Yorik

Меч из деревни Малы и его братья (XII в.) В истории мечей иногда всплывают «ограниченные тиражи» одинаковых по сути мечей. Так было с мечами, самый знаменитый из которых был найден в Паппиланмяки — мы уже рассказывали о нем в статье «Парадный меч древнего финского воина». Теперь давайте вспомним еще одни мечи — мечи с изображением усатого человека». Главным из них — благодаря мимоходному, но все же описанию Анатолия Кирпичникова, считается меч из деревни Малы. 1. Меч из деревни Малы (Россия, Ленинградская обл) Этот меч был найден в районе деревни Малы около Изборска в 1912 году. Анатолий Кирпичников причисляет его к типу IIIа своей системы. Поясним — тип III это мечи, которые снабжены трехчастным набалдашником из железа или бронзы,а также слегка изогнутой гардой. Подтип «а» — это лишь те из них, которые несут на своем навершии некий рельеф, напоминающий лицо усатого человека. При этом орнамент на эфесе исключительно растительный, очень рельефно выведенный древним мастером. Точную датировку на этот меч помогли сделать сопутствующие находке предметы. Они датируются XII веком, следовательно меч также их ровесник. И несколько слов о размерах меча из деревни Малы. Сохранился он, к сожалению, не целиком — сейчас в Государственном историческом музее в Москве хранится обломок этого меча длиной 47,5 см. Интересно,что на клинке содержится некий растительный орнамент, фото которого нам раздобыть не удалось. Высота рукояти 15,5 см., на клинок приходится ровно 32 см. В самом широком месте — у перекрестья, ширина клинка составляет 4,8 см. Ширина перекрестья — 9,7 см, а его высота — 2,5 см. Ширина навершия 4,6 см, а высота 4,6 см. Меч имеет внешность каролингского меча, но их след простыл за столетие до XII века. Впрочем, есть несколько подобных мечей и о них — следующие несколько абзацев. 2. Меч из Коверила — Богатырей (Финляндия — Россия) Один из них был найден в финской деревне Коверила в 80-е годы XIX века. После революции местечко это отошло в пользу СССР, поэтому деревня теперь называется «Богатыри». Но большинство найденных здесь предметов еще в XIX веке поступили в Национальный музей Финляндии. Среди них вот этот меч: Обратите внимание, навершия практически одинаковые: Слева — навершие меча из деревни Малы, справа — из деревни Богатыри Перекрестья тоже очень похожи: Слева — перекрестье меча из деревни Малы, справа — из деревни Богатыри А вот оформление рукояти — с выпуклым кольцом посередине, соответствует другому мечу с территории нынешней Финляндии — мечу из Суонтаки. Про этот меч мы писали в статье «Меч из древней могилы» (http://arkaim.co/topic/1537-evropejskoe-klinkovoe-oruzhie-srednih-vekov/#entry24189) Датировка меча из деревни Богатыри определяется как конец XII — начало XIII веков. То есть, меч из деревни Малы и меч из деревни Богатыри не только родственники, но еще и ровесники. Вместе с мечом, в могиле около деревни Богатыри были найдены накладки на пояс, несколько перстней и нательный крест. 3. Меч из Паддас (Эстония) Про этот меч известно меньше всего. Он просто упоминается в списке мечей, аналогичных оружию из деревни Малы и деревни Богатыри. Известно, что описан он был в книге «Mitteilungen aus der Ermitage«, изданной в Берлине еще в 1911 году. Фото этого меча в редакции, к сожалению, нет, поэтому если оно есть у вас — смело присылайте нам. Мы будем ждать. 4. Меч из Саккола — Лосево (Финляндия — Россия) Это еще один меч (вернее — то, что от него осталось), найденный на бывшей финской территории. Работы велись в местечке, которое финны называют Саккола Кивиниеми, а россияне — деревня Лосево Приозерского района Ленинградской области. Находка случилась в 1920 году, причем совершенно случайно. Меч находился вертикально вверх прямо в песчаном грунте, причем рукоять сохранилась благодаря тому, что оказалась внизу. После того, как окрестности подвергли тщательному исследованию, оказалось что меч был здесь один — одинешенек. Обломок меча извлекли и замерили. Он был обломан на длине 25,7 см, к тому же на нем не было перекрестья. Зато навершие размером 5,8 см в поперечнике включало уже знакомое нам усатое лицо. Длина рукояти, а вернее цельнолитой трубки, которая надевалась на рукоять, составила 9,4 см. По трубке шел растительный орнамент — ветвь с завитками. Судя по разнице в орнаментах, навершие и трубка рукояти были изготовлены разными мастерами. По датировке меч может относится также к XII веку, край — к домонгольскому периоду XIII века. http://ludota.ru

Парадный меч древнего финского воина. 13 век Один из самых красивых мечей Средневековья, незаслуженно обойденный нашим вниманием, хранится в Национальном музее Финляндии. Это в Хельсинки. Сразу оговоримся: информации о нем на русском языке самый минимум, и та не структурирована. Мы постараемся сделать это первыми ;). Крупицы информации Итак, известно, что меч этот был найден в 1911 году в могиле в местечке Паппиланмяки (Pappilanmäki). Оно находится на юго-западе Финляндии в общине Эура. Эура, в свою очередь, относится к провинции Сатакунта — в переводе на русский «сто королевств». Считается, что этот меч обнаружили в женской могиле времен викингов. Такое бывало. Мы уже рассказывали о находке меча в могиле в Суонтаки (http://arkaim.co/topic/1537-evropejskoe-klinkovoe-oruzhie-srednih-vekov/#entry24189), тоже весьма незаурядное оружие. Однако если присмотреться повнимательней, то не все так просто. Вооружимся долей здорового скепсиса и поинтересуемся, откуда взялись разговоры о женской могиле времен викингов? Все просто. При раскопках в кургане Папиланмяки археологи обнаружили захоронение эпохи викингов, а также две могилы времен Крестовых походов. Они располагались очень близко друг ко другу и, вполне возможно, именно поэтому произошла путаница. Глупо? Возможно. Но это единственное объяснение тому, что меч эпохи Крестовых походов упорно называют найденным в могиле викингов. Это как если бы в броневике Ленина нашли автомат Калашникова .:) Конечно, может быть это исключение из правил и еще тысяча причин, но вот только перед нами очень редкий тип меча. Всего их найдено пять, похожих друг на друга как братья, причем три из них однозначно датируют 13 столетием. Обо всем этом — далее. Заметим только, что оба меча — и Паппиланмяки и Суонтаки — скорее всего никогда не бывали в бою. Исследователи склоняются к мысли что это парадное, церемониальное оружие — впрочем, абсолютно боеспособное и весьма дорогое. Боевой топор и наконечник копья Обычно на фото, рядом с нашим сегодняшним мечом, позируют боевой топор и наконечник копья. Получается вот такой ансамбль: Готовя эту статью неоднократно встречал утверждение, что все три предмета найдены в одной могиле. Но так ли это? Если присмотреться ко всем трем находкам, то окажется, что узор на их поверхности — разный. По крайней мере — на копье он точно отличается. Другое дело — боевой топор и меч. Они кажутся украшенными весьма похожими узорами, и вполне могли быть захоронены вместе, если бы не два «но». Первое «но» — географическое. Боевой топор был найден в Маску — это такая же община, как и Эура, но до Папиланмяки оттуда шагать и шагать. Второе «но» — историческое. Если меч из Папиланмяки датируют 13-м веком, то боевой топор из Маску более древний. Он был откован в 11-м, максимум — в 12-м столетии. Это так называемый бродакс— один из тех огромных боевых топоров, что так любили викинги. Впрочем, помимо викингов их использовали по всей Европе, и на излишний вес никто не жаловался. Дело в том, что чем бродакс крупнее, тем он меньше похож на колун. Словом, чем больше, тем меньше, вернее, тоньше. И на фото это отлично видно. Да, самое главное! Размеры бродакса из Маску такие: длина 15,3 см, ширина — 16,2 см. Украшения на нем наведены серебром. Теперь, завершив наше маленькое расследование, оставим боевые топоры в покое и вернемся, собственно, к мечу из Паппиланмяки. При взгляде на меч можно сказать, что это типичное оружие рыцаря. Типичное, да не совсем. Ретро-узор Во-первых, украшения. Меч из Паппиланмяки это совмещение последних военных разработок и самого настоящего ретро-стиля. И вот почему. Мечи эпохи викингов — их еще называют мечами каролингского типа,подчас напоминали самый настоящий арт-объект. Вот, например, плохо сохранившийся за тысячу лет каролингский меч, обнаруженный в Dybek: Однако эпоха каролингских мечей завершилась примерно в 11 веке. Ушли в прошлое и броские украшения. Меч из Паппиланмяки внешне — меч нового, романского, типа. Такое оружие тяготело к скромности. Как, например, вот этот романский меч 12-го века: Но при этом его эфес покрыт узорами, да такими, что кажется, викинги снова вернулись! Редкое перекрестье И второй нюанс, благодаря которому меч из Папиланмяки сложно назвать типичным оружием своего времени — это его перекрестье или гарда — то есть та поперечная планка, что защищает руку воина. У каролингских мечей гарда была короткой. Насколько меч из Паппиланмяки отличается от них, легко заметить на этом фото: Затем удлинилась: Но почти ни на одном из перекрестий романских мечей нету трех шайбообразных утолщений — как на мече из Паппиланмяки. Гарда этого типа настолько редка, что всего в мире известно только пять таких мечей. Об одном из них мы только что рассказали, теперь перечислим остальные четыре. Три из них — и здесь есть повод гордиться патриотам — найдены в Приозерском районе Ленинградской области. Еще один недавно всплыл на заграничном аукционе, он отличается… Впрочем, обо всем по порядку. Почтовый адрес двух мечей Два меча с такой гардой были найдены археологом Теодором Швиндтом еще в 1886 году. Интересно что оба меча не просто оказались снабжены такой же гардой, что и их собрат из Паппиланмяки, но во многом повторяли его. У обоих навершие было сделано в форме плоского диска, у обоих эфес был украшен серебряной проволокой, сплетавшейся в причудливый растительный узор. Оба меча явно служили для парадных целей. В литературе по мечам и карельским древностям эти мечи называют найденными в Каукола, Коверила, Кекомяки (Kaukola Koverila Kekomaki). В действительности, это длинное название — нечто вроде почтового адреса. Карельская Каукола сейчас — это российский поселок Севостьяново в Приозерском районе Ленинградской области. Кроме того, он еще и административный центр Севостьяновского сельского поселения. В его состав официально входят 9 населенных пунктов, среди которых есть и поселок Богатыри. Исконное название которого — Коверила. Итак, два слагаемых мозаики — Каукола и Коверила мы нашли. А как же с третьей частью? Что есть Кекомяки? Оказывается, всего лишь небольшой холм в окрестностях Коверила, который прежде, в эпоху крестовых походов, был погребальным курганом. В нем оказалось множество захоронений, содержащих самые разные предметы. Мечи интересующей нас формы нашлись только в могилах, получивших условную нумерацию 1 и 3. Разузнаем о них поподробнее… Меч из погребения 1 в Каукола, Коверила, Кекомяки В могиле археологи обнаружили сразу 4 тела. Два мужчины и две женщины, которые были положены туда одна на другую. Кому-то из этих четверых принадлежал меч длиной 101,5 см. На момент похорон оружие положили в курган в ножнах, остатки которых удалось обнаружить благодаря металлическому наконечнику ножен, не поддавшемуся гниению. Поскольку коррозия не пожалела и самого меча, сказать о нем многое не получится. Рукоять, видимо, была каким-то образом украшена, однако нам остается только догадываться каким. На выручку приходит куда лучше сохранившийся меч из третьей могилы, рассказ о котором впереди. Меч из погребения 3 в Каукола, Коверила, Кекомяки В этот раз Теодор Швиндт наткнулся на захоронение мужчины и женщины. Меч, найденный рядом с телами, был немного короче оружия из первой могилы — 96 см. Несмотря на сильную коррозию он сохранился гораздо лучше. Рукоять меча из могилы 3 снабжена сердцевидным орнаментом, типичным также для многих карельских украшений На эфес нанесен, а вернее, инкрустирован в металл серебряной проволокой, геометрический узор, частично расчищенный археологами. На фото — навершие и гарда меча из третьей могилы: Теперь про дол — то есть про канавку, прокованную по середине клинка. Иногда ее называют — и совершенно неправильно, кровостоком. Ну о каком стоке крови может идти речь, если, скажем, рука отрубается мечом на раз-два? Дол традиционно использовали для размещения в нем клейма, например, имени кузнеца. Меч из третьего погребения сохранил свое клеймо лучше соседа из первого. После того, как меч просветили рентгеном, на его доле удалось рассмотреть 8 или 9 латинских букв, которые были впечатаны в металл серебром. Точное число называть сложно — буквы сохранились не полностью, фрагментами. Удалось достаточно хорошо рассмотреть и определить первую и последнюю буквы — N и N, соответственно. Скорее всего, клинок украшала надпись со словом Nomine. В переводе с латыни на русский — «во имя». Такие надписи в 12-13 веках не были редкостью и их можно встретить на самых разных мечах в самых разных формулировках. Зачастую их расшифровки были достаточно длинными. Поэтому надписи сокращали до первых букв, они были лаконичны и загадочны. О том, что меч был положен в ножнах мы узнали благодаря их наконечнику. Ножны были сделаны из двух деревянных планок, обтянутых кожей и со временем разложились в земле. Остался лишь бронзовый наконечник — своего рода заглушка, которая надевалась на ножны и укрепляла их, берегла от поломки. Кстати, узоры на мече и наконечнике различаются, то есть, меч и ножны не были изначально сделаны друг под друга. Меч из поселка Мельниково С этим мечом вообще очень интересная история. Его нашли в 1994 году на берегу ручья, который впадает в реку Вуокса. Рядом нашелся наконечник копья. И вот тут информация разбивается на две противоположные точки зрения. Согласно первой, находка поступила в Приозерский краеведческий музей, а затем была утрачена. Согласно другой версии, меч хранится в музее крепости Корела. Как бы оно ни было, но местные жители настолько гордятся находкой меча, что нанесли его схематическое (и весьма далекое от реального) изображение на герб сельского поселения Мельниково, а местную футбольную команду назвали лаконично и резко – «Меч». Меч с аукциона Херманн-Хисторика Существует еще один меч этого типа, впрочем, лишенный украшений. Его не так давно продали с аукциона Херманн-Хисторика. В аукционном описании сказано — Восточная Скандинавия, 11-12 век. Общая длин 89 см. Меч был найден в земле, очищен и восстановлен. Насколько это 11-12 век мы видели на примере еще четырех таких же мечей. Три из них уверенно датируются 13-м столетием благодаря другим вещам, обнаруженным в тех же захоронениях рядом с мечами. Поскольку украшений на мече не видно, то либо этот меч единственный боевой, а не парадный, в своем классе, либо его очищали любители. Тогда может статься, что неумелое применение химических составов для очистки средневекового металла попросту лишило нас возможности увидеть украшения на мече. Литература: Сакса А.И. «Древняя Карелия в конце I — начале II тысячелетия н. э. Происхождение, история и культура населения летописной Карельской земли» Славяне и финно-угры. Контактные зоны и взаимодействие культур. Сборник докладов / Под ред. А. Н. Кирпичникова, Е. Н. Носова, А. И. Саксы. Фото Славяне и финно-угры. Контактные зоны и взаимодействие культур. Сборник докладов / Под ред. А. Н. Кирпичникова, Е. Н. Носова, А. И. Саксы. Социальная сеть «ВКонтакте» блог «Путешествия по Ленинградской области« аукцион «Херманн-Хисторика» http://ludota.ru

Такое состояние бывает, оловянистая бронза как ни как.

Белгородчина? Судя по всему скифы

Полтавская обл.

Цензоры Одними из высших и уважаемых магистратов в Риме были цензоры (их должность называлась цензура), которых обычно было двое, и они по давнему обычаю выбирались из бывших консулов. С 443 г. до Р.Х. два цензора выбирались каждые пять лет, но свои должностные обязанности они выполняли в течение 18 месяцев. Такой исключительный срок полномочий цензоров был вызван тем, что по закону ценз должен был проводиться в Республике раз в пять лет, и теоретически цензоры могли занимать свою должность весь пятилетний срок. Однако уже в 433 году время проведения ценза, а соответственно и срок полномочий цензоров, был ограничен 18 месяцами. Поэтому никакой преемственности при выборе цензоров быть не могло, ведь когда выбирали новых цензоров, старых уже давно не было. Главной задачей цензоров, как это следует из их названия, было проведение ценза, то есть перепись всех граждан Рима и оценка их имущества. Первый ценз был проведен пятым царем Рима Сервием Туллием, а после изгнания царей эту обязанность взяли на себя консулы. Сенат очень быстро осознал, что власть консулов может стать практически неограниченной из-за того, что консулы в финансовых вопросах были независимы от сената и самовластно распоряжались финансами республики, но до введения института военных трибунов с консульской властью (которую могли занимать и плебеи) добиться каких-либо существенных перемен не удавалось. Только боязнь того, что управление финансами государства может попасть в руки плебеев, позволило в 443 году ввести цензорскую магистратуру и передать таким образом распоряжение финансами в руки сената, используя возможности новой магистратуры. Добиваясь этой цели, патриции даже позволили цензорам очищать и пополнять сенат новыми членами. Хотя первоначально функцией цензоров было проведение собственно ценза, но обладание этой властью постепенно начало обрастать новыми функциями и обязанностями. Эти обязанности можно разделить на три группы: ценз, то есть перепись граждан и их собственности (включая пересмотр списка сенаторов); надзор над нравами и управление государственными финансами. Созданная как исключительно патрицианская цензорская магистратура такой и оставалась до 351 года, когда первым плебейским цензором стал Гай Марций Рутил. Вскоре после этого в 339 году закон Публилия постановил, что один из цензоров обязан быть плебеем, но ограничивал их право на проведение люстра - торжественного богослужения и очищения римского народа после завершения очередного ценза. Это право плебеи получили в 280 году. А в 131 году даже оба цензора были плебеями, но это был исключительный случай. Так как ранее ценз совершали два консула, то и цензоров стало двое, и решение по каждому вопросу должно было приниматься при согласии обоих цензоров. Вначале предполагалось, что в случае смерти одного из цензоров эта магистратура будет замещаться путем выборов, как это делалось в отношении консулов. Это и произошло один раз, в 393 году, но произошедший тогда захват Рима галлами побудил суеверных римлян изменить закон. С этого года коллега умершего цензора должен был добровольно сложить свои полномочия, и проводились выборы новых цензоров. Выборы цензоров проводились в центуриатных комициях под руководством одного из консулов, только что вступивших в свою должность. Обоих цензоров следовало избрать в один день, и если голосование по кандидатуре второго цензора не было закончено в тот же день, то результаты голосования отменялись, и необходимо было провести новые выборы. Ауспиции, проводимые при выборах цензоров, отличались от ауспиций при выборе консулов и преторов, поэтому цензоры не считались коллегами этих высших магистратов, хотя сами они также имели право проведения высших ауспиций. Согласно римскому обычаю (соответствующего закона не было) цензором мог стать только бывший консул, хотя нам известно и несколько исключений из этого правила. Также предполагалось, что на должность цензора нельзя избирать во второй раз. И когда в 265 году Гай Марций Рутил [не путать с первым плебейским цензором] был вторично избран цензором, он сразу же внес закон, что никто не может быть избран на должность цензора вторично. За это он и получил прозвище "Цензорин". Цензоры получали свои полномочия путем принятия центуриатного закона, в отличие от прочих магистратов. Они не обладали империем и, соответственно, у них не было ликторов, но власть цензоров была окружена наивысшим почетом в республике и пользовалась наибольшим уважением; это была святая магистратура, sanctus magistratus. Цензоры не несли никакой ответственности за исполнение своих функций ни перед кем в Республике, включая народных трибунов. А осуществляя свои полномочия при контроле над нравами граждан, цензоры руководствовались исключительно собственным представлением о долге. Цензоры имели курульное кресло и, по сообщению Полибия, они носили особую пурпурную тогу, какой больше ни у кого из магистратов не было. Более поздние авторы, такие как Афиней и Зонара, опровергают это сообщение Полибия, но они никогда живого цензора уже не видели. Цензорская магистратура с различными перерывами просуществовала до 22 года до Р.Х., когда Август назначил последних цензоров. Впоследствии их функции осуществляли сами императоры. Перечень полномочий цензоров можно найти у Цицерона: "Цензоры да исчисляют народ по возрастам и составляют списки потомства, челяди и имущества. Да ведают они городскими храмами, дорогами, водопроводами, эрарием, поступлением дани. Да распределяют они народ по трибам, делят население по имуществу, возрастам и сословиям, назначают юношество в конницу и пехоту, запрещают оставаться безбрачными, надзирают за нравами народа, не оставляют в сенате опозорившихся людей". Отталкиваясь от этого перечня, мы и рассмотрим основные функции цензоров. Главной обязанностью цензоров было проведение ценза, то есть проверка старых и составление новых списков римских граждан и их имущества. Ценз всегда происходил на Марсовом поле или в построенном рядом с ним здании, называвшемся Villa Publica. Целью этого мероприятия было выявление всех лиц, пригодных к военной службе, и установление имущества, которое могло быть обложено налогом. Архив цензоров хранился в расположенном невдалеке здании, называвшемся atrium libertatis. Как проходил ценз? После совершения положенных ауспиций общественный глашатай призывал всех граждан Рима явиться к цензорам. Ценз проводился по трибам, отдельно по каждой из существующих триб. Преторы, трибуны и кураторы триб должны были оказывать цензорам всяческое содействие при проведении ценза. Ценз состоял главным образом в проверке и пересмотре списков предыдущего ценза. Цензоры при этой процедуре восседали на курульных креслах, а каждый глава семейства должен был лично предстать перед ними и дать отчет по форме, которая устанавливалась особым эдиктом цензора. Вначале вызывались те имена, которые считались наиболее благоприятными, например, Валерий. Прежде всего, гражданин под присягой должен был назвать свое полное имя, имя своего отца, а если он был вольноотпущенником, то имя своего патрона, а также указать свой возраст. Если гражданин был женат, то он должен был назвать имя своей жены, а также количество, имена и возраст детей, если они были. Затем гражданин должен был дать отчет о своем имуществе в той мере, в которой оно подлежало цензу. Первоначально это была общая оценка всего имущества гражданина, но очень скоро граждане стали давать подробную оценку каждой категории собственности. Определенных установлений для проведения ценза не было, так что он проводился по усмотрению цензоров, но очень скоро были выработаны некие правила, перечислявшие виды имущества, подлежащие цензу и способы его оценки. Наиболее важной статьей ценза, являлась, конечно, земля. Гражданин должен был точно указать название, расположение и величину своих участков, подробно указав какие части земли отведены под пахоту, оливковые рощи, виноградники, луга и пр., дав свою оценку этой описанной земли. Другой важной статьей ценза были рабы и скот. Цензоры также могли потребовать отчет о таких предметах, которые обычно в ценз не включались, в первую очередь об украшениях, повозках и одежде. Цензоры могли скорректировать объявленную стоимость имущества гражданина. Обычно налог составлял одну тысячную стоимости имущества, внесенного в списки цензоров, но он мог быть увеличен в некоторых случаях, и однажды даже составил восемь тысячных. Уважительными причинами для неявки к цензорам служили служба в действующей армии, поездка по государственным делам или тяжелая болезнь гражданина. Гражданин, уклонившийся от переписи без уважительных причин, мог быть подвергнут по представлению цензоров очень строгому наказанию. В древние времена такого гражданина могли продать в рабство или даже казнить, но очень скоро дело свелось к значительному повышению цензорами оценки имущества неявившегося гражданина, что автоматически увеличивало сумму уплачиваемого налога. Позднее, отсутствовавший гражданин мог поручить представлять себя и свое имущество во время ценза другому гражданину, и таким образом происходила его регистрация и включение в цензорские списки. Незамужних женщин и несовершеннолетних сирот во время ценза представляли их опекуны. Имена таких лиц вносились в отдельные списки и при подсчете общего количества граждан не учитывались. Получив информацию обо всех гражданах, цензоры составляли новые списки всех триб. Так как положение каждого гражданина в республике определялось величиной (стоимостью) его имущества, то на основании новых списков уточнялись списки центурий и классов. Затем цензоры производили смотр всех всадников с общественными конями и добавляли в списки или исключали из них тех, кого считали нужным. Затем цензоры корректировали списки сенаторов, включая в них достойных граждан и исключая тех, кто запятнал себя какими-либо проступками или не соответствовал имущественному цензу сенатора. Цензоры, однако, могли обойтись и вынесением замечания провинившимся сенаторам и всадникам. Цензоры не были обязаны объяснять свои решения, но часто они комментировали кандидатуры исключаемых сенаторов и всадников. После составления всех списков подсчитывалось общее количество граждан и оглашался итог.

Маркиз Гвидани предложил Фонвизину купить картину якобы кисти Гвидо Рени (1575-1642), переходившую у них из поколения к поколению, за тысячу червонцев. Фонвизин показал эту картину нескольким специалистам, которые оценили ее не более чем в пять червонцев, причем никто из них не признал кисти Рени. Денис Иванович сообщил об этой оценке маркизу Гвидани, который, вспылив, обозвал этих специалистов "скотами и невеждами". Впрочем, перед отъездом Фонвизина из Флоренции маркиз был готов уступить данную картину всего за десять червонцев: "Вот какой бездельник находится здесь между знатными! Не устыдился запросить тысячу, а уступить за десять". Но Фонвизин отказался от покупки предлагаемой картины. Только побывав в Италии, Фонвизин понял, что "немцы и французы ведут себя гораздо честнее", хотя и между ними можно найти много "бездельников", но не таких "бесстыдных" и не в таком количестве. Ведь в Италии, полагает Фонвизин, происхождение и титул не имеют никакого значения, так что "непотребные дома набиты графинями", а наворовавший себе много денег "тотчас покупает тебе титул маркиза". Фонвизин отмечает, что "банкиры здесь почти все маркизы", но это не мешает им жульничать и обманывать. В общем, обо всех жульнических проделках итальянцев можно, по мнению Фонвизина, написать целую книгу. Хоть Денис Иванович и познакомился во Флоренции с большим количеством людей, но больше всего ему досаждала скука: "Мы живем только с картинами и статуями. Боюсь, чтоб самому не превратиться в бюст. Здесь истинно от людей отвыкнешь". Фонвизин имеет в виду, что нигде в Италии нельзя достать французских газет и узнать, что происходит в мире. Не лучше здесь обстоит дело и с литературой: Вольтер, Руссо и "почти все умные авторы запрещены", так что "французская литература, можно сказать, здесь вовсе неизвестна". Еще бы, ведь во всей Италии очень мало людей, говорящих по-французски, так что и Фонвизины здесь "принуждены болтать кое-как по-итальянски". Из Флоренции Фонвизин захотел быстро проехать в Неаполь, чтобы полюбоваться бурлящим Везувием, но узнав, что вулкан успокоился, решил переменить свои планы и неспешно двинулся в сторону Рима. Фонвизины покинули Флоренцию 8 ноября после обеда, а в час ночи уже прибыли в Пизу. Денис Иванович был очень рад тому обстоятельству, что можно обойтись без представления ко двору Великого Герцога, который был в городе совершенно незаметен. Фонвизин был поражен тем, что великий некогда город пришел в полное запустение: улицы заросли травой и совсем не видно людей. Площадь, на которой стоит соборная церковь, показалась пораженному Денису Ивановичу каким-то волшебным местом: "Вообрази себе храм великолепнейший; превысокую висящую башню, которая, кажется, валится совершенно. Вообрази себе огромное здание Batisterio, где крестят младенцев, и Campo Santo, то есть галерею, прелестную своею архитектурою, где 650 мертвых тел погребены под монументами в земле, привезенной из Иерусалима рыцарями. Все это на одной площади, заросло травою, и в будни нет тут живого человека. Мы ходили тут точно так, как в обвороженном месте". В часе езды от Пизы Фонвизин обнаружил теплые бани, которые к его большому удивлению оказались чистыми и содержались в полном порядке. Объяснилось все довольно просто: герцог, будучи немцем, завел бани со всеми удобствами, а доход с них брал себе. Зато неприятно поразил Фонвизина Пизанский университет. Профессора университета совершенно не знают иностранных языков, а многие из них ничего не знали о Лейбнице. В общем, пизанская профессура ничего не знала о том, что происходит за Альпами, так что Денис Иванович с полным правом мог записать: "Бог знает, что тут делают..." В России Фонвизин слышал о Пизе много хорошего, но на месте убедился в том, что более трех дней делать в этом городе совершенно нечего - страшная скука. В Пизе Фонвизины обнаружили Семена Романовича Воронцова (1744-1832), который третий месяц оплакивал смерть своей жены и никого к себе не допускал. Несколько слов нашел Фонвизин и для пизанских театров, но это была отнюдь не похвала. Французский театр очень любит герцогиня, которая не пропускает ни одного спектакля, но кроме двора других зрителей в зале нет, так как итальянцы не знают французского языка [в отличие от русских!], и, по мнению Дениса Ивановича, "не могут иметь терпения слушать что-нибудь со вниманием". Кроме того, Фонвизин "гаже комедиантов нигде не видывал". Местная опера, наоборот, заполнена зрителями, но в зале постоянно стоит такой шум и крик, как на базарной площади. У местных дам считается хорошим тоном перекрикиваться из ложи в ложу и мешать другим слушать. Певцы и певицы есть очень хорошие, но ни руками, ни ногами не владеют и стоят столбом. В опере очень красивые декорации, но плохое освещение из-за скупости местного антрепренера. Одну оперу могут играть сорок раз подряд, так что Денис Иванович делает вывод о том, что "в Петербурге ни серьезные, ни комические итальянские оперы не хуже здешних". Из Пизы Фонвизин съездил в Лукку, но не для осмотра местных достопримечательностей, - достойных там нет, - а потому, что из этого города вышли предки Никиты Ивановича Панина, покровителя Фонвизина. Кроме того, Фонвизин с удивлением узнал, что Лука является республикой, хотя все другие окружающие ее города уже дано потеряли свою вольность. 11 ноября Фонвизины съездили в Ливорно, в котором провели два дня, и где консул дал в их честь большой званый обед. Ливорно - маленький город, и осмотр местных достопримечательностей не отнял у Фонвизиных много времени. Второй вечер Фонвизины провели в местном театре. Многолюдность Ливорно объясняется тем, что он расположен на морском берегу и имеет большую пристань. В городе всегда много иностранцев, да и сами горожане живут веселее, чем в других итальянских городах. Из Ливорно Фонвизины вернулись в Пизу, из которой выехали уже 14 ноября и в три часа ночи следующего дня прибыли в Сиену. Лег Фонвизин очень поздно, но встал ни свет ни заря, ибо очень ему хотелось осмотреть сей город. Он побывал и в соборной церкви, и в августинской, везде любуясь прекрасными картинами, посетил консисторию и затем вернулся домой, где застал уже одетую жену. Вместе с женой Фонвизин опять съездил в соборную церковь, чтобы полюбоваться фресками, сделанными по рисункам Рафаэля. Однако, отобедав, Фонвизины уже в 4 часа покинули Сиену [вот почему Фонвизин так спешил!], ехали всю ночь и завтракали уже в городке Аквапенденте, где их поразили такая грязь и мерзость, которой и в хлевах Скотинина не бывает. Пришлось Фонвизиным опять ехать весь день и всю ночь. Утром 17 ноября наши путешественники наконец прибыли в Рим, но Денис Иванович был совершенно измучен бессонницей, запахом горючей серы по дороге и холодом. Да, господа, в Италии стояли сильные морозы, а шубы наши путешественники оставили в Петербурге, так что "поутру 17/28 ноября приехали мы в Рим чуть живы". Немного придя в себя, Фонвизин записывает краткое резюме об увиденном в Италии: "...доселе неприятности и беспокойства превышают неизмеримо удовольствие. Рады мы, что Италию увидели; но можно искренно признаться, что если б мы дома могли так ее вообразить, как нашли, то, конечно бы, не поехали. Одни художества стоят внимания, прочее все на Европу не походит". Неизгладимое впечатление в Риме на Фонвизиных произвели не художественные ценности, а огромное количество нищих, больных и калек, причем, самого ужасного вида. Римские музеи и соборы очень понравились Денису Ивановичу, так что он назвал современных художников "ребятишками в сравнении с древними". Исключение Фонвизин сделал только для собора св. Петра, но и то только потому, что его возводили, подражая древним: "В сей церкви найдешь купол, подражание Ротонде; найдешь статуи и живопись во вкусе древних. Я до сего часа был в ней уже раз тридцать: не могу зрением насытиться. Кажется, не побывав в ней, чего-то недостает". Более всего в соборе св. Петра Фонвизина восхитили пропорциональность отдельных частей огромного сооружения и микроклимат церкви: "В ней есть две вещи, которые похожи на волшебство: то, что при величине безмерной ничто не кажется колоссальным, напр., по бокам поставлено по два ангела, которые кажутся росту младенческого; но, подошед ближе, удивишься, какой они величины и огромности. Все так устроено пропорционально, что действие искусства выходит из вероятности. Второе то, что летом найдешь в церкви животворную прохладу, а зимою она так тепла, как бы натоплена была. Величина ее такова, что несколько приделов по бокам, и каждый больше Успенского собора". На этом месте путевой журнал Фонвизина обрывается и возобновляется только 1 февраля 1785 года, когда наши путешественники вернулись в Рим из Неаполя. Где, кроме Неаполя, побывали Фонвизины за пропущенное время, и что они увидали, мне неведомо. Также как и почему Фонвизин не оставил никаких записей об этих поездках. Возможно, они были просто утеряны, или Денис Иванович по каким-то причинам не решился их опубликовать. Не знаю.

Раннее рыцарство С 936г. по 1137 г. германские короли совершили двадцать походов в Италию. Обычно немецкие войска собирались у Аугсбурга или Регенсбурга и проходили в Италию через перевал Бреннер, реже - через перевалы Сен-Готард или Мон-Сени. Затем армия собиралась на Ронкальской равнине, где происходил численный подсчет армии. Оттон Фрейзенбургский так описывает эту любопытную процедуру: "Обычай франкских и германских королей на самом деле таков: каждый раз, когда они с рыцарством переходили Альпы, чтобы взять корону Римской империи, они останавливались на вышеупомянутой равнине. Там рыцари подвешивали щит на деревянный шест, и придворный герольд призывал вассалов нести караульную службу около короля в следующую ночь. Князья с их свитой с помощью герольдов вызывали своих вассалов. На следующий день имя того, кто накануне отсутствовал, вновь оглашалось в присутствии короля, князей и магнатов, и всех вассалов, оставшихся дома без согласия своих сеньоров, лишали их фьефов". В 1109 г. французский король Людовик VI Толстый послал вызов Генриху I Английскому, предложив ему поединок, но тот от него уклонился. Чтобы лучше представить себе сложный характер вассальных взаимоотношений в Средние века, просмотрим договор заключенный 10 мая 1103 г. в Дувре между королем Англии Генрихом I [он же герцог Нормандии и проч.] и графом Фландрии Робертом II. По этому договору Роберт обязывался оказывать помощь в защите королевства Англия против "всех не на жизнь, а на смерть", но при условии, что это не будет нарушением клятвы верности, которую он принес королю Франции Филиппу I. Но если Филипп захочет захватить королевство Англию, то он, Роберт, постарается разубедить его, но только своими "просьбами", а не с помощью денежных даров или дурных советов. Если же Филипп будет упорствовать в своем намерении, то Роберт, как его вассал будет его сопровождать, но с самыми незначительными силами, такими, чтобы его было нельзя обвинить в преступлении против своего сеньора. В случае надобности король Англии пошлет письма с призывом к графу Фландрии. Тот в течение 40 дней [это была максимальная отсрочка в Средние века для уклонения от призыва о помощи со стороны сеньора или другой договаривающейся стороны] должен собрать 1000 всадников или рыцарей, которые будут готовы к отправке в Гравелин или Виссан на кораблях, присланных Генрихом. Каждый рыцарь имел право провезти с собой трех лошадей и двух помощников, один из которых был оруженосцем. Граф Роберт должен лично возглавлять этот отряд за исключением тех случаев, когда он сильно болен, или его призывают в войско короля Франции или императора, чьим вассалом по некоторым землям он также был. В течение всего времени, проведенного этим войском в Англии, Генрих обязуется содержать его за свой счет и возмещать потери так, как это он делает в отношении своей собственной армии. Если военные действия будут вестись в Нормандии, Роберт должен предоставить Генриху помощь в таком же размере, но это войско в течение первых восьми дней будет обязано служить за свой счет. Если же Филипп вздумает захватить Нормандию, Роберт будет сопровождать его только с 20 рыцарями, а остальные 980 рыцарей "останутся на службе и сохранят верность" королю Англии. Если же боевые действия будут вестись на острове Мэн, то Роберт должен выставить только 500 рыцарей и не более одного раза в году сроком не более одного месяца. Взамен Генрих I обязался обеспечивать безопасность "жизни и тела" графа Роберта II, должен был освобождать его в случае пленения последнего, а также выплачивать графу Фландрии ежегодно 500 фунтов в английских пенсах. С XIII века большинство правителей уже не проводило ежегодных военных походов. Так, например, за 56 лет правления английского короля Генриха III (1216-1272) войны велись только в течение двадцати лет, из них шесть лет на континенте. В это время было широко распространено мнение, что 100 рыцарей равноценны, если не превосходят, 1000 пехотинцев. Недаром император Фридрих II говорил: "Престиж Империи и наше могущество зависят от множества рыцарей". Несколько слов следует сказать о вооружении рыцаря. Существовали различные, но сходные, требования к штатному вооружению рыцарей. В ассизе Генриха II от 1181 г. о вооружении указывалось: "Пусть каждый, кто держит рыцарский фьеф, имеет кольчугу, шлем, щит и копье". Известно, что в 1260 году во Флоренции каждый рыцарь был обязан иметь следующее вооружение: панцирь или кольчугу, латы, защищающие ноги, железный наголовник, пластины или кирасу, дополнительно защищающие тело, копье, щит и большой щит. В уставе ордена тамплиеров устанавливается следующее обычное вооружение рыцаря: кольчуга, ножные доспехи, шлем или железный шишак, наплечники, обувь, гербовая котта поверх кольчуги и щит; наступательное оружие рыцаря состояло из копья, меча, кинжала и турецкой палицы. Рыцарь должен был иметь три лошади, но с XIII века намечается тенденция к их увеличению. Так в уже упоминавшемся уставе ордена тамплиеров указывалось, что с особого разрешения магистра ордена рыцарь мог завести четвертую лошадь. В 1239 году папа Григорий IX заключил с Венецией соглашение, по которому те обязывались выставить для похода "три сотни рыцарей и обеспечить каждого рыцаря боевым конем, двумя вьючными лошадьми и тремя вооруженными оруженосцами". Но в том же году граф Прованса Раймонд VII обещал служить папе и Церкви на Апеннинском полуострове с 40 рыцарями и 10 конными арбалетчиками за свой счет. При этом предусматривалось, что у каждого рыцаря будет, по крайней мере, 5 лошадей. Папа Урбан IV в особой булле уточнял условия, на которых Карл Анжуйский должен был добиваться королевства Сицилия. В ней в частности указывалось, что каждый рыцарь должен был иметь при себе не менее четырех лошадей. Следует сказать, что воинские обязанности вассалов в Средние века значительно менялись как во времени, так и в разных странах и регионах. Так в Иерусалимском королевстве вассалы должны были прибывать на службу по зову своего сеньора верхом и с оружием. Служба была неограниченно долгой, вплоть до целого года, так что теоретически вассал мог провести всю свою жизнь с оружием в руках. Так там было во второй половине XII и начале XIII веков, и на обязательной службе в Иерусалимском королевстве, по сведениям Жана д'Ибелина, состояли 675 рыцарей. Примерно в то же время в Романье каждый рыцарь должен был лично служить до 60 лет. Четыре месяца он служил в замке, 4 месяца на границе, а остальное время года он мог провести дома. Затем его должен был сменить сын или какой-нибудь другой рыцарь. Вместо одного рыцаря службу могли нести два оруженосца. В Священной римской империи германской нации император (или Германский король) должен был на рейхстаге получить согласие князей на организацию похода, после чего он призывал рыцарей в императорский поход - в Италию или по эту сторону Альп. Если не надо было идти в Италию, то между призывом и выступлением в поход должно было пройти не более 40 суток. А если надо было переваливать через Альпы? В этом случае интервал увеличивался до 410 дней (1 год 6 недель и три дня). Вот два реальных примера. О римском походе Генриха VI было объявлено 10 августа 1189 года, а начался поход 21 сентября 1190 года. Генрих VII объявил о походе 15 августа 1309 года, а выступила армия только 1 октября 1310 года. Однако некоторым из вассалов удавалось еще в ранние времена добиться ослабления своих воинских повинностей. Герцоги Австрии еще в 1156 г. получили право участвовать только в тех походах, которые происходили только на территории Империи или в соседних королевствах. Чехия с 1212 года освобождалась от участия в римских походах в обмен на денежную выплату. В том же XIII веке маркграфы Бранденбурга стали обязаны безусловной военной службой королям Германии (не обязательно императорам!) только на территории Тюрингии и Саксонии.

Германия? Гете имел все основания говорить: "Deutschland? Aber wo liegt es? Ich weiss das Land nicht zu finden". ("Германия? Но где она? Я не могу найти этой страны"). До конца второй трети XIX века никакой Германии не было. Современные гунны Вильгельм II обратился к идущим на фронт Первой мировой войны немецким солдатам: "Ведите себя, как гунны". Грех революции В момент отречения кайзера будущий первый президент Веймарской республики, марксист Эберт, сказал: "Я ненавижу революцию как грех". Памятник Самсонову Примечательно, что в окрестностях Алленштайна долгое время существовал памятник командующему 2-ой русской армией генералу Самсонову, представлявший собой небольшую каменную пирамидку. Это была не дань уважения врагу, а одна из сторон культа Гинденбурга. Русского командующего помнили только как человека, боровшегося против великого германского полководца и проигравшего ему. После перемирия Когда после заключения перемирия 11 ноября 1918 года германские войска в полном порядке начали отход на родину, маршал Фош заявил: "Они хорошо сражались, оставим им их оружие". Это не мир... Тот же маршал Фош, ознакомившись с условиями Версальского договора, сказал: "Это не мир, это перемирие на двадцать лет". Преимущества разоружения Ратенау в 1919 году, еще будучи министром восстановления, говорил немецким генералам: "Они уничтожили наше оружие, но это оружие так или иначе устарело бы еще до начала следующей войны. В этой войне будет применено совершенно новое оружие, и та армия, которая в наименьшей степени будет скована устаревшим вооружением, будет обладать огромным преимуществом". Главное - сон Когда стало известно, что Гинденбург избран президентом Германии, его сын Оскар разбудил отца в 7 часов утра, чтобы сообщить ему эту новость. Гинденбург с упреком сказал сыну: "Зачем тебе понадобилось будить меня на целый час раньше? Ведь ничего бы не изменилось и в 8 часов". С этими словами он снова заснул. Реакция его врагов Даже враги Гинденбурга были в какой-то мере удовлетворены. Так Теодор Лессинг, убитый нацистами в 1933 году, сказал: "Лучше ничтожество, чем Нерон".

Для Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник (1874-1952) у Антона Павловича было несколько прозвищ: "великая писательница земли русской", "маститый беллетрист" и "Татьяна Ежова". Последнее прозвище она получила по имени одного знакомого Чехову журналиста, за которого он часто, шутя, грозился выдать ее замуж. Писательница вспоминает один из любимых рассказов Чехова мелиховского периода: "Как он, Антон Павлович, будет "директором императорских театров" и будет сидеть, развалясь в креслах "не хуже Вашего Превосходительства". И вот курьер доложит ему: "Ваше превосходительство, там бабы с пьесами пришли! (Вот как у нас бабы с грибами к Маше ходят)". - "Ну, пусти!" И вдруг - входите вы, кума. И прямо мне в пояс. - "Кто такая?" - "Татьяна Ежова-с!" - "А! Татьяна Ежова! Старая знакомая! Ну, так уж и быть: по старому знакомству приму вашу пьесу". Но не все шутки Чехова были такими безобидными. В Мелихове у Чеховых помимо обыкновенных голубей водились еще голуби кофейного цвета с белым, так называемые, египетские. И была у Чеховых еще кошка точно такой же раскраски. Однажды Антон Павлович совершенно серьезно стал уверять Щепкину-Куперник, что египетские голуби произошли от скрещения обычных голубей с этой кошкой. Естественную историю тогда в средних учебных заведениях не преподавали, и молодая писательница легко поверила такому авторитету, как Чехов. Немного позднее она рассказала кому-то из знакомых о замечательных мелиховских голубях Чехова. Этот рассказ произвел фурор в литературных кругах, и Татьяна Львовна долго еще стыдилась своего невежества. Однажды в Мелихове отец Антона Павловича вернулся из церкви и сказал ему: "Вот, Антон, ты никогда в церковь не ходишь, а какую батюшка хорошую проповедь сказал - приятно было слушать!" Антон Павлович попросил коротко пересказать ее. Суть проповеди сводилась к следующему обращению батюшки к прихожанам: "Что бы вы сказали, если бы вы увидели путника, томимого жаждой, и рядом с ним два источника - один прозрачно чистый, другой же мутный и загрязненный. И вдруг путник для утоления жажды пренебрегает чистым источником и утоляет свою жажду из мутного? Вы бы назвали его неразумным! Но не то же ли самое делаете и вы, когда в праздничный отдых свой, вместо того чтобы идти к чистому источнику церковной службы, душеспасительного чтения - отправляетесь в кабак и там напиваетесь?" И т.д. Антон Павлович внимательно выслушал, поблагодарил за пересказ, а потом пригласил всех: "Ну, а теперь пойдемте к мутному источнику, ибо по берегам его растут великолепные соленые грузди!" С тех пор Антон Павлович часто приглашал обедающих к "мутному источнику". По поводу "Попрыгуньи" Чехов жаловался одному из своих корреспондентов: "Можете себе представить, одна знакомая моя, сорокадвухлетняя дама узнала себя в двадцатилетней героине моей "Попрыгуньи", и меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика - внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор и живет она с художником..." Левитан тоже обиделся на Антона Павловича, хотя для него ничего обидного в рассказе не было. Произошло довольно бурное и бестолковое объяснение, после которого друзья около года не разговаривали. Помирила их Щепкина-Куперник, привезя Левитана в Мелихово. Увидев ее спутника, Чехов крепко пожал ему руку, и они заговорили о самых обычных вещах, как будто ничего и не было. Иногда Антон Павлович мог с самым серьезным видом сказать: "Да, вы правы: бабы с пьесами размножаются не по дням, а по часам, и я думаю, только одно есть средство для борьбы с этим бедствием - зазвать всех баб в магазин Мюр и Мерилиза и магазин сжечь". Как известно, Бунин свою книгу о Чехове не успел закончить, но и то, что издано, представляет большой интерес. Иногда занимательными у Бунина бывают замечания к воспоминаниям других современников Чехова. Так Щепкина-Куперник пишет, как Антон Павлович говорил ей о том, что его скоро забудут: "Меня будут читать лет семь, семь с половиной, а потом забудут". Тут Бунин приписал: "Это украдено у меня". Мемуаристка продолжает, что однажды Антон Павлович добавил: "Но потом пройдет еще некоторое время - и меня опять начнут читать, и тогда уже будут читать долго". Здесь Бунин добавляет: "А это выдумала Щепкина". О своей манере писать Чехов говорил так: "Обыкновенно пишу начерно и переписываю набело один раз. Но я подолгу готовлю и обдумываю каждый рассказ, стараюсь представить себе все подробности заранее. Прямо, с действительности, кажется, не списываю, но иногда невольно выходит так, что можно угадать пейзаж или местность, нечаянно описанные..." Антон Павлович вспоминал, что когда он первый раз приехал к Льву Толстому, тот сразу же повел их купаться, и первый разговор у них происходил по горло в воде. Вот что думал Антон Павлович о студенческих волнениях: "Университетские движения, по-моему, вредны, вредны тем, что оттягивают и губят много сил понапрасну. Каждое такое волнение сокращает силы интеллигенции. Этих сил так мало, обходятся они так дорого, столько их пропадает и без всяких университетских волнений, что незачем заботиться об увеличении числа жертв, уносимых жизнью. Надо работать и работать. Дела много, бесконечно много. Надо бороться с темными силами здесь, на месте, бороться с нуждой, невежеством и теми, для кого невежество выгодно..." Антон Павлович любил делать неожиданные подарки. Он мог прислать, например, штопор. Александра Александровна Хотяинцева (1865-1942), художница и талантливая карикатуристка, вспоминает о том, что у Антона Павловича было пристрастие в одежде к красному цвету, например, галстукам. Антон Павлович получал очень много писем, да и сам писал много, хотя постоянно утверждал, что очень не любит этого делать: "Некогда. Видите, какой большой писательский бугор у меня на пальце? Кончаю один рассказ, сейчас же надо писать следующий... Трудно только заглавие придумать, и первые строки тоже трудно, а потом все само пишется... И зачем заглавия? Просто бы № 1, 2 и т.д." При личной встрече с корреспондентом Чехов мог сказать ему не о письме, а сделать неожиданное замечание: "Вам не стыдно так неразборчиво писать адрес? Ведь вы затрудняете работу почтальона!" На крыше флигеля Антона Павловича в Мелихове вывешивался красный флажок, когда хозяин был дома и мог оказывать помощь своим соседям-крестьянам. Однажды Хотяинцева рисовала этот флигелек, а Антон Павлович прогуливался у нее за спиной со своими таксами и разговаривал с художницей. Когда же Хотяинцева закончила рисовать, то чуть не упала, так как Антон Павлович успел положить в ее туфлю-лодочку на пятку целую луковицу. [Очевидно, туфля болталась на пальцах ноги]. При знакомстве с Хотяинцевой Чехов задал ей неожиданный вопрос (что было ему вообще свойственно): "А вы играли в моем "Медведе"? Нет? Очень приятно, а то каждая почти барышня начинает свое знакомство со мной:"А я играла вашего "Медведя"!" Антон Павлович утверждал: "Говорить глупости - привилегия умных людей!" Чехов говорил, что самая его любима опера - это "Кармен". Он и цирк любил. Себя Антон Павлович иногда сравнивал (а то и называл) с Потемкиным: "Когда я еду мимо церкви, всегда звонят, так было с Потемкиным". Хотяинцева усомнилась в этом, но когда они через несколько дней ехали к станции и проезжали мимо церкви, раздался колокольный звон. Антон Павлович обратился к спутнице: "Слышите?! Что я вам говорил?" Василий Иванович Качалов (1875-1948, наст. фамилия Шверубович) вспоминал о том, что когда Чехов хвалил актера или обсуждал с ним роль, то у того часто оставалось недоуменное впечатление о разговоре и мнении Чехова. Вот лишь несколько примеров. Антон Павлович хвалит Качалова за исполнение роли Тузенбаха в "Трех сестрах": "Чудесно, чудесно играете Тузенбаха, чудесно..." Немного подумал и добавил: "Вот еще N тоже очень хорошо играет в "Мещанах". Но этот N играл как раз очень плохо, так как роль ему не подходила по возрасту и комплекции. Качалов так и не понял, понравился Антону Павловичу его Тузенбах, или нет. Когда Качалов сыграл Вершинина, Антон Павлович только и сказал ему: "Хорошо, очень хорошо. Только козыряете не так, не как полковник. Вы козыряете, как поручик. Надо солиднее это делать, поувереннее..." Однажды Антон Павлович пригласил Качалова поговорить о роли Тригорина в "Чайке", но все наставления свелись к следующему: "Знаете, удочки должны быть, знаете, такие самодельные, искривленные. Он же сам их перочинным ножиком делает... Сигара хорошая... Может быть, она даже и не очень хорошая, но непременно в серебряной бумажке..." Немного подумал и добавил: "А главное, удочки". И все.

Сведения об основании Библиотеки Хотя одним из семи чудес света и самым знаменитым сооружением в Александрии считается Фаросский маяк, но наибольший вклад в культуру человечества внесли другие здания – Музей и Серапейон. Вообще-то говоря, библиотек в Александрии было две. Главная библиотека вместе с Музеем составляла часть царского дворцового комплекса. Долгое время начальник библиотеки являлся и воспитателем наследника царского престола, что говорит о важности этой должности. Вторая библиотека находилась в Серапейоне, храме бога Сераписа. Серапейон был возведен в египетском квартале Ракотида на искусственно созданной возвышенности. Храм окружало более трехсот колонн – это был целый комплекс различных храмов, святилищ и прочих строений, одним из которых и являлась вторая библиотека. Считается, что строительство Серапейона начал сам Птолемей I Сотер (367-283 гг. до Р.Х.). Чтобы попасть в храм, надо было подняться по лестнице в 100 ступеней, и тогда перед посетителем представала статуя Сераписа с протянутыми руками, как бы для того, чтобы принять грешника. Серапейон был очень богато украшен изнутри и снаружи, что отметил Аммиан Марцеллин: "Серапейон, украшенный широчайшими атриями и колоннадами, живыми образами статуй, настолько выделялся великолепием своей отделки и украшений, что после Капитолия, навеки прославившего досточтимый Рим, нет ничего, что могло бы считаться более выдающимся во всей вселенной". Читая эти строки, следует делать скидку на то, что к тому времени Брухейон был уже уничтожен, и Аммиан Марцеллин посчитал еще сохранившуюся библиотеку Серапейона знаменитой Александрийской библиотекой. В библиотеке Серапейона хранились как греческие, так и египетские книги и рукописи, а позднее и книги на других языках. Здесь находились дубликаты книг главной библиотеки, а также разнообразная литература учебного характера. Основателем Музея и собственно Библиотеки следует считать Птолемея I Сотера, который, по преданию, сделал это по совету Деметрия Фалерского (350-283 гг. до Р.Х.), прибывшего в Александрию около 297 г. до Р.Х. Деметрий Фалерский был учеником Феофраста, хорошо знал устройство афинских платоновой Академии и аристотелевского Ликея и стремился к культурной преемственности между Элладой и новой столицей Птолемеев. Среди аргументов, которые выдвигал Деметрий Фалерский Птолемею I в пользу создания библиотеки, был и такой: "Ведь то, что не рискнут посоветовать царям их друзья, излагается в книгах". Однако организационные основы функционирования Музея и библиотеки были разработаны уже в царствование Птолемея II Филадельфа (309-246 гг. до Р.Х.), при котором эти учреждения стали главным научным и литературным центром Древнего мира. Птолемей I начал отовсюду созывать в Александрию знаменитых писателей и ученых, как говорится, деятелей науки и искусства. В Александрию очень скоро приехали такие знаменитости того времени, как математик Эвклид, художники Апеллес и Антифил, врач герофил, историк Гекатей Абдерский, ритор Диодор, поэт Филет, грамматик Зенодот и множество других. Воспитание наследника престола, будущего Птолемея II, было поручено царем поэту Филету и философу Стратону, одному из учеников Феофраста. Кроме того, Птолемей I тратил огромные средства (а если мог, то и просто накладывал свою руку) на то, чтобы привезти в Александрию множество книг, картин, статуй и прочих культурных ценностей. Однако далеко не все ученые и писатели клюнули на обещанные Птолемеями блага и почести. Среди отказников мы находим великого комедиографа Менандра и знаменитого философа Феофраста. Эти люди предпочитали сохранить свободу творчества, а не следовать жестким указаниям двора, получая взамен щедрое содержание. Некоторые не смогли прижиться в Александрии; так, например, художник Антифил бежал на остров Кос, где он стал вести более голодное, но свободное существование. Между собравшимися писателями и учеными сразу же начались споры и ссоры. Так, например, ритор Диодор Ясосский по прозвищу Кронос на пиру ввязался в спор с диалектиком Стильпоном и не смог сразу ответить на несколько его вопросов. Птолемей I стал насмехаться над Диодором. Тогда расстроенный Диодор покинул пир, дома написал сочинение о спорных вопросах, а потом от огорчения умер. Об этом споре сохранилась такая эпиграмма: "О Кронос Диодор, какие демоны Тебя в унынье ввергнули Такое, что нисшел ты в царство Тартара, Не разрешив Стильпоновых Загадок темных? Звать тебя пристало бы Не Кроносом, а Оносом".Кронос – имя бога, а Онос – по-гречески значит "осёл". Такие случа давали многочисленные поводы для насмешек, и силлограф Тимон недаром насмехался над александрийскими учеными: "Множество кормится там, во многоязычном Египте, Книжных бумагомарак, меж собой беспрестанно враждуя, В клетке для Муз..." Птолемею II удалось приобрести библиотеку Аристотеля, и это событие создало то ядро, вокруг которого и стало формироваться основное собрание Александрийской Библиотеки. Клавдий Гален сообщает и о достаточно оригинальном способе пополнения собрания Библиотеки: все суда, приходившие в гавань Александрии, а их было огромное количество, должны были отдавать в Библиотеку все свои книги, а взамен получать их копии. Часто Птолемеи не брезговали и обманом. Так Птолемей III Эвергет (282-221 гг. до Р.Х.) под громадный залог взял в долг у Афин для копирования государственный комплект произведений афинских драматургов. Но ценность обладания оригиналами этих произведений оказалась так велика, что Птолемей Эвергет вернул афинянам тщательно выверенные копии одолженных книг, потеряв свой залог. Поэтому нет ничего удивительного в том, когда мы читаем такое сообщение Авла Геллия: "...огромное количество книг было собрано либо изготовлено в Египте царями Птолемеями. Оно достигало 700 тысяч свитков..." Для изготовления книг Александрия обладала великолепными ресурсами: она была мировым центром по производству папируса, а вскоре здесь собралось огромное количество квалифицированных писцов и грамматиков, способных провести критический анализ текста и подготовить высококачественное издание. Успешной работе ученых способствовал весь комплекс зданий Музея и библиотеки, ведь "храм Муз" был создан не столько для поклонения музам, сколько для практического служения им. В комплексе Музея находился большой тенистый двор, окруженный со всех сторон изящными галереями. Пройдя через этот двор, посетитель попадал в большой зал, из которого можно было пройти в большое количество комнат, где философы преподавали свое учение. Поэты читали свои стихи, а грамматики читали и комментировали Гомера. Преподаватели и ученики жили все вместе, вместе питались и вместе получали содержание от царя. Страбон так описывает Музей: "Часть царских палат составляет Музей. Он состоит из портика, экседра (зала) и большого здания, где находится общая столовая ученых мужей, причастных к Музею. Это собрание ученых ("синод") обладает общим денежным фондом. Во главе Музея стоит "жрец начальник Музея", который прежде назначался царями, ныне же назначается Цезарем". А что представляла собой главная Библиотека? Сообщение Авла Гелия мы уже видели. Свидетельства современников до нас не дошли, а прочие древние сообщения дают довольно противоречивые сведения. Так христианский писатель Епифаний Кипрский (IV век) сообщает, что когда Птолемей II спросил Деметрия Фалерского о количестве уже собранных книг в Библиотеке, тот ответил, что всего собрано 54800 свитков. При этом Деметрий добавил, что много книг можно найти еще в других странах, таких как Персия, Вавилон, Ассирия, Иудея, Эфиопия и пр. Византийский ученый Иоанн Цец (1110-1180) в своем сочинении "Введение к Аристофану" пишет: "Названный царь Птолемей [Филадельф], поистине философская и божественная душа, крайний любитель всего прекрасного, и вида, и дела, и слова, когда через посредство Деметрия Фалерского и других почтенных мужей за счет царской казны собрал отовсюду в Александрию множество книг и поместил их в две библиотеки. Во внешней библиотеке, (т.е. в Серапейоне) их насчитывалось 42 800. Другая библиотека, располагавшаяся внутри дворца, имела "смешанных книг" 400 000, а "простых" же и несмешанных – 90000, как описал их по "Таблицам" Каллимах, являвшийся придворным царя, позже после приведения их в порядок". Можно добавить, что византийский хронист Георгий Синкелл, живший на рубеже VIII и IX веков, оценивает количество книг в Александрийской библиотеке в 100 тысяч свитков. О том, что представляют собой "простые" и "смешанные" книги, упоминаемые Цецом, существует множество гипотез и версий. Приведу лишь две из них, представляющиеся мне более правдоподобными. По первой версии "простыми" свитками назывались такие, которые заключали в себе полное произведение, от начала до конца, или законченную часть целого произведения. "Смешанными" в таком случае следует называть свитки, в которых не было осуществлено деление произведения на части, или произведение не представляло собой законченного целого, или в свитке могло находиться несколько литературных произведений. Более вероятным является представление о том, что "простыми" свитками следует называть такие свитки, которые заключают в себе законченное литературное произведение или его часть. Тогда "смешанными" книгами следует называть совокупность свитков, охватывающих одно произведение, или собрание сочинений одного автора. Первым главой Александрийской библиотеки традиция называет Зенодота Эфесского, о котором в словаре Суды сказано так: "Зенодот Эфесский, эпический поэт и грамматик, ученик Филета, жил во времена Птолемея I. Он первый стал править поэмы Гомера и возглавил Александрийскую библиотеки. Был также воспитателем детей Птолемея".

Волошин решил прекратить такие значительные траты со стороны Маковского, - ведь это угрожало гонорарам сотрудников "Аполлона", - и на следующее утро Маковский получил письмо от Черубины с суровой отповедью: "Дорогой Сергей Константинович! Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов". Тем же утром Волошин примчался к обескураженному Маковскому, который, ни о чем не подозревая, стал объясняться с автором полученного письма: "Я послал, не посоветовавшись с Вами, цветов Черубине Георгиевне и теперь наказан. Посмотрите, какое она прислала мне письмо!" Вытирая вспотевшую голову. Маковский недоумевал: "Но право же, я совсем не помню, сколько там было цветов. Я не понимаю, в чем моя вина!" Слушая такие признания Маковского, Волошин просто млел от счастья, что его мистификация так удачно развивается – ведь письмо как раз и было рассчитано на подобную реакцию Маковского. Трудиться в таком темпе за себя и мистифицируемых сотрудников "Аполлона" было очень трудно даже Волошину, и он решил взять тайм-аут, сымитировав отъезд Черубины в Париж. Это была мистификация в мистификации, так как сама Дмитриева во время "отъезда" Черубины находилась в Питере и вращалась в литературных и окололитературных кругах. Маковский пишет, что Черубина на пару месяцев собралась заграницу по требованию врачей. Немного позже Маковскому позвонила незнакомая женщина, представившаяся двоюродной сестрой Черубины и/или княгиней Дарьей Владимировной (это была Лида Брюллова), и рассказала о внезапной болезни своей кузины: та, мол, молилась всю ночь, а утром ее нашли на полу спальни без сознания возле распятия. Волошин рассказывает об "отъезде" Черубины иначе и с грубыми хронологическими ошибками, что значительно снижает ценность его свидетельств. По его словам, Черубина перед Пасхой [Какой Пасхой? Вся история продолжалась с сентября по ноябрь включительно.] решила поехать в Париж на пару недель, чтобы заказать себе новую шляпку. "Уезжая", Черубина взяла с Маковского обещание не ездить на вокзал, и тот его сдержал, но стал искать человека среди сотрудников журнала, который взялся бы опознать среди отъезжавших Черубину. А. Толстой, зная суть мистификации, категорически отказался от такого поручения. Тогда выследить таинственную незнакомку взялся, по словам Маковского, "милейший Кока Врангель". Он решил несколько дней дежурить на Варшавском вокзале при отправлении заграничных поездов. Барон Врангель утверждал: "Ее не трудно будет отличить, если не урод какой-нибудь. А там уже сумею завязать знакомство". Врангель несколько дней дежурил на вокзале и в один из дней рискнул: "...заметив на второй или на третий день своего дежурства какую-то красивую рыжеволосую девушку среди отъезжавших, он подскочил к ней и представился в качестве моего друга, к великому изумлению родителей девушки, вежливо, но твердо указавших Врангелю на его ошибку". Так Черубина и "уехала" неопознанной, а Волошин получил несколько дней передышки. Волошин совсем иначе описывает историю с попыткой идентифицировать Черубину. Он утверждает, что следить за Черубиной было поручено Трубникову [Александр Александрович Трубников (1882-1966)], который Черубину, естественно, не увидел. Дмитриева и Волошин хорошо знали Трубникова, так что Черубина, по словам Волошина, дала в своем дневнике, который она обещала вести Маковскому, подробное описание их общего знакомого. Черубина его опознала, якобы, по изящному костюму. Волошин, судя по всему, собирался еще долго морочить всем головы, так как в упоминаемом дневнике было также дано описание парижского квартала, в котором остановилась Черубина, и рассказано о ее встречах. Это было сделать совсем нетрудно, так как и Дмитриева и Волошин сравнительно недавно бывали в Париже. Дневник, по версии Волошина, погиб при обыске, но Черубина якобы показала его Маковскому при "возвращении" из Парижа. Маковский, по словам Волошина, был восхищен описанием Трубникова: "Какая наблюдательность! Ведь тут весь Трубников, а она видела его всего раз на вокзале". Ага! И почти каждый день в редакции "Аполлона". Маковский же ничего не написал о дневнике Черубины. Волошин очень надеялся на то, что влюбленный Маковский рванет за Черубиной в Париж – вот потом было бы смеху, - но Маковский удержался от этого рискованного шага, что согласно Волошину, "лишило историю Черубины небезынтересной страницы". Все это время Маковскому регулярно звонила кузина таинственной Черубины и подводила его к мысли о возможном скором пострижении Черубины, и Маковский решил добиться личного свидания с Черубиной сразу же после ее возвращения из Парижа. Во время отсутствия Черубины в редакции "Аполлона" разгорелись споры о таинственной поэтессе. Однако особенно издевалась на Черубиной и ее мистическими стихами Лиля Дмитриева, которая называла всю историю с Черубиной мистификацией и сочиняла злые пародии на ее стихи. Маковский не разглядел (или не выделил) среди литературных дам в редакции "Аполлона" эту невзрачную Дмитриеву, но ее пародии попались на глаза редактору, и он оценил их остроумие. Маковский не поехал в Париж, и пришлось Волошину ускорить возвращение Черубины в Питер, так что Маковский даже написал по этому поводу: "Она вернулась раньше, чем все мы ждали". Еще бы! Волошину было необходимо поддерживать в Маковском перманентное состояние влюбленности в таинственную красавицу, а при ее отсутствии это было делать очень трудно. Но как только Черубина "вернулась", Маковский сразу настойчиво возобновил свои попытки встретиться с таинственной красавицей. Вот как он описывает свои чувства и ощущения в то время: "Вместо голоса “двоюродной сестры” опять зазвучал в телефонной трубке волшебный полушепот “инфанты”, и мне казалось, что он, этот милый голос, еще нервнее отзывался на мое увлечение... Я стал нетерпеливо требовать встречи, и казалось мне, что Черубина отклоняла ее менее решительно: видимо, ее пугала мысль, как бы в конце концов не прекратились наши призрачные отношения. При этом она умела необыкновенно по-женски хитро сдерживать мои порывы, отшучиваясь, чуть иронизируя и над собой и надо мной и убеждая меня потерпеть еще немного..." Маковский очень интересовался болезнью Черубины, сильно переживал за состояние "осьмнадцатилетней" девушки и ее слабую грудь, а стихи Черубины в это время уже много меньше интересовали почтенного редактора "Аполлона". Впрочем, вот что пишет сам Маковский, правда, по прошествии нескольких лет: "Ее стихами я занят был уже значительно меньше. И не я один. Стихи - как стихи, не без риторических перепевов с чужого голоса, иногда - словно переводные, выдуманные, не свои..." Как видим, Сергей Маковский по самые уши увяз в волошинской мистификации, влюбившись в таинственную красавицу. Вокруг Черубины де Габриак постоянно возникали различные слухи, активно создаваемые и раздуваемые Волошиным и Дмитриевой, но угроза возникла с той стороны, откуда Макс ее совсем не ожидал. Мне придется сделать краткую интерлюдию, прежде чем ввести в этот рассказ новое действующее лицо – Иоганнеса фон Гюнтера, известного переводчика стихов русских поэтов на немецкий язык. Дело в том, что из рассказов Волошина и Маковского следует, будто бы вначале была дуэль между Гумилевым и Волошиным, а потом последовало разоблачение Черубины. На самом же деле последовательность событий носила несколько другой характер. Кроме того, восстановление хронологии событий позволит нам лучше разобраться в сути происходивших событий. Итак: 16 ноября в редакции "Аполлона" Михаил Кузмин в присутствии Алексея Толстого открывает Сергею Маковскому всю правду о личности Черубины де Габриак, указывая на Елизавету Дмитриеву. 18 ноября Дмитриева присутствует на собрании Общества ревнителей художественного слова вместе с И.Ф. Анненским, М. Волошиным, Н. Гумилевым, фон Гюнтером, В. Ивановым и А. Толстым. Волошин в этот вечер никак не высказывает своего отрицательного отношения к Гумилеву. Видимо Дмитриева еще не успела ему нажаловаться, или Волошин обдумывает, как ему ограничить распространение правды о его мистификации и сохранить свое лицо. 19 ноября состоялось знаменитое собрание "аполлоновцев" в мастерской художника А.Л. Головина в Мариинском театре для обсуждения их совместного портрета. Было очень много народу: Б. Анреп, А. Блок, И. Анненский, М. Волошин, Н. Гумилев, И. фон Гюнтер, Е.А. Зноско-Боровский, М. Кузмин, С. Маковский, А. Толстой, А. Шервашидзе. Волошин решил, что нашел наилучший выход из создавшейся ситуации: при очень ограниченном круге свидетелей он дает Гумилеву пощечину и получает вызов на дуэль. 22 ноября. Дуэль между Волошиным и Гумилевым на Черной речке. 30 ноября скоропостижно умирает И. Анненский, так что утверждения Маковского и Волошина о том, что Анненский не успел узнать о мистификации с Черубиной, являются неточными, так сказать, обычная аберрация памяти. Кто же такой этот Иоганнес фон Гюнтер, и как он оказался причастным к нашей истории?

Биллу пришлось теперь много поездить со своими выступлениями не только по всем штатам, но и за границей. Он побывал во Франции, Италии, Греции, а также во многих странах Латинской Америки. Фолкнера часто упрекали в том, что он недостаточно пользуется знаками препинания. Однажды он заявил на это, что в конце следующей своей книги оставит специальную страницу, заполненную знаками препинания. И пусть всякий, кому не хватает их в тексте, возьмет точки и запятые с последней страницы и расставит их по своему усмотрению. Один из профессоров английской литературы написал целую диссертацию, посвященную происхождению фамилии Сноупс (это фамилия героев многих книг Фолкнера). Ученый никогда не встречал ее прежде, и его заинтересовало звучание этого слова. Другие ученые тоже ломали голову над происхождением странной фамилии. Фолкнер унес собой разгадку, но всегда утверждал, что фамилия Сноупс - одна из самых счастливых его находок. В жизни Фолкнера был целый период, когда он активно выступал в защиту интеграции негров в общественную жизнь США. Он даже выступал на стороне обвинения в процессе об убийстве юной негритянки двумя белыми юношами. Когда Фолкнер выступил в защиту прав негров, на него обрушился поток брани и угроз. Но Фолкнер не реагировал на это. Он ведь не брал трубки и не распечатывал конверты писем. Да, Фолкнер почти никогда не распечатывал пришедшие на его имя письма. Он делал исключение только для писем от известных ему адресатов, или если ожидал найти в конверте денежный перевод. Поэтому после его смерти в его кабинете нашли огромную груду нераспечатанных писем и бандеролей с рукописями, которые ему присылали на отзыв. Фолкнер часто говорил, что в английском языке слишком мало слов. В своих книгах он употреблял большинство из них (некоторые даже утверждают, что все). Часто встречались слова, которые казались придуманными самим писателем, но потом их всегда удавалось найти в словаре. Фильм по роману Фолкнера "Осквернитель праха" (детектив, между прочим) снимался в Оксфорде, где жил писатель. Фолкнер не принимал никакого участия в съемках и заявил, что все это его не касается. Пусть студия, которая снимает фильм, делает все, что ей заблагорассудится. Он лишь несколько раз появлялся на съемках, чтобы понаблюдать за происходящим, и ему сразу же приносили стул. Представители студии уже хорошо знали, что Фолкнер не выносит, когда его тревожат. Поэтому лишь несколько представителей студии нанесли ему краткий визит, но никто не был назойливым. Однажды во время интервью Фолкнер в шутку сказал, что он потомок негритянки и крокодила. Репортер процитировал эти слова в газете. С тех пор Фолкнер перестал обращать внимание на то, что о нем пишут и говорят. Деньги появились у Фолкнера после написания романа "Святилище", имевшего шумный успех, и последующей экранизации книги. Тогда он стал покупать все, что ему хотелось. Однажды он купил скаковую лошадь по кличке Большой Джон. Хозяин продал лошадь очень дешево, потому что она была очень тугоуздой. Ее было невозможно ни остановить, ни заставить повернуть в сторону. Но хозяин умолчал об этих свойствах лошади. Фолкнер купил себе роскошный костюм для верховой езды и английское седло со стременами. В своем великолепном одеянии он впервые сел на Большого Джона. Фолкнер тронул повод, и Большой Джон, как стоял головой к дороге, так и помчался. Все попытки заставить его изменить направление движения оказались тщетными. Только проскакав семнадцать миль, жеребец выбился из сил, и Фолкнеру удалось повернуть его обратно.