Yorik

Лот «Піка»

Жесть! Вот это экземпляр!!!

А за рекой... Зарецкие крестьяне, что жили за рекой Костромой на заливавшихся весной в половодье землях, были людьми очень работящими и обеспеченными, лаптей они не носили. Зимой они справляли свадьбы и любили "гулять". Свадьбы справлялись очень широко. В Кострому отправляли людей со своими бочонками, которые (люди, разумеется) вносили в казначейство деньги и наполняли эти бочонки водкой на винном складе, что было намного выгоднее, чем покупать в казённой посуде. На свадьбах гуляло по сотне человек чуть ли не неделю. Частенько на таких "гуляньях" происходили драки, кончавшиеся и серьёзными увечьями, но до суда дело обычно не доходило. Решалось всё домашним порядком, то есть выставлялось дополнительное угощение и выпивка в таких размерах, что упившиеся валились прямо под стол. Зимой зарецкие любили ещё выезжать в город на лёгких санках. Лошади были в хорошей сбруе, а хозяева щеголяли в лисьих шубах с обязательно отвёрнутой полой - из санок выставлялась нога в валенке в блестящей галоше. Женщины были в бархатных шубах тоже на лисьем меху. На них бывало надето по несколько платьев так, чтобы каждое было видно из-под другого. Рупор на кухню Так как Кострома располагалась на Волге, то это неизбежно откладывало свой отпечаток на быт горожан. Так в одном купеческом доме из столовой, расположенной на втором этаже, в кухню на первом этаже был проделан настоящий пароходный рупор с пробковой затычкой, как на пароходах. Рупор был медный, и на Рождество и на Пасху его начищали до зеркального блеска. В этот рупор подавались команды вниз: "Матрёна, давай самовар!" Внизу же в сводчатой кухне, был большой раструб как в машинном отделении, так что подаваемая команда усиливалась. Павловская наследственность В Большом мучном ряду была лавка Павлова. Он и его жена были оба чёрные, как смоль, а их четверо детей, два мальчика и две девочки, имели волосы цвета льна. Поведение госпожи Павловой было вне всяких подозрений, так что происхождение льняных волос объясняли какой-то наследственностью. Выигрыш и родственники При костромской классической гимназии был пансион, в котором воспитывались дворянские дети. Экономом при этом пансионе был Сергеев, который в конце XIX века по государственному билету выиграл 200 000 рублей. Огромные деньги! Он тут же ушёл из экономов и купил себе дом на Соборном спуске. После такого выигрыша у Сергеева объявилось множество родственников с претензиями о материальной помощи. Некоторым из них он помогал. Обычно эти родственники, получив деньги, недовольно говорили: "Это от двухсот-то тысяч!" Но деньги брали. Губернатор Шидловский В конце XIX века губернатором в Костроме был некто Шидловский, маленький сухой старичок с безжизненным взглядом. Мировоззрение этого чиновника сложилось еще в николаевские времена, так что был он законченным формалистом и чинопочитателем: всех людей он рассматривал только в зависимости от носимого ими чина. Руку он подавал далеко не всем чиновникам, приходившим к нему по делам службы. Пять пальцев подавались только генералам по военному ведомству и действительным статским советникам. Статские советники получали уже только четыре пальца. Следующие чины в соответствии с табелью о рангах могли надеяться получить только три или два пальца. Большинство же остальных получало только один палец, который следовало с благоговением мгновение подержать, но ни в коем случае не тряхнуть. Исправник у входа Однажды кто-то из помещиков пригласил Шидловского на обед к себе в усадьбу, находившуюся в пяти верстах от города. Вся уездная полиция во главе с исправником Пероте, отставным кавалерийским офицером из дворян, была, разумеется, извещена о столь важном визите и поставлена на уши. Этот Пероте расставил по дороге десятских и сотских, а сам дожидался приезда губернатора на террасе у помещика. Завидев подъезжающую коляску, Пероте сбежал с крыльца и отрапортовал о благополучном состоянии вверенного ему уезда. Шидловский руки ему не подал (это дворянину-то и офицеру в отставке!), а сказал, что он очень удивлён видеть исправника здесь, а не у городской заставы, где, собственно, и начинается Костромской уезд; там-то он и был должен встречать и рапортовать. После такого выговора Пероте простоял под дождём около подъезда всё время, пока Его превосходительство обедал. Несмотря ни на какие приглашения хозяев, он отказывался войти в дом. Редкий анализ Жена этого Шидловского однажды заболела, собрался консилиум врачей, который постановил сделать анализ мочи - дело в те времена ещё довольно редкое. Утром следующего дня костромичи увидели служителя губернской канцелярии, который шёл с двумя стеклянными четвертями из-под водки - меньших ёмкостей в доме, очевидно, не нашлось. На дне этих ёмкостей плескалось немного желтоватой жидкости. Четверти были украшены наклейками, на одной из которых чётким и крупным писарским почерком значилось: "Утренняя моча Ея превосходительства госпожи костромской губернаторши", - а на другой красовалась аналогичная надпись, только со словом "вечерняя".

Кунджали Мараккар В Индии в штате Керала существует мемориальный комплекс, посвящённый знаменитому индийскому адмиралу, который вёл героическую борьбу против португальских колонизаторов в XVI веке. Память об этом человеке хранят и несколько военно-морских учреждений и высших учебных заведений в Индии. Считается, что его звали Кунджали Мараккар. При этом как-то совсем на заднем плане остаётся то обстоятельство, что Кунждали Мараккар – это не имя, а титул, который саморин Каликута (теперь Кожикоде) присваивал командующему своим военно-морским флотом. Собственно, адмиральским титулом первоначально было слово “Кунджали”, а Мараккар – это фамилия семейства мусульманских купцов, две основные ветви которого базировались в Гуджарате и Каннануре. Но так как эта должность оставалась в руках одного семейства, то очень скоро титулом стало хорошо теперь известное сочетание Кунджали Мараккар. При появлении португальцев в Индийском океане несколько кораблей, принадлежавших купцам семейства Мараккар, стали первыми жертвами алчных пришельцев. Так как правители Каннанура и Кочина вскоре вступили в союзнические отношения с португальцами, то купцы южного семейства Мараккар предоставили все свои корабли и средства в распоряжение каликутского саморина, остававшегося врагом португальцев. Традиционно считается, что титул Кунджали Мараккар носили четыре человека. Большая часть современных памятных мест относят к Кунджали Мараккару под номером “II”, но немало славных дел совершил и Кунджали Мараккар III. Славу делить между адмиралами не стали и теперь часто пишут и говорят просто о Кунджали Мараккаре; даже и кинофильм в Индии сняли о нём в своё время, и телесериал. Большую часть информации об этих адмиралах мы получили из португальских источников, которые и так не слишком много внимания уделяли индийцам и мусульманам, а уж про свои поражения вообще сообщали очень скупо, как бы сквозь зубы, называя индийских адмиралов пиратами. Даже и теперь Кунджали Мараккары во многих европейских трудах и статьях считаются пиратами, хотя пиратами в Индийском океане следует считать как раз португальцев и прочих европейцев. Мусульманский историк второй половины XVI века шейх Зайнуддин (Zainuddin) приводит в своём труде такие имена Великих Адмиралов: Кунджали Мараккар I – Кунджи Али; Кунджали Мараккар II – Али Ибрагим; Кунджали Мараккар III – Кутти (Коте) Ибрагим; Кунджали Мараккар IV – Мохаммед Али. Европейские историки, основываясь на португальских хрониках, дают другие имена Адмиралов, так что установить истину теперь вряд ли возможно, поэтому я в данной статье буду чаще всего говорить о Великих Адмиралах саморина, давая их номера, или приводить их имена, даже отличающиеся от версии шейха Зайнуддина. Деятельность всех Адмиралов с титулом Кунджали Мараккар относится к периоду с 1520 по 1600 года, но вся их история окутана таким количеством легенд, что до истины добраться очень сложно, если вообще возможно, поэтому ограничимся кратким изложением правдоподобных фактов. Более достоверную и подробную информацию мы имеем лишь для последних годов рассматриваемого периода. Я уже сказал, что было четыре человека с титулом Кунджали Мараккар, но достоверно известно (в этом сходятся все источники) имя только последнего из них: Кунджали Мараккар IV носил имя Мохаммед Али. Даже о происхождении семейства, давшего Индии четырёх великих адмиралов, существует несколько версий. Наиболее популярная версия считает, что это было семейство мусульманских купцов малайского происхождения, которое закрепилось в Индии, опираясь на Каннанур и Кочин, и далее распространило свою торговлю на север и запад. Однако не менее популярным является представление о том, что данное семейство мусульманских купцов происходило из Египта, из Каира, которое закрепилось в Гуждарате и затем расширяло свои операции на юг и восток. Купцы семейства Мараккар были кровно заинтересованы в сохранении своей торговли пряностями и другими товарами в Индийском океане. Ведь при появлении португальцев в Индийском океане они и так понесли первые потери, а захват португальцами Малакки в 1511 году нанёс сильнейший удар по почти монопольной торговле Мараккаров между Островами Пряностей и Ближним Востоком, которая проходила через Цейлон и Мальдивские острова. Одно из первых достоверных известий о появлении Великих Адмиралов саморина относится к 1524 году, когда Мохаммед Мараккар вместе с дядей Ахмедом Мараккаром и братом Ибрагимом основал свою базу в районе Поннани (Коттакала). В этом году Мохаммед Мараккар получил от саморина титул Кунджали (Кунджали Мараккара I) и успешно сражался с португальскими кораблями у Малабарского побережья. В 1525 году Мохаммед Мараккар отправился со своим флотом на Мальдивские острова, чтобы оказать помощь местному правителю по имени Мамала Мараккар в его борьбе с португальцами, но не успел спасти последнего от гибели. Кунджали Мараккар I был организатором “партизанской” войны на море с португальским флотом. Его тактика состояла в том, что небольшой отряд лёгких и быстроходных кораблей нападал на одиночные португальские суда, которые при своих внушительных габаритах и сильном пушечном вооружении были довольно неповоротливыми и становились довольно уязвимыми для проворного противника при слабом ветре или в штиль. Далее – на абордаж, и как повезёт... Такая тактика, напоминающая тактику “волчьей стаи”, стала приносить свои плоды, но при столкновениях с соединениями португальских кораблей индийцы чаще всего терпели сокрушительные поражения. Ещё пару раз мы встречаемся с Кунджали Мараккаром I. В 1528 произошло столкновение флота саморина с португальцами недалеко от места, которое теперь называют Коттакал; в нём помимо Мохаммеда Мараккара принимали участие его племянник Али Ибрагим, а также Патту Мараккар. В 1537 году произошло крупное сражение у мыса Коморин, когда Мохаммед Мараккар атаковал португальский флот и их береговые позиции. Португальцами командовал Афонсу де Соуза (1490-1571), а у индийцев в сражении принимали участие племянники Адмирала, Али Ибрагим и Ахмед Мараккары. Португальцы потеряли в этом сражении 10 человек убитыми и около 70 ранеными, а Мохаммед Мараккар потерял около 800 человек и несколько судов. Кроме того, на обратном пути в Каликут от ран умер Али Ибрагим, который годом ранее удачно воевал с португальцами на Цейлоне. Ситуация стала меняться примерно после 1540 года, когда командовать военно-морскими силами саморина стал Кунджали Мараккар II (Али Ибрагим или Кутту Поккер Али?). Правда, вначале португальцы разгромили сильный флот саморина в 1542 году, но Кунджали Мараккар II умел делать правильные выводы из поражений. Этот талантливый и удачливый Адмирал усовершенствовал тактику “волчьей стаи”: его флот стал нападать уже на эскадры португальцев, стараясь активно разрывать их линию. Несколько лёгких кораблей индийцев старались одновременно прорваться через орудийный огонь португальцев, окружить какой-нибудь корабль противника и взять его на абордаж. Вскоре успехи индийцев на море привели к тому, что португальцы поспешили заключить с саморином мирный договор, который, впрочем, потом частенько нарушался. Некоторый индийские исследователи считают, что Кунджали Мараккар II был самым выдающимся адмиралом того времени и потопил не менее пятидесяти португальских кораблей. После того как в битве при Таликоте в 1565 году союзными силами нескольких мусульманских правителей было разгромлено государство Виджаянагар, которое было верным союзником Португалии в Индии, саморин решил начать широкомасштабные военные действия против португальцев. В первую очередь саморин решил уничтожить форт Чалиям, построенный португальцами в 1531 году всего в 10 км к югу от Каликута на острове в устье реки Бейпур. Во время этой войны в одном из сражений с португальцами (то ли в 1569 году, то ли в 1570) погиб Кунджали Мараккар II. Однако в 1571 году взошла яркая звезда Индии, известная ныне как Кунджали Мараккар III (Кутти Ибрагим или Патту Мараккар?). Летом этого года саморин предпринял новую попытку захватить форт Чалиям (он уже пытался это сделать лет пятнадцать назад). Кунджали Мараккару III удалось полностью блокировать форт со стороны моря, так что осаждённые португальцы не могли получить ни крошки продовольствия, которое им пытались доставить союзники из Кочина или Каннанура. На суше высадившиеся воины саморина пресекали все попытки португальцев сделать вылазку из форта. Через два месяца осады прибыл саморин, который принял командование над сухопутными силами. Вскоре португальцы капитулировали. Саморин не стал зверствовать: пленных португальцев отправили по этапу в Гоа (через Танур и Кочин), а форт Чалиям был до основания разрушен. Саморин по достоинству оценил заслуги своего Адмирала и в 1573 году разрешил ему построить крепость на месте разрушенного португальского форта и верфи в Пудопатане. Этот форт позднее стали называть Мараккар Котта или форт Мараккар (теперь Коттакал). Славный Адмирал Кунджали Мараккар III за 25 лет не потерпел ни одного существенного поражения от португальцев на море. Если ситуация складывалась неблагоприятно для его флота, то он просто приказывал своим кораблям рассеиваться и быстро уходить от преследования португальцев. Среди множества мелких побед Кунджали Мараккара III следует отметить и два сокрушительных поражения, которые он нанёс португальцам в 1586 и 1589 годах. Если Кунджали Мараккар III всю жизнь оставался непримиримым врагом Португалии, то саморин в силу тех или иных обстоятельств часто заключал перемирия с португальцами или даже вступал с ними в союзные отношения. Так в 1584 году саморин подписал очередной мирный договор с португальцами, по которому в обмен на обеспечение свободной торговли для судов саморина с Персией и Ближним Востоком европейцы получали разрешение на постройку крепости в Поннани. В 1588 году саморин снова позволил португальцам поселяться в Каликуте, а в 1591 году, без консультаций с Великим Адмиралом и другими военачальниками, саморин разрешил португальцам построить торговую факторию в Каликуте и возвести в городе каменную церковь. При этом португальцам не только выделили землю для этих построек, но и обеспечили их необходимыми строительными материалами и рабочей силой. Всё это привело к тому, что Кунджали Мараккар III и его сторонники стали дистанцироваться от саморина и его политики. Адмирал продолжал своё противостояние с португальцами, укрепляя свои владения и продолжая нападать на корабли противника. В 1592 году он даже захватил один португальский корабль прямо возле Гоа. Но ничто не вечно; в 1595 году непобедимый Адмирал умер, и его место занял Кунджали Мараккар IV (Мохаммед Али) и, увы, последний. К этому времени португальцам стало настолько неуютно в Индийском океане, что они заключили с саморином союзный договор, направленный против властителя Мараккар Котты (котта – это значит зАмок). Саморин ухватился за идею приструнить своего непокорного Адмирала и, как он считал, вассала, и ценой такого союза надеялся также подтвердить договор с португальцами о свободном плавании каликутских судов в Индийском океане. Кунджали Мараккар IV своевременно узнал о происках союзников и продолжал укреплять свой флот и свою крепость.

Легенда про добродетельную Лукрецию вот уже две тысячи лет питает многочисленных поэтов, писателей и художников. Ведь это рассказ о самоубийстве целомудренной женщины и об изгнании римских царей-тиранов. Вначале я по-возможности коротко перескажу саму легенду об этой женщине, а потом попытаемся разобраться, когда и зачем была создана подобная сказочка. Для рассказа о Лукреции обычно используют труды Дионисия Галикарнасского (70/60-8/7 гг. до Р.Х.) и Тита Ливия (59 г. до Р.Х.-17 г. от Р.Х.), а также “Фасты” Овидия (43 г. до Р.Х.-18 г. от Р.Х.), хотя о Лукреции коротко упоминают и Цицерон в своем труде “О государстве”, и другие античные авторы. Сразу же я столкнулся с тем, что все античные авторы по-разному излагают эту историю, но обратил внимание на то, что все три вышеназванных писателя творили в эпоху принципата Августа или позднее. Первым свой труд “Римские древности” опубликовал Дионисий Галикарнасский в 7 году до Р.Х., поэтому мы вначале ознакомимся с его версией событий. В 510 году до Р.Х. римское войско, возглавляемое царём Тарквинием Гордым, осаждало город Ардею. Это был обычный грабительский поход, так как римская казна опустела из-за больших расходов Тарквиния на благоустройство Рима, граждане страдали от тяжёлых налогов, а недалёкая, - вернее, близкая, - Ардея считалась одним из самых богатых городов Италии. Осада Ардеи несколько затянулась, и римская молодёжь в лагере стала маяться от безделья. Жители Рима, кстати, тоже глухо ворчали, так как содержание армии ставало в копеечку, и на это шли их налоги. В это время царь Тарквиний отправил своего старшего сына Секста с каким-то военным поручением в городок Коллацию, где наместником был Луций Тарквиний, племянник Тарквиния Гордого, по прозвищу Коллатин. [Странно, что Секст называется старшим сыном Тарквиния Гордого; ведь его имя, Секст, говорит о том, что он был шестым сыном в семье.] Вот в доме этого Коллатина, своего кузена, Секст Тарквиний и остановился. Сам Коллатин в это время находился в военном лагере под Ардеей, но его жена Лукреция весьма радушно встретила родственника. А Секст, оказывается, уже давно положил глаз на эту красивую женщину, но всё никак не мог подгадать удобный момент для осуществления своих желаний; ту же он решил, что настал удобный момент, чтобы овладеть предметом своей страсти. Глубокой ночью, когда все в доме уже спали крепким сном, Секст Тарквиний с мечом в руке вошёл в спальню Лукреции. Приставив меч к горлу проснувшейся женщины, Секст запугал её и предложил на выбор два варианта: или она отдастся ему, или он убьёт её и положит рядом с ней заколотого раба, а потом объявит, что убил прелюбодеев. Если же Лукреция отдастся ему, то он сделает её своей женой, и они будут вместе царствовать после смерти Тарквиния Гордого. В противном случае её, как прелюбодейку, предадут проклятию, а тело не будет погребено по римским обычаям. Страх позорной смерти сковал Лукрецию, и она уступила Сексту. Утром Секст Тарквиний отправился обратно в военный лагерь римлян, а Лукреция, надев чёрные одежды, отправилась в повозке в Рим в дом своего отца, Спурия Лукреция Триципитина. Как чуть позднее напишет Дионисий, Спурий в это время был назначен префектом города и во время отсутствия Тарквиния должен был исполнять и необходимые царские функции. По дороге Лукреция ни с кем не разговаривала, не отвечала на приветствия, а в доме отца с рыданиями бросилась ему в ноги. Когда отец стал расспрашивать Лукрецию, что случилось, она попросила его собрать всех родственников и друзей, чтобы рассказать о полученном оскорблении и посоветоваться, как отомстить за него. Когда все собрались, Лукреция подробно рассказала о своём бесчестии, а потом, обняв отца, она вытащила из складок одежды кинжал и закололась. Естественно, что все присутствовавшие здесь римляне дружно закричали, "что им в тысячу раз лучше было бы умереть за свободу, чем снести такие бесчинства, исходящие от тиранов". Публия Валерия, присутствовавшего при самоубийстве Лукреции, сразу же отправили в военный лагерь (пешком, между прочим!), чтобы сообщить мужу о случившемся несчастье, но невдалеке от городских ворот он встретил Коллатина, который ехал в Рим с каким-то поручением, а его сопровождал Луций Юний по прозвищу “Брут”, что означает “тупица”. Валерий рассказал им о произошедших событиях, и вскоре Коллатин вместе со Спурием оплакивали умершую Лукрецию. Тут на первый план неожиданно выходит Брут, который здраво сказал: "Тысячи возможностей будут у вас, Лукреций и Коллатин, и все вы, близкие жены сей, чтобы оплакать её, но сейчас давайте позаботимся о том, чтобы отомстить за неё. Ведь нынешнее время требует этого". Все удивились таким разумным речам Брута, но решили, что он говорит дело; из помещения удалили всех рабов и наёмных рабочих и стали совещаться о том, что следует предпринять. Снова слово взял Брут и рассказал о себе и о своей прошлой судьбе. Все знали, что Луций Юний был родственником царя Тарквиния Гордого, который, придя к власти, убил Марка Юния, отца Луция, и его старшего брата, чтобы захватить богатства этой семьи. Тарквиний почему-то пощадил малолетнего Луция. Тот же был тогда ещё слишком юн, но проявил сообразительность и чтобы сохранить свою жизнь, он вообще прикинулся слабоумным. Эта уловка спасла ему жизнь, и он до сегодняшнего дня прикидывался сумасшедшим. Царь Тарквиний даже содержал его вместе со своими сыновьями, но не как бедного родственника-сироту, а для забавы. А Брут был не так уж прост. Мало того, что он постоянно вынашивал планы мести обидчикам своей семьи, так он ещё умудрился и провести их. Однажды Тарквиний отправил своих сыновей, Аррунта и Тита, к Дельфийскому оракулу, чтобы те спросили, как избавиться от свирепствовавшей в Риме болезни. Вместе со своими сыновьями Тарквиний отправил и Брута, чтобы деткам было постоянное развлечение в дороге. Получив запрошенные прорицания, сыновья Тарквиния сделали щедрые подношения Аполлону и вдоволь посмеялись над Брутом, который поднёс богу деревянный посох. Но в этом посохе хитроумный Брут заранее просверлил продольное отверстие, в которое вставил золотой стержень. После этого Аррунт и Тит вопросили бога о том, кто будет царствовать над римлянами после смерти их отца? Бог объявил, что власть получит тот, кто первым поцелует свою мать. Тогда братья, не поняв смысла прорицания, договорились о том, что они одновременно поцелуют свою мать, чтобы царствовать вместе. Только Брут понял, что имел ввиду Аполлон, и когда они вернулись в Италию, он упал на землю и поцеловал её, считая, что она-то и есть мать всех людей. Рассказав о себе, Брут стал призывать присутствующих к немедленным действиям: мол, следует изгнать Тарквиния вместе с сыновьями, а командование этой операцией он, так и быть, берёт на себя. Какова скромность недавнего “тупицы”! Затем Брут подошёл к телу Лукреции, взял кинжал, которым она закололась и, как пишет Дионисий, "поклялся Марсом и прочими богами, что сделает всё, что в его силах, для свержения господства Тарквиниев; что и сам он не примирится с тиранами, и тем, кто примиряется, не позволит этого; и врагом будет считать того, кто хочет иного; и до смерти своей будет врагом и тирании, и тех, кто ей содействует. А если он нарушит клятву, то попросит для себя самого, для детей своих такой же смерти, как та, которую встретила Лукреция". Вообще-то эта сценка больше напоминает жертвоприношение. Не правда ли? После этого Брут связал такой же клятвой всех присутствующих. Совершив положенные при клятвах жертвоприношения, все стали совещаться о необходимых действиях. Руководил совещанием, разумеется, Брут, который предложил такой порядок действий: 1. взять под охрану все городские ворота, чтобы Тарквиний ничего не узнал о происходящих в городе событиях; 2. вынести окровавленное тело Лукреции на Форум и созвать народное собрание, на котором Спурий Лукреций и Коллатин расскажут о случившемся; 3. затем участники заговора должны выступать друг за другом, обвинять тиранию и призывать граждан к свободе; 4. возбудив толпу, следует провести голосование о том, чтобы Тарквиний и его потомки больше никогда не правили римлянами, и постановление о таком решении следует спешно отправить в военный лагерь; 5. солдаты, узнав о том, что весь город враждебно относится к тирану, присоединятся к заговорщикам, и Таркиний со своим семейством будет навсегда изгнан из Рима. Осторожный Публий Валерий поинтересовался, кто же по закону имеет право созвать народное собрание и провести голосование, но разошедшийся Брут перебил его и заявил, что, так как он является начальником (трибуном) целеров, то может в любое время созывать собрание, а дал ему такую большую власть сам царь Тарквиний, полагая, что по своему слабоумию Брут не сумеет воспользоваться полученными полномочиями. Целеры в царское время составляли три центурии привилегированных всадников и возглавлялись одним (или тремя) трибунами. Функции трибуна целеров нам совершенно неясны, а частые упоминания о том, что трибун целеров мог собирать народное собрание, восходят только к словам Брута, вложенным в него Дионисием, а потому вызывают большое сомнение. Правда, Цицерон ещё раньше Дионисия писал о том, что Брут был частным лицом и, значит, никаких полномочий на такой поступок не имел. С другой стороны, Спурий Лукреций, по сообщению Тита Ливия, был префектом города, следовательно, именно он во время отсутствия царя должен был выполнять его функции, в том числе, и имел право созывать народное собрание. Вернёмся всё же к тому совещанию заговорщиков, на котором Брут предложил также обсудить будущее государственное устройство Рима после изгнания царей. После продолжительных дебатов слово взял Брут и предложил "не позволять, чтобы одни и те же люди занимали должность пожизненно, но свести полномочия правителей к годичному сроку, как делают афиняне". Затем Брут уже в повелительной форме заявил, что после того как граждане проголосуют за вечное изгнание Тарквиниев, он, Брут, назначит интеррекса, который представит для избрания кандидатуры новых предводителей общины и объявит гражданам принципы нового управления государством. Складывается такое впечатление, что Дионисий Галикарнасский написал эту часть своего труда во время гражданской войны, когда партия Брута и Кассия была ещё в большой силе. Интеррексом Брут назначил Спурия Лукреция, отца убившей себя Лукреции, а тот уже представил кандидатуры Луция Юния и Тарквиния Коллатина, которые должны были получить на год власть, равную царской. Было предписано, чтобы эти новые магистраты назывались консулами. Уф!

Изменение положения Григория Орлова Григорий Орлов понял непоправимость случившегося и подчинился предписанию своей Государыни, тем более что в письме она указывала и уважительную причину такого своего решения: "Вам нужно выдержать карантин". Ведь Орлов приехал из местности, поражённой чумой, и вынужден был подчиниться распоряжению Императрицы. Орлов поселился в своём дворце в Гатчине и продолжал пользоваться многими из старых милостей: ему присылали еду и напитки из императорского дворца, его лечил личный лекарь Императрицы. Роберт Ганнинг 15 сентября, уже после возвращения Григория Орлова, писал: "Судьба графа Орлова ещё не решена. Он напрочь отвергает все предложения и настоятельно требует встречи с Императрицей". Действительно, Григорий Орлов не предпринимал никаких решительных мер, не рвался в Петербург; он только настаивал на личном свидании с Императрицей, но Екатерина II и граф Панин раз за разом отказывали ему в этом. Посредником в переговорах между Гатчиной и Петербургом стал брат Иван. Орлову предлагалось подать в отставку со всех своих постов и отказаться от своих прежних прав, но Григорий Григорьевич отклонял все подобные предложения; отказался он и от предложенного ему миллиона рублей, сказав, такой дар будет тяжёл государству. Оценивая со своей точки зрения такое поведение бывшего Фаворита, французский поверенный в делах в Петербурге Сабатье де Кабр (1737-1816) 2 октября 1772 года сообщал: "Граф Орлов ведёт себя как человек, который хочет или вернуть своё прежнее положение, или оказаться в тюрьме, если не хуже". В очередной раз описывая смену фаворитов при русской императрице, де Кабр 30 октября 1772 года запоздало писал: "По возвращении Орлова Императрица выказала признаки величайшего страха. Внутренняя стража во дворце была удвоена; все замки переменены на новые; в течение нескольких ночей никто не мог спокойно спать". Но всё это было намного раньше. Григорий Орлов вскоре уступил просьбам Императрицы и согласился уйти в "добровольный" отпуск на год [так была сформулирована опала графа Орлова] с позволением проживать где угодно, хоть заграницей. Ему была пожалована ежегодная пенсия в 150 000 рублей, выдано единовременно 100 000 рублей на обзаведение домом, пожаловано 9 000 душ и ещё много различных ценных подарков. Но это был не разрыв с Григорием Орловым, а именно его отдаление. Роберт Ганнинг 16 октября 1772 года прозорливо писал: "Императрица, несомненно, весьма озабочена, как сие явственно видно даже по её лицу. Та огромная цена, каковую заплатила она за молчание и удаление Орлова, показывает, сколь важны для неё хорошие с ним отношения". Орлов покорился решению не бывать там, где находится Императрица, и решил с наступлением холодов по зимнику выехать в Москву, а на следующий год — в Спа. Пока же бывший фаворит попросил разрешения всё-таки принять княжеский титул Священной Римской Империи германской нации, который был ему предложен ещё в 1763 году, но по совету Императрицы в то время отклонён. Не скрывая своего неудовольствия, Екатерина II позволила Орлову стать князем. А при дворе тем временем гадали, что будет, когда кончится срок ссылки Григория Орлова, и будет ли ему позволено появляться при дворе? Сабатье де Кабр 30 октября 1772 года писал о ситуации, сложившейся при дворе: "Князь [уже!] Орлов сказал, что мог бы жить и в кабаке, не сожалея о былом своём величии, но его удручает, что Императрица выставляет себя для пересудов всей Европы". Далее в том же послании де Кабр пишет, что в свою очередь "Императрица постоянно шлёт Васильчикову страстные записочки и осыпает его нескончаемыми подарками. Она жалуется на измены, пренебрежение и даже оскорбления, каковые пришлось претерпеть ей от князя Орлова". Зима наступила, а Григорий Орлов в Москву не торопился, но и разрешения приехать в Петербург хоть на пару дней он так и не получал. Так всё и шло, пока вечером 23 декабря 1772 года Григорий Орлов внезапно не приехал в Петербург, где остановился у своего брата Ивана. Никто не знал, было ли это сделано с позволения Императрицы, но 24 декабря Григорий Орлов был принят Екатериной II в присутствии Ивана Ивановича Бецкого (1704-1795) и Ивана Перфильевича Елагина (1725-1794). Затем в сопровождении Панина Орлов прошёл в кабинет Великого Князя, но обедать отправился в дом к брату. Вечером Орлов вернулся во дворец и был на всенощной службе по поводу наступления Рождества Христова. 25 декабря Орлов сделал несколько визитов в городе, а вечером опять приехал во дворец и присутствовал на развлечениях Императрицы. Граф Сольмс видел в этот день Орлова во дворце и сообщил, что тот был запросто со всеми придворными вообще и что нисколько не было заметно, чтоб между ним и двором произошла какая-нибудь размолвка. Разница была только в том, что Императрица "как будто бы старалась не замечать его". Григорий Орлов прожил в Петербурге ещё несколько дней, бывал при дворе и даже мог встречаться с Императрицей, но только в её обычные приёмные часы и никогда наедине. Не смог Орлов переговорить наедине и с графом Паниным. Орлов наносил визиты своим знакомым в Петербурге, а при дворе держался весело и непринуждённо, беседовал с Васильчиковым и его приятелями и даже подшучивал над своим теперешним положением. Но были и заметные изменения в положении Орлова. Теперь Императрица почти не приглашала его к обеду, ему не присылали припасов из дворца (в отличие от времени его проживания в Гатчине), у него не было ни придворного экипажа, ни почётного караула, хотя он всё ещё формально оставался Начальником артиллерии. В начале января 1773 года Григорий Орлов выехал на зиму в Ревель, где собрался провести зиму. Екатерина II милостиво попрощалась с ним, пожелала ему доброго пути, но о возвращении Орлова не было сказано ни единого слова. Стоит, однако, отметить, что Императрица не стала выметать из своего окружения друзей и приближённых Григория Орлова, напротив, девица Софья Андреевна Бем, падчерица генерала Фёдора Васильевича Бауэра (1734-1783), была ко всеобщему изумлению назначена фрейлиной Императрицы. А ведь генерал Бауэр хоть и входил в круг друзей Орлова, но мало подвизался при дворе. И ещё одна девица по представлению Григория Орлова получила такое же назначение. Но больше всего двор поразило то, что в угоду Григорию Орлову Императрица пожаловала орден Андрея Первозванного генерал-прокурору князю Александру Алексеевичу Вяземскому (1727-1793), обойдя, таким образом, графа Ивана Чернышёва (1727-1797), вице-канцлера Михаила Гавриловича Головкина (1705-1775), графа Сергея Христофоровича Миниха (1707-1784) и ряд других высокопоставленных вельмож, которым бы полагалось получить эту награду раньше князя Вяземского. Эти события показали, что хотя Орлов и удалён от особы Императрицы, но его влияние на дела в государстве (и при дворе) остаётся всё ещё достаточно сильным. Пока Орлов отдыхал в Ревеле, по столице всё время бродили слухи о его возможном скором возвращении в Петербург и о будущем росте его влияния. Тем не менее, многих удивило внезапное возвращение Орлова из Ревеля в Петербург в самом начале марта 1773 года. Несомненно, это произошло с разрешения Императрицы, а, значит, между Екатериной II и Григорием Орловым продолжались тайные отношения, устные или письменные. Во дворце Императрица милостиво беседовала с Орловым о его пребывании в Ревеле, одновременно демонстрируя всем свою привязанность к Васильчикову. Новый французский посланник Дюран де Дистроф (1714-1778) в донесении от 4 мая 1773 года так описывал сложившуюся ситуацию: "Императрица сказала одному из своих конфидентов:"Я многим обязана семейству Орловых и поэтому осыпала их благами и почестями. И впредь я буду покровительствовать им, тем паче, что и они могут быть для меня полезны. Однако решение моё уже принято. Одиннадцать лет я страдала и теперь хочу жить по своему вкусу, и ни от кого не завися. Что касается князя, то он может заниматься всем, чем только ему заблагорассудится: он свободен ехать в чужие края или же оставаться в пределах Империи; пить вино, развлекать себя охотой и любовницами; наконец, удалиться в свои владения. Ежели князь будет жить добропорядочно, сие сделает ему честь, в противном же случае он покроет себя позором. Природа сделала из него не более чем простого русского крестьянина, таковым он и останется до конца своих дней. Любовь в его понятиях сходственна с едою; такому бурлаку, как он, одинаково годятся для сего и калмычка, и самая очаровательная придворная дама. В нём есть природный ум, и хотя человек он не дурной, однако весьма корыстолюбив". Вернувшись в столицу, Орлов думал только о развлечениях, отойдя от всяких дел, и совсем не собирался мстить своим врагам. Это подтверждает и более позднее сообщение Дюрана от 13 августа 1773 года, в котором он уже пренебрежительно отзывается о бывшем фаворите: "Внимание его [Орлова] привлекает лишь ребяческий вздор, а ежели иногда он и займётся делами как будто серьёзными, у него недостаёт для сего даже самомалейшей выдержки; в рассуждениях мысли его путаются, показывая лишь неопытность сердца, недостаток образования и дурное славолюбие. К делам побуждают его не резоны, а капризы, он не умеет пользоваться ни своим кредитом при дворе, ни свалившимися на него богатствами, хоть и весьма печётся о приумножении оных".

Блондинки и брюнетки Средневековые поэты в качестве идеальных возлюбленных всегда воспевали исключительно блондинок, и только в XVI веке появилась мода на воспевание брюнеток. Первым это начал делать, по-моему, Ариосто (1474-1533). Искусная завивка Про Франсуазу де Ла Бурдезьер (мать знаменитой Габриэлы д'Эстре) говорили, что у нее была необыкновенно буйная растительность в интимном месте. Она то делала искусную завивку этих волос, то заплетала их в косички, накручивая на разноцветные ленты и прикрепляя их затем к свои ляжкам. Эта Франсуаза любила демонстрировать себя в подобном виде то мужу (она вышла в 1559 г. замуж за Антонио д'Эстре и имела от него семерых детей), то своему любовнику Иву д'Алегру, с которым, в конце концов, она и сбежала в 1583 году. Королева-девственница По одной из версий, королева Англии Елизавета I имела столь узкий вход, что из-за этого так и не рискнула расстаться со своим девичеством, ограничиваясь внешними ласками. Врачи даже советовали ей сделать небольшую хирургическую операцию (маленький надрез), а опытные дамы рекомендовали начать с мальчиков, имеющих тонкий стручок, но королева так и не решилась ни на что. Герцогиня де Монпансье Напротив, известная в истории Франции Екатерина-Мария Лотарингская, герцогиня де Монпансье, имела столь широкий вход, что король Генрих III после недолгой интрижки бросил ее, не получая никакого удовольствия от их свиданий. С тех пор г-жа де Монпансье стала смертельным врагом короля, участвовала почти во всех заговорах против него и была в тесных отношениях с Клеманом, убийцей короля - говорили, что она и организовала это убийство. [Убийство ее брата, Генриха де Гиза, я оставляю в этом анекдоте за кадром. - С. Ворчун] Сей недостаток изрядно досаждал герцогине, она использовала множество различных мазей, притираний и припарок, но ничего не помогало бедняжке. Тогда отчаявшаяся герцогиня решила подбирать себе партнеров только с огромными членами, а иначе никто из партнеров не получал никакого удовольствия. Развлечения высшей знати А вот как развлекались придворные во времена короля Генриха II Французского. Однажды несколько скучающих придворных, среди которых были весьма знатные господа [Шарль де Ларошфуко, сьёр де Рандан (!525-1562), герцог Жак де Немур (1531-1585), военачальник Франсуа де Вандом (1522-1560), граф Франциск де Ларошфуко (1525-1572), сенешаль Пуату Мельхиор де Монпезак (1521-1572) и парочка военных - Рене де Живри (?-1562) и Франсуа де Жанлис (?-1569).], забрались в отхожее место и, пользуясь тем, что доски там были очень неплотно сбиты и имелось множество довольно широких щелей, стали в эти щели подсматривать за девицами, справлявшими малую нужду, и сравнивать их органы. Некоторые дамы усаживались для этого прямо на пол. У одной из этих дам были такие длинные и отвислые наружные губы, что они прямо свисали в щель. Тогда г-н де Рондан иголками пришпилил эти губы к доскам, дама от боли резко вскочила и порвала свои губы так, что их стало четыре. Указанные господа были очень довольны своим подвигом и доложили о нем королю, который очень посмеялся над этой историей, а затем пересказал ее королеве, Екатерине Медичи. Внешность обманчива Клод де Торси, придворная дама Элеоноры Австрийской (1498-1558), жены короля Франциска I, рассказывала про свою госпожу так: в одетом виде ее госпожа выглядела красивой и дивно сложенной; но без платья она имела довольно уродливый вид из-за слишком длинного туловища и очень коротких ног. Где нужная остановка? Один сеньор при встрече сказал своей даме: "Целую ваши ручки и ножки, сеньора". На что дама ответила: "Сеньор, но самая интересная остановка - в середине". Надо еще и видеть то, чем наслаждаешься! Еще о нравах, но теперь уже при Франциске I. Один из сыновей короля, Карл, однажды трахал некую знатную даму. При этом присутствовала фаворитка короля, которая спросила молодого человека, видел ли он когда-нибудь ту часть тела, которая дарит ему величайшее наслаждение. Принц дал отрицательный ответ. Тогда дама воскликнула: "Значит, вы ничего не понимаете и не знаете толком, что именно любите. Удовольствие Ваше отнюдь не полно: надобно еще и видеть то, чем наслаждаешься". Принц захотел последовать ее совету, но дама застыдилась и плотно сомкнула ноги. Тогда фаворитка короля перевернула даму и плотно держала ее до тех пор, пока принц не рассмотрел все как следует и не расцеловал все, что доставило ему огромное удовольствие и возбуждение. С тех пор принц стал предпочитать именно такие ласки. Выбор королевы Королева Изабелла Кастильская (1451-1504) говорила, что для нее приятнее всего четыре вещи: воин на поле битвы, епископ в соборе, красивая дама в постели и вор на виселице. Дамы - не стареют Одна знатная испанская дама утверждала, что ни одна красивая или мало-мальски привлекательная дама никогда не постареет от пояса и ниже. Она же утверждала, что "... от терзаний плоти можно избавиться только со смертью, хотя с виду кажется, будто возраст отвращает от мыслей о любви. Ведь всякая женщина без ума от себя, но лелеет свою красу не для себя, а для мужчин..."

Почему же Екатерина решила отдалить от себя Григория Орлова? Тому было несколько причин. Устранения братьев Орловых от императрицы желало значительная часть двора и множество лиц из ближайшего окружения Екатерины II – уж больно жирные куски доставались братьям и их друзьям. Да и Великий Князь не жаловал братьев Орловых – ведь они были убийцами его отца. Частые увлечения Григория Орлова и его отлучки тоже потихоньку подтачивали устойчивость Фаворита; императрица смотрела на любовные шалости Орлова сквозь пальцы, так как и сама была не без греха, но как женщина она бывала уязвлена. Но главное было в том, что Екатерина II убедилась в прочности своего положения и захотела избавиться от постоянной опеки братьев Орловых, она захотела править самодержавно. Да, Григорий Орлов не слишком часто публично вмешивался в государственные дела, но наедине с императрицей он чувствовал себя её мужем и позволял себе лишнее, по мнению Екатерины. Пора было Фаворита отодвинуть, но сделать это надо было так, чтобы не оскорбить весь клан Орловых и не задеть гвардию. И Екатерина приняла игру Панина и одобрила его выбор. Кстати, сэр Джордж МакАртни (1737-1806), чрезвычайный посланник Великобритании в Петербурге, ещё 27 ноября 1766 года писал: "Граф Панин с виду находится как будто в наилучших отношениях с графом Орловым и, несомненно, не хотел бы видеть на его месте талантливого и достойного фаворита". А Васильчиков был молод, знатен (княжеского роду), могуч и красив, но по-провинциальному робок и застенчив и особыми талантами (кроме чисто мужских) не блистал. Это был выбор, который устраивал всех, или почти всех: и императрицу, и Панина, и двор. Васильчиков никогда не пытался вмешиваться в какие-нибудь государственные или дворцовые дела, а своё новое положение воспринимал как бы с удивлением, стараясь выполнить все желания и прихоти своей повелительницы. Более того, Васильчиков, стесняясь своего положения (незаслуженного, как он полагал), даже никогда и ничего не просил у императрицы, и Екатерине приходилось щедро одаривать своего нового любимца, чтобы подтвердить его статус Фаворита в глазах двора. Вернёмся всё же к письму Сольмса от 3 августа, обширную выдержку из которого я привожу: "Надо сказать правду, Императрица, желая смягчить неожиданность такого необыкновенного возвышения человека, не имевшего никаких связей при дворе, в одно время с Васильчиковым пожаловала в камер-юнкеры ещё четверых, в том числе и двух сыновей графа Румянцева [Николая и Сергея Петровичей]. Но это никого не обмануло. Ясно было видно, что эти четыре производства служили как бы ширмой для возвышения Васильчикова". [Николай Петрович Румянцев (1754-1826). Сергей Петрович Румянцев (1755-1838).] Ну, как это, никого не обмануло! Иван Орлов, например, ничего подозрительного в этом производстве не заметил; но следует сказать, что он был не самым изощрённым интриганом из братьев, и потому операцию со сменой фаворита попросту прозевал. Но продолжим читать донесение Сольмса: "Охлаждение к Орлову началось мало-помалу со времени отъезда его на конгресс. Некоторая холодность Орлова к Императрице за последние годы, поспешность, с которой он в последний раз уехал от неё, не только оскорбившая её лично, но и долженствовавшая иметь влияние на политику, подавали туркам повод усматривать важность для России предстоящего мира; наконец, обнаружение многих важных измен, - всё это вместе взятое привело Императрицу к тому, чтобы смотреть на Орлова, как на недостойного её милостей. Граф Панин, которому Императрица, может быть, поверила свои мысли и чувства, не счёл нужным разуверить её, и это дело уладилось само собою, без всякого с чьей либо стороны приготовления. Насколько можно судить об этом деле, по настоящему его положению, я не думаю, чтобы Ваше Величество были в ущербе от этой перемены, потому что хотя граф Орлов в последнее время и заявил большое сочувствие к прусской политике, но его легкомыслие и равнодушие к предметам важным делают дружбу его ненадёжной. Наиболее выигрывает от этого граф Панин. Он избавляется от опасного соперника, хотя, впрочем, и при Орлове он пользовался очень большим значением, но теперь он приобретает бОльшую свободу действия, как в делах внешних, так и внутренних. Удаление Орлова уже произвело хорошее действие в том отношении, что Императрица сделалась ласковее к Великому Князю. Все заметили, что эти августейшие особы живут теперь гораздо согласнее, чем прежде, когда привязанность Императрицы к любимцу брала верх над чувствами матери. Впрочем, что-то будет дальше, и как отнесётся к этому родня Орлова? Есть и недовольные этой переменой, например, оба Чернышёвы. Они очень привержены к Орлову, зато слишком осторожны, чтобы открыто взять его сторону. Сам Орлов извещён обо всём происходящем, и трудно решить, какое влияние будет иметь это известие на успех его поручения. Продлит ли он своё отсутствие или же поторопится возвратиться сюда? В конце концов, дело это столь ново, что нет возможности выводить сколько-нибудь основательные заключения о дальнейшем, да и вообще говорить о нём небезопасно". Сольмс полагал, что сближению Екатерины II с Васильчиковым способствовали Никита Панин и князь Фёдор Сергеевич Барятинский (1743-1814), но достоверно известно, что "недовольные" братья Чернышёвы одобрили кандидатуру Васильчикова, предложенную Паниным. Недовольство же Чернышёвых было вызвано тем, что теперь усиливались позиции Панина в ущерб их собственным интересам. Отвлечёмся немного в сторону и посмотрим, как происходило утверждение кандидатов в фавориты. Александр Иванович Тургенев (1784-1845) в своём сочинении "Российский двор в XVIII веке" сообщает о предварительных испытаниях, которым подвергались кандидаты в фавориты, прежде чем их допускали до Императрицы: "В царствование [Екатерины] Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне на пробу избираемого в фавориты Её Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника Матушке-Государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья, препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трёхнощное испытание. Когда наречённый удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила Всемилостивейшей Государыне о благонадёжности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу, высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. В 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню Благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы. На другой день Перекусихина выводила из опочивальни посвященного и передавала его Захару Константиновичу, который вёл новопоставленного наложника в приготовленные для него чертоги. Здесь докладывал Захар уже раболепно фавориту, что Всемилостивейшая Государыня высочайше соизволила назначить его при высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносил ему мундир флигель-адъютантский, шляпу с бриллиантовым аграфом и 100 000 рублей карманных денег. До выхода ещё Государыни – зимою в Эрмитаж, а летом – в Царском Селе, в сад, прогуляться с новым флигель-адъютантом, которому она давала руку вести её, передняя зала у нового фаворита наполнялась первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами, для принесения ему усерднейшего поздравления с получением высочайшей милости. Высокопреосвящённейший пастырь митрополит приезжал обыкновенно к фавориту на другой день посвящения его и благословлял его святою иконою!" [Иван Самойлович Роджерсон (1741-1823). Мария Саввишна Перекусихина (1739-1824). Анна Степановна Протасова (1745-1826). Захар Константинович Зотов (1755-1802).] Следует иметь в виду, что перед нами обобщённое описание, и мы не знаем, в какой степени всё это относится именно к Васильчикову. Возможно, он прошёл самое простейшее испытание. После Протасовой наставником Васильчикова стал князь Ф.С. Барятинский, который был одним из сводников в этой дворцовой интриге. Возвышение Васильчикова, впрочем, происходило вначале не слишком официально, так что даже Иван Григорьевич Орлов ничего не подозревал до тех пор, пока 2 сентября новый фаворит не был пожалован в камергеры. Столь стремительная карьера Васильчикова, наконец, открыла глаза всем. Охрана у покоев нового фаворита была выставлена совсем не зря, так как Орлов, кем-то извещённый о происходящих переменах, уже бросил все свои официальные дела и летел в Петербург в обычной курьерской кибитке. Но где-то на полпути он встретил курьера от Императрицы с письмом, в котором она рекомендовала графу Орлову "избирать для временного пребывания Ваш замок Гатчину".

Десятым королём лангобардов был Альбоин (526-573), который в списке королей лангобардской Италии стоит первым. Этот Альбоин был женат на Хлотсвинде (Клодзуинде, Хлодозинде), дочери короля франков Хлотаря I (497-561), которая родила ему дочь Альбизунду. Лангобарды в то время жили в Паннонии и контактировали с племенами гепидов и аваров, которых средневековые историки часто путали с гуннами. До сих пор историки спорят о том, когда Альбоин стал королём лангобардов, но почти все сходятся на том, что это произошло где-то между 560 и 566 годами. А в 560 году королём гепидов стал Кунимунд, который с опаской следил за усилением лангобардов и их перемещением в более южные края. Ведь раньше лангобарды селились в устье Эльбы, а потом сдвинулись с насиженных мест, увлекаемые общим переселением народов. Когда же королём лангобардов стал Альбоин, Кунимунд не подтвердил мир между гепидами и лангобардами, став на тропу войны. Альбоину же удалось заключить союз с аварами и убедить их совместно выступить против гепидов. Эти союзники в 567 году почти одновременно вторглись в земли гепидов. Для Кунимунда заключение союза между лангобардами и аварами было полной неожиданностью. Так как гепиды не могли одновременно вести войну на два фронта, то Кунимунд убедил соплеменников сразиться сначала с лангобардами, а уже потом, в случае победы, напасть на аваров и изгнать их из своей страны. Битва между гепидами и лангобардами шла на уничтожение, но победу в ней одержали лангобарды, которые, по словам Павла Диакона (720-797), "так свирепствовали против гепидов, что почти совершенно истребили их..." В этом сражении Альбоин убил Кунимунда, отрубил ему голову и позднее велел сделать себе из черепа Кунимунда чашу для пиршеств. Лангобарды захватили у гепидов такую огромную добычу, что "сделались обладателями огромнейшего богатства". В число этой добычи входило и множество пленников, среди которых оказалась Розамунда, дочь погибшего Кунимунда. Вскоре после победы при невыясненных обстоятельствах умерла королева Хлотсвинда, и Альбоин решил взять себе в жёны Розамунду, но "как оказалось впоследствии, на свою погибель". Племя же гепидов после поражения пришло в такой упадок, что своего короля у них больше никогда уже не было, а управлялись они в лучшем случае герцогами до тех пор, пока их имя не перестало упоминаться хронистами (IX в.). Итак, на страницах нашего рассказа появилась прекрасная Розамунда. Первым об истории её жизни рассказал Григорий Турский (538/539-593/594) в своей “Истории франков”, правда, он даже не назвал имени этой дамы. Я позволю себе полностью привести этот рассказ: "После смерти Хлодозинды Альбоин женился на другой, отца которой он убил незадолго до этого. Поэтому она всегда ненавидела мужа и выжидала случая отомстить за оскорбления, нанесённые её отцу. Случилось так, что она воспылала страстью к одному из слуг и отравила мужа ядом. После смерти Альбоина она ушла с этим слугой, но их схватили и умертвили обоих. Затем лангобарды поставили над собой другого короля". Коротенько, не так ли? Из-под пера Павла Дьякона вышла более красочная история. Вот на его “Историю лангобардов” я и буду опираться в своём дальнейшем изложении. В 568 году лангобарды в союзе с множеством различных племён вторглись в Северную Италию и стали захватывать город за городом. Это завоевание длилось несколько лет (по различным данным от 7 до 17 лет), в результате чего лангобардам удалось захватить почти всю Северную Италию за исключением Рима, Равенны и нескольких приморских крепостей. В Италии не оказалось достаточных сил для оказания сопротивления захватчикам, так как в течение нескольких предшествующих лет страна последовательно была обессилена моровой язвой, наводнениями и последующим голодом. Захваченные итальянские города, если те оказывали сопротивление, лангобарды после грабежа сильно разрушали, однако город Тицин (Павия) совсем не пострадал, хотя пришельцы и осаждали его больше трёх лет. Альбоин даже поклялся до основания разрушить весь город после захвата и истребить его жителей за отказ покориться. Однако, по христианской легенде, высшие силы заступились за город. Когда Альбоин въезжал в восточные ворота захваченного города, "его конь упал в воротах и не мог подняться, сколько бы ни побуждали его к этому шпоры всадника и удары плетьми со всех сторон". Тогда один из спутников короля обратился к нему со следующими словами: "Вспомни, мой господин и король, какой ты дал обет. Откажись от этого жестокого обета, и ты вступишь в город; ведь жители этого города истинные христиане". Едва лишь Альбоин публично отказался от своей клятвы, как его конь тут же вскочил на ноги, и король смог торжественно въехать в город, в котором он никому не причинил никакого зла. Так гласит легенда. Но следует помнить, что лангобарды, в отличие от жителей Италии, были арианами. В Тицине Альбоин сделал своей резиденцией дворец, построенный королём остготов Теодорихом (451-526). Но не слишком долго Альбоин наслаждался властью в своём новом королевстве. В 573 году он как-то пировал в Вероне и перебрал вина больше, чем следовало бы повелителю. Развеселившись, Альбоин велел, чтобы ему принесли чашу, сделанную из черепа Кунимунда, его, так сказать, покойного тестя. [Павел Диакон утверждает, что в какой-то праздник он сам видел эту историческую чашу в руках короля лангобардов Ратхиса (?-757, правил 744-749).] Эту чашу наполнили вином, и Альбоин потребовал, чтобы Розамунда пила из неё, разделяя с ним его радость. При этом король сказал: "Выпей со своим отцом". Лучше бы он этого не говорил! Розамунда с беззаботным видом подчинилась своему мужу, но затаила в душе лютую ненависть на Альбоина за такое унижение, и решила ему отомстить. Ведь она была не просто страстной женщиной и женой короля – она была дочерью короля! Судя по всему, Розамунда уже давно обдумывала план мщения убийце своего отца. Она ещё до этого инцидента в Вероне завела себе любовника, причём выбрала себе в любовники не какого-нибудь хахаля для развлечений; нет, её любовником стал Гельмигис, молочный брат и оруженосец короля Альбоина. Когда Розамунда рассказала Гельмигису о своих обидах и предложила ему убить Альбоина, её любовник уклонился от такой чести, но посоветовал ей поручить убийство своему приятелю Передею, воину, обладавшему огромной силой, но скромным умом. Передей, хоть и был предан Гельмигису, но отказался от соучастия в убийстве своего короля. Однако он не донёс и королю Альбоину о готовящемся покушении; вероятно, у него были какие-то претензии к королю. Розамунда же всё-таки решила вовлечь простодушного Передея в заговор. У Перидея была любовница, одна из служанок королевы, и как-то ночью Розамунда подговорила эту служанку уступить ей на время свою постель. (Что-то многовато людей оказываются вовлечёнными в заговор!) Передей ни о чём таком даже не подозревал и переспал с королевой как со служанкой. Тут Розамунда поинтересовалась, знает ли Передей, с кем он только что занимался любовью? Когда Передей назвал имя служанки, Розамунда ему заявила: "Вовсе не та я, за кого меня принимаешь, я – Розамунда! Теперь, Передей, ты совершил такое преступление, что должен или убить Альбоина, или сам погибнуть от его меча". Передей понял, что он влип, что король его не простит, даже если он ему всё откроет, и согласился принять участие в убийстве Альбоина. После дневной трапезы Альбоин прилёг отдохнуть, а Розамунда приказала слугам, чтобы во дворце стояла тишина. Она вынесла из спальни всё оружие, меч Альбоина туго привязала к изголовью кровати и впустила Передея с Гельмигисом. Альбоин проснулся и попытался выхватить свой меч, но не смог его оторвать от кровати; тогда он стал отбиваться от Передея скамеечкой для ног, но это оружие оказалось бессильным против меча, и вскоре Альбоин был убит. Лангобарды с плачем и скорбью похоронили Альбоина под одной из дворцовых лестниц, но отказались признать Гельмигиса своим новым королём, на что тот очень рассчитывал, сделав Розамунду своей женой. Более того, лангобарды решили покарать убийц своего короля. Узнав об этом, Розамунда решила бежать в Равенну к экзарху Лонгину. Павел Диакон даже пишет, что Розамунда списалась с Лонгином и просила того прислать за ней корабль. Скорее всего, это просто слухи, так как у Розамунды на такую переписку просто не было времени. Фактом остаётся то, что Розамунда с Гельмигисом, погрузив на корабль сокровища лангобардов, вместе с Передеем и Альбизундой [о служанке нам ничего не известно] бежали в Равенну. Из какого города, Павии или Вероны, они бежали и каким маршрутом, я сказать не могу. Лонгин отправил в Константинополь большую часть лангобардских сокровищ вместе с Альбизундой и Передеем, а сам стал подговаривать Розамунду избавиться от Гельмигиса и стать его женой. Розамунда легко согласилась на предложение Лонгина, так как она презирала Гельмигиса за его слабоволие, и подготовила новое убийство. Когда Гельмигис вышел отдыхать после принятия ванны, Розамунда поднесла ему чашу с отравленным питьём. Гельмигис сразу же почувствовал неладное, но он не расставался со своим мечом даже в ванной. Схватив Розамунду левой рукой и угрожая ей своим мечом, Гельмигис заставил её допить чашу с ядом до дна. Так почти одновременно закончили свои дни убийцы Альбоина. Красивая история, не правда ли? Немного смущает только сообщение Григория Турского о том, что Розамунду с Гельмигисом лангобарды убили во время их бегства. Осталось сказать пару слов о Передее. Передей в Константинополе на играх перед императором Юстином II (520-578) убил огромного льва, но это пошло ему только во вред. Император, устрашённый силой Передея, велел ослепить силача, чтобы тот не натворил каких бед в столице. Слепой Передей сумел изготовить (или подготовить) два ножа, спрятал их в рукавах своей одежды, а потом попросил передать императору, что у него есть важное сообщение. Передея привели во дворец, и к нему вышли два патрикия из числа приближённых к императору, чтобы выслушать слепца. Тогда Передей своими ножами убил этих патрикиев и сам был убит подоспевшей стражей.