии, так как эта женщина была призрак". Но вернемся собственно к Черубине де Габриак. Таинственная красавица категорически отказывалась от любых контактов как с самим Маковским, так и с его представителями из редакции "Аполлона", отказывалась открыть тайну своей личности и настаивала на том, чтобы ее сотрудничество с "Аполлоном" оставалось анонимным, - что было против всех правил, – объясняя это какими-то неопределенными семейными обстоятельствами. Семейные обстоятельства Черубины Волошин корректировал по ходу развития мистификации, а явные проколы Маковский интерпретировал по-своему. Маковский внушил себе с помощью Волошина, что Черубине было восемнадцать лет, она была испанкой и яростной католичкой. Отец Черубины был, якобы, французом (по словам Волошина) или испанцем (по словам Маковского), а мать – русской, причем было непонятно – жива она еще или уже умерла. Это было не совсем ясно и разработчикам мистификации. Однажды Дмитриева даже спросила Волошина: "Что, моя мать умерла или нет? Я совсем забыла, и недавно, говоря с Маковским по телефону, сказала: "Моя покойная мать" - и боялась ошибиться..." Маковский же от этого явного прокола пришел в совершеннейший восторг и поспешил поделиться с Волошиным: "Какая изумительная девушка! Я прекрасно знаю, что мать ее жива и живет в Петербурге, но она отвергла мать и считает ее умершей с тех пор, как та изменила когда-то мужу, и недавно так и сказала мне: „Моя покойная мать“". Фантазия Волошина в эти дни бурлила особенно остро. Он мечтал раздобыть где-нибудь католического семинариста, который бы молча вручал таинственные письма с траурной каймой, но не смог этого осуществить. Тогда Волошин придумал Черубине кузена, португальца, который был атташе при посольстве и носил совершенно невероятное имя – дон Гарпия ди Мантилья. Однако влюбленный Маковский не обратил никакого внимания на такое необыкновенное имя и даже не попытался проверить в посольстве Португалии, существует ли этот человек на самом деле. Для Маковского дон Гапия (ударение на "и") стал совершенно реальным человеком, к которому он начал отчаянно ревновать Черубину. Была даже разработана специальная операция по выявлению этого таинственного кузена. В редакции "Аполлона" была организована выставка женских портретов, и Черубина получила пригласительный билет – очередная попытка увидеть таинственную незнакомку. Черубина не пошла, а решила послать своего кузена, чтобы он потом рассказал ей о выставке. В прихожей редакции были разложены листы, и сотрудники журнала внимательно наблюдали за тем, чтобы все посетители на них расписывались. Однако дон гарпия сумел пройти каким-то таинственным образом и остался незамеченным, а Черубина получила полный отчет о выставке (благодаря Волошину), чем в очередной раз привела Маковского в восторг. Маковский неоднократно предпринимал попытки добиться свидания с Черубиной, но та всегда легко выходила из затруднительной ситуации. Она могла, например, сказать Маковскому по телефону: "Тогда-то я буду кататься на островах. Конечно, сердце Вам подскажет, и Вы узнаете меня". Маковский мчался на острова, высматривал какую-нибудь красавицу и потом описывал Черубине, во что она была одета и на каком автомобиле она каталась. Черубина же могла со смехом ответить Маковскому, что она никогда не катается в автомобилях, а ездит только на лошадях. Фантазии у Волошина хватало. Или Черубина могла сообщить Маковскому, что она будет на премьере балета в одной из лож бенуара. Исход поисков Маковского и в этом случае был аналогичен предыдущему. Маковский уже давно выздоровел, часто наведывался в редакцию "Аполлона" и в своем влюбленном ослеплении считал, что и все сотрудники журнала влюблены в "таинственную незнакомку". Но кое-кто действительно разделял влюбленность редактора. Так барон Николай Николаевич "Кока" Врангель стремился вывести Черубину на чистую воду, часто спрашивая вслух: "Если уж так хороша, зачем же прячет себя?" Обычно сдержанный Константин Сомов также заразился болезнью Маковского и пытался вообразить себе внешность этой удивительной девушки. Он постоянно настаивал: "Скажите ей, что я готов с повязкой на глазах ездить к ней на острова в карете, чтобы писать ее портрет, дав ей честное слово, не злоупотреблять доверием, не узнавать, кто она и где живет". Но и это предложение было отклонено неумолимой Черубиной. В один из моментов оживленной переписки с Маковским, Волошин решил перейти на язык цветов, используя то обстоятельство, что никто в редакции "Аполлона" его не знал. Вместе со стихами Черубины Маковский стал получать цветы, достаточно обычные и дешевые, которые в сочетании со стихами приобретали таинственное значение. В трудных случаях Волошин давал Маковскому необходимые "разъяснения". Реакция Маковского удивила даже Волошина, так как выздоровевший редактор "Аполлона" послал на адрес, который Черубина дала для переписки – это был адрес Лиды Брюлловой, подруги Дмитриевой, - огромный букет белых роз и орхидей.

Пословица невпопад При губернаторе Мякинине в Костроме практиковал доктор Чернов, окончивший военно-медицинскую академию. По совместительству он заведовал и гинекологическим отделением губернской земской больницы. Однажды он изъявил желание занять вакантное место губернского врачебного инспектора. Губернатор Мякинин захотел поближе познакомиться с претендентом и пригласил его к себе. Во время собеседования он стал указывать на сложность работы и, вообще, читать всяческие наставления. На всё это Чернов ответил: "Не беспокойтесь, Ваше превосходительство, всё будет в порядке. Нас на мякине не проведёшь". Наступила длительная пауза, разговор прервался, и назначение доктора Чернова не состоялось из-за сказанной невпопад пословицы. К губернатору Мякинину его тоже больше никогда не приглашали. Три цилиндра Обычными головными уборами костромичан были картузы или разнообразные форменные фуражки. Котелки преимущественно носили диаконы или сельские дьячки. Ограниченное количество костромичей в исключительно торжественных случаях надевали цилиндры и только три человека в городе носили их постоянно. Издатель одной из костромских газет Неверов долгое время жил в Англии, где и привык к ношению этого головного убора. Сын местного подрядчика Заворина после окончания местной школы поступил в Восточный институт, а затем работал в Министерстве иностранных дел по восточному департаменту. Приезжая в Кострому, он всегда, к удивлению прохожих, ходил в цилиндре. Третьим был сын местного мануфактурщика Кириллова, имевшего магазин в Красных рядах. Он ходил в цилиндре и в пальто особого покроя, называвшегося пальмерстоном, с бархатными втулками на талии и с длинным разрезом сзади. Ещё он носил полированную палку с золотым шаром вместо ручки. Коробейники Коробейники, или "офени", имели свой специфический язык, которым пользовались при торговых сделках. Этот язык хорошо знали и многие приказчики, которым в молодости довелось поездить в качестве "офень". Если, например, при торговле с покупателем возникала необходимость знать крайнюю цену, то старший приказчик мог прокричать: "Пяндором хрустов!" Это означало пять рублей. Кстати, оттуда-то и пошло слово "хрусты" для обозначения денег. Когда же накричавшись во всё горло, хозяин считал цену, данную покупателем, приемлемой, он говорил: "Шишли сары". Это означало: ладно, считай деньги, и сделка считалась закреплённой. Когда сделка была более или менее крупной, с расчетом на срок, то обе стороны снимали картузы и молились на икону, висевшую в лавке. Если же дело происходило в рядах, то молились в сторону "пролома" (проезда внутрь рядов), над которым висела икона и горела лампада. Деньги на масло для этой лампады сторожа ежемесячно собирали со всех лавок. Код лавочников В мелких лавках на ярлыках около каждой вещи была написана цена, которая и объявлялась покупателю. За ценой всегда стояли какие-то буквы, который указывали на себестоимость товара, продажа ниже которой была убыточной. Ключом к этому шифру было слово "ПАДРЯДЧИКЪ". Да, именно через "А". Так буквы ПЧ-ЯЪ означали 17 р. 50 коп., а буквы Р-ИЯ означали 4 р. 85 коп. Акатовы На углу Русиной улицы и Губернаторского переулка в большом каменном двухэтажном доме жили два брата и сестра Акатовы. Жили они очень замкнуто и скупо, никого к себе во избежание лишних расходов не приглашали, да и сами никуда не ходили, хотя в деньгах не нуждались. Друг другу они говорили: "Вы, братец (сестрица)". Они были уже людьми пожилыми, но рано осиротели, и за ними сохранилось прозвище Малолетки. В Гостином дворе у них была мануфактурная лавка, где они и проводили время с утра и до закрытия. Торговля у них проходила довольно оригинально, и всегда находилось достаточное количество любопытных зрителей на эту картину. Вот в лавку заходит покупатель, братья запрашивают хорошую цену, а покупатель даёт свою. Долго идёт торговля, наконец, покупатель берётся за дверную ручку. Тогда оба братца брали в руки ножницы и кричали: "Режем-с, режем-с!" Это означало согласие на цену покупателя. Если же покупатель успевал выйти на галерею, братцы с криком кидались за ним и возвращали его в магазин. Однажды один из братцев заболел, и пришлось вызвать врача, который обнаружил удивительные вещи. Оба брата спали в овальной комнате, некогда бывшей гостиной. Спали они на двух узеньких диванчиках, обитых чёрной клеёнкой, без всяких признаков спального белья, а вместо подушки было свёрнуто старое изношенное пальто. Из мебели к комнате ещё были трёхногий стул и железный рукомойник, таз от которого использовался также в качестве ночного горшка. Запах в комнате был соответствующий! Как-то по дешёвке братцы купили землю по Кинешемскому тракту и построили на ней дачу. Приехав на дачу с сестрицей, они не спали всю ночь, так как им казалось на новом месте, что к ним кто-то лезет и хочет ограбить. Утром они вернулись домой и больше никогда на дачу не ездили. Кто-то сумел уговорить их пожертвовать дачу городу и тем избавиться от расходов по содержанию сторожа. География и корова На Нижней набережной в небольшом деревянном доме с пятью окнами по фасаду жил учитель географии Николай Иванович Коробицин. Был он холост и жил вместе с двумя незамужними сёстрами, старыми девами. Географию Коробицин знал в совершенстве, а вот во всём остальном он был большим ребёнком. Однажды на семейном совете решили купить корову, чтобы иметь своё молоко. Поручили это дело Николаю Ивановичу, который в базарный день отправился на Сенную площадь, где торговали скотом и лошадьми. Там Коробицин выбрал подходящую корову, которую продавец и привёл к нему на дом. Вы уже, наверно, догадались, уважаемые читатели, что произошло дальше! Совершенно верно! Когда кухарка отправилась с подойником в стойло, то она обнаружила там бычка, а продавца уже давно и след простыл. Рассеянный помещик Был в Костроме и свой рассеянный - костромской помещик Павел Васильевич Шулепников. Этот земский деятель довольно либерального по тем временам образа мыслей обладал просто феноменальной рассеянностью. Если его приглашали куда-нибудь на вечер, он отправлялся на другой конец города к другим знакомым и очень удивлялся, что хозяев нет дома. Он мог просидеть несколько часов в гостях, но выйдя в другую комнату и вернувшись, начинал здороваться со всеми присутствующими. Однажды в ожидании поезда на какой-то маленькой станции, он запер жену в дамской комнате, а сам сел в подошедший поезд и уехал, разумеется, в противоположном направлении.

Это на праволков, кистень гигантов или титанов :)

Вещь! Хочу!