Yorik

Из жизни знаменитых греков Убить царя У македонского царя Архелая был возлюбленный по имени Кратев. Этот Кратев участвовал, по рассказам, в заговоре против Архелая и убил царя, чтобы самому царствовать, но его правление продержалось всего несколько дней, и он сам пал от рук заговорщиков. По другой версии, Архелай обещал отдать за Кратева одну из своих дочерей, но не сдержал своего слова и отдал её за другого. Разгневанный юноша и убил из-за этого царя. Могила Анаксагора На могиле Анаксагора была такая надпись: "Глубже всех смертных проникший в великие тайны вселенной Ныне последний покой Анаксагор здесь обрел". Ему также был воздвигнут алтарь. Только Академия! Когда Платону говорили, что Академия - нездоровое место, и врачи уговаривали его перебраться в Ликей, философ отклонял эти советы со словами: "Ради того, чтобы продлить свою жизнь, я не согласился бы поселиться даже на Афоне". В Древней Греции гора Афон славилась своим здоровым климатом, а ее жители отличались удивительным долголетием. Больной Аристотель Однажды врач сделал больному Аристотелю какие-то предписания. Философ сказал ему: "Не обращайся со мной, как с пастухом или землепашцем, а сначала объясни, почему ты их даёшь, тогда я готов слушаться". Надо работать! Писистрат, придя к власти, вызывал к себе людей, слонявшихся без дела на рыночной площади, и расспрашивал о причине их праздности. Он говорил им: "Если у тебя пал вол, возьми моего и принимайся за работу, если нет семян, я тебе дам". Настоящий тиран! Просьба Зенона Македонский царь Антигон II Гонат с уважением относился к философу Зенону. Однажды после пьянки царь ворвался к нему с поцелуями и объятиями и требовал, чтобы философ выразил какое-нибудь желание, заверяя, что исполнит любую его просьбу. Зенон в ответ сказал: "Постарайся, чтобы тебя вырвало". Предсмертный завет Эпаминонда Когда в 362 году до Р.Х. Эпаминонда смертельно ранило под Мантинеей, он призвал в свою палатку Даифанта, чтобы вверить ему командование над войском. Ему ответили, что Даифант убит. Тогда он велел немедленно привести Иолаида. Когда Эпаминонд услышал, что и этого нет в живых, он предложил беотийцам отказаться от военных действий и заключить мир со Спартой, так как в Фивах больше не осталось достойных стратегов (командующих). Добровольное изгнание Тимесия Тимесий был хорошим правителем Клазомен, но пострадал из-за людской зависти. Он старался не замечать ее, но однажды проходя мимо школы, он услышал, как один из мальчиков в подтверждение своей правоты говорит: "Это так же верно, как то, что я разобью Тимесию голову". Поняв, что ненависть к нему зашла слишком далеко, если озлоблены даже дети, Тимесий добровольно покинул город.

Стоит заметить, что охлаждение со стороны Золя к творчеству Сезанна началось гораздо раньше выхода в свет романа “Творчество”. Под давлением жены разбогатевший писатель счёл неудобным держать на виду у посетителей своего дома картины этого художника-неудачника, и отправил около десяти полотен Сезанна на чердак. Тем более что простодушный художник несколько раз позволял себе задеть писателя. Один раз Золя похвастался Сезанну, что недавно обедал у одной важной персоны. Художник сразу же припомнил письмо Золя от 1870 года, где тот писал другу детства: "Я испытываю огорчение, видя, что не все глупцы погибли, но утешаюсь мыслью, что ни один из нас не погиб. Мы можем возобновить наши битвы", - и сказал писателю: "Видишь, если бы все глупцы исчезли, ты был бы принуждён доедать остатки тушеного мяса наедине со своей благоверной". Золя обиженно промолчал. В другой раз Золя пригласил Сезанна на один из своих приёмов, а художник явился к нему в том же виде, как он выезжал на природу, даже не переодевшись. Весь вечер Сезанн просидел молча, - ему было не о чем говорить с этими высокомерными людьми во фраках. Только в конце приёма художник с насмешкой обратился к хозяину дома: "Скажи, Эмиль, не находишь ли ты, что здесь слишком жарко? Разреши мне снять пиджак". Осенью 1895 года Амбруаз Воллар устроил выставку полотен Сезанна, которая напомнила парижанам о существовании этого художника и вызвала различные отзывы. Критик Гюстав Жеффруа (1855-1926), подводя итоги выставки Воллара, написал в “Ле Журналь”: "Сезанн — великий правдолюб, страстный и непосредственный, суровый и исключительно тонкий в передаче оттенков, - безусловно, попадет в Лувр. На этой выставке есть немало полотен, достойных музеев будущего". Другой критик, Арсен Александр (1859-1937), в газете “Фигаро” опубликовал статью под заголовком “Клод Лантье”, которая должна была напомнить о романе Золя “Творчество” и о легендах и слухах, распространяемых вокруг имени Сезанна. Критик писал: "Представившийся случай подтвердил, что Сезанн, в самом деле, существует, и что его существование кое-кому даже не бесполезно... Неожиданно обнаружилось, что друг Золя, этот таинственный провансалец — художник творчески неполноценный и одновременно самобытный, насмешливый и нелюдимый — человек выдающийся. Выдающийся человек? Не совсем, если остерегаться сезонных увлечений. Но он, бесспорно, один из наиболее интересных темпераментов, он тот художник, у которого сознательно или бессознательно новая школа многое позаимствовала". Назвав роман “Творчество” “романтической поэмой о живописи”, Арсен Александр одновременно упрекнул Золя в том, что тот "исказил образы, пренебрег фактами и внёс излишнюю восторженность в описание самых обыкновенных вещей". Чтобы закончить с упоминанием имени Золя, отметим, что в марте 1903 года вдова писателя продала большую часть коллекции произведений искусства, собранной писателем. Она продавала то, что ей не нравилось, так что среди выставленных на аукцион картин оказались и десять полотен Сезанна. К удивлению критиков, на полотна Сезанна оказался большой спрос, и цены на них значительно превышали первоначальные. Диапазон цен на полотна Сезанна составлял от 600 до 4200 франков. Это было не так уж и мало, ведь за полотно уже признанного Эдуарда Моне выручили 2805 франков, а Писарро ушёл за 900 франков. То, что Золя не разбирался в живописи и был лишён художественного чутья, говорит следующий факт. Одной из любимых картин Золя было полотно художника академического направления Эдуарда Деба-Понсана (1847-1913) под названием “Истина, выходящая из источника”. Эта картина была украшена двусмысленным девизом “Nec mergitur” (“Не тонет”) с пояснительным текстом: "Подняв зеркало, Истина силится выйти из источника, где её удерживают лицемерие дона Базилио и жёсткий кулак грубой силы". Эта картина, несмотря на все усилия организаторов распродажи, ушла всего за 350 франков. Однако такой результат никак не сказался на высокомерном отношении Деба-Понсана к произведениям художников-импрессионистов: "Я получил золотую медаль! Когда ваш Моне сможет сказать о себе то же самое, тогда мы потолкуем". Вернёмся всё же к Сезанну. Ценители его творчества появлялись уже давно, но они составляли меньшинство среди публики, посещавшей выставки и салоны. Однако они были, и появлялись новые, только процесс признания Сезанна был очень медленным, его признали, пожалуй, последним среди всех художников-импрессионистов. Впрочем... В 1874 году на выставке импрессионистов около полотна Сезанна “Дом повешенного” остановились граф Арман Дориа (1824-1896) с сыном. Граф Дориа был известным коллекционером произведений искусства и двадцать лет назад он защищал от нападок творчество Камилла Коро. Но теперь... Картина Сезанна явно не понравилась графу, и он стал объяснять сыну, что ему не нравится. Но чем дольше граф объяснял сыну свою точку зрения, детально разбирая картину, тем больший интерес она у него стала вызывать. Только так Арман Дориа смог по достоинству оценить талант художника, его выразительные средства и композиционное мастерство. Кончилось тем, что граф был вынужден признать: "Нет, мы ничего решительно не понимаем! Какие-то важные особенности заложены в полотнах этого художника. Он непременно должен быть представлен в моей галерее". И с этими словами Арман Дориа решил приобрести полотно Сезанна “Дом повешенного”. В апреле 1877 года открылась третья выставка импрессионистов, и наибольшее количество нападок журналистов и критиков вызывали картины Сезанна. Голоса в защиту художника раздавались крайне редко, и одним из немногих защитников стал Жорж Ривьер (1855-1943), который в газете “Импрессионист” написал: "За последнее пятнадцатилетие Сезанн – наиболее критикуемый, осуждаемый прессой и публикой художник. Нет такого оскорбительного эпитета, который не присоединяли бы к его имени, и творения его имеют успех разве только потому, что вызывают гомерический хохот, продолжающийся и поныне. Одна газета назвала сезанновский портрет мужчины, представленный на выставке нынешнего года, “Биллуар в шоколаде” [Биллуар – это имя казнённого убийцы, который разрезал свою жертву, женщину, на куски.]. Эта издёвка, этот шум вокруг художника – следствие недобросовестности, которую даже не пытаются скрыть. К полотнам г-на Сезанна подходят, чтобы повеселиться. Со своей стороны, признаюсь, я не знаю живописи, которая давала бы так мало повода для смеха... Сезанн художник, и большой художник. Те, кто никогда в жизни не держал в руках ни кисти, ни карандаша, объявили, что Сезанн не умеет рисовать, они считают его недостатками то, что, собственно, и является тем утонченным и глубоким мастерством, которое приходит вместе с огромными знаниями... Натюрморты художника, столь прекрасные, столь точные по гармонии тонов, содержат в себе нечто торжественное и глубоко правдивое... Во всех своих картинах художник волнует, потому что сам испытывает неподдельное волнение перед натурой, которую он во всеоружии знания воплощает на холсте". В заключение своей статьи Ривьер приводит мнение одного критика, правда, из числа своих друзей: "Создатель “Купальщиков” принадлежит к породе титанов. Так как он не поддается никакому сравнению, то удобнее всего его отрицать. Между тем в живописи у него есть единомышленники, уважаемые в мире искусства, и если сегодня мы не воздаем Сезанну должное, то потомки наши сумеют отвести ему место среди равных, рядом с полубогами искусства". В марте 1892 года в одном из номеров “Ле Журналь” известный критик Гюстав Жеффруа пишет о Сезанне: "Сезанн стал чем-то вроде предтечи, от которого хотят вести свой род символисты. И действительно, можно, конечно, установить прямое родство и довольно ясную преемственность между живописью Сезанна и живописью Гогена, Эм[иля] Бернара и других. Это относится и к Ван-Гогу. Хотя бы с этой точки зрения Поль Сезанн заслуживает того, чтобы его имя заняло подобающее место. Конечно, отсюда не следует, что духовная связь между Сезанном и его преемниками поддается абсолютно точному определению, и что Сезанн ставит перед собой те же теоретические и синтетические задачи, какие ставят художники-символисты. Теперь при желании уже легко уяснить себе, в чём состояла последовательность исканий Сезанна, всего его творчества в целом. Основное доминирующее впечатление такое, что Сезанн подходит к натуре не с какой-то обязательной программой, с деспотическим намерением подчинить эту натуру провозглашенному им закону, приспособить или свести натуру к формуле того искусства, которое он носит в себе. Сезанн отнюдь не лишен программы, у него есть свои законы и идеалы, но они исходят не от канонов его искусства, а от страстной пытливости его ума, от горячего стремления овладеть предметами, восхищающими его взор. Сезанн – человек, который вглядывается в окружающий мир, человек, опьянённый открывающимся перед ним зрелищем, стремящийся передать это чувство опьянения на ограниченном пространстве полотна. Принимаясь за работу, он ищет средства, чтобы осуществить такую передачу как можно полнее и правдивее". Примерно в те же дни 1892 года художник, журналист и теоретик искусства Эмиль Бернар (1868-1941) посвящает творчеству Сезанна 387-й выпуск своей достаточно популярной у публики серии “Люди нашего времени”. Бернар пишет, что Сезанн "открывает искусству заветную дверь: живопись для живописи". Разбирая картину Сезанна “Искушение святого Антония”, Бернар отмечает силу своеобразной техники художника и пишет: "Это заставляет меня задуматься над словами, сказанными однажды в моём присутствии Полем Гогеном о Поле Сезанне:"Нет ничего, что так походило бы на мазню, как шедевр". Со своей стороны я нахожу, что в мнении Гогена заключена жестокая правда". Тем не менее, Бернар далее восторженно пишет: "Как бы ни думал мэтр о своем творчестве — а он очень строг к себе, — оно превосходит всё, что есть в современной живописи, и утверждает себя сочностью и своеобразием видения, красотой палитры, богатством красок, декоративной насыщенностью. Его живопись глубока и долговечна. Она привлекает нас своей убеждённостью, своей здоровой направленностью, убеждает нас в той неоспоримости правды, которую провозглашает и которая при современном упадке воспринимается нами как освежающий оазис. Связанное своим утончённым восприятием с готическим искусством, творчество Сезанна современно, оно ново, оно французское, оно гениально!"

Античные шашки Я уже говорил о том, что игру в кости изобрёл Паламед. Ему же приписывается изобретение игры, похожей на шашки, один из вариантов которой назывался “полис”. Игроки ходили по очереди, а цель игры заключалась в том, чтобы запереть шашки соперника, то есть не дать ему возможности ходить. Шашка противника, оказавшаяся между двумя вражескими шашками, снималась с доски. На одной из древних амфор сохранилось изображение Ахилла и Аякса, играющих в подобные шашки. В Риме существовали две разновидности похожих игр. В одной игроки ходили по очереди по оговорённым правилам, а в другой вид хода зависел от количества очков, выброшенных костями. Апион Александрийский, историк и ритор I века, рассказал о том, какой игрой развлекались женихи Пенелопы: "Женихи, которых было сто восемь человек, расставляли шашки числом, равным числу женихов, в два ряда напротив друг друга. Следовательно, в каждом ряду получалось по пятьдесят четыре шашки. Между двумя этими рядами оставалось небольшое пространство; на его середине клали одну шашку, которую они называли Пенелопой. Она представляла собой цель, в которую нужно было попасть другой шашкой. После этого они бросали жребий, и вытащивший его целил в Пенелопу. Если кто-то попадал и продвигал её вперед, то ставил свою шашку на место, которое она занимала прежде и с которого была вытолкнута. Затем, поставив Пенелопу на следующую позицию, он пытался попасть ею в свою шашку. Если это ему удавалось сделать, не задев ни одной чужой шашки, он выигрывал и получал большие шансы на хозяйку. И Эвримах, одержавший в этой игре более всего побед, с большой уверенностью надеялся на брак". Апион далее отмечает, что от такого пустого времяпровождения руки женихов ослабели, и никто из них не смог в нужный момент натянуть лук вернувшегося Одиссея. Петушиные бои пользовались огромной популярностью во всей Греции, однако этот вид азартных развлечений поощрялся законами полисов. Дело в том, что на примере петухов молодые люди должны были учиться сражаться до последнего дыхания, а на ставки зрителей власти в этом случае закрывали глаза, хотя они часто достигали внушительных размеров. Многие греки начинали воспитывать и обучать петухов с юного возраста, а уж о мужчинах и говорить нечего. Больше всего славились за воинственность петухи с Родоса и из Танагры, что в Беотии. Этих птиц для поддержания боевого духа подкармливали луком и чесноком. Перед боем петухов ставили на специальную платформу или стол с приподнятыми краями, а на шпоры им надевали бронзовые наконечники. Для птичьих боев греки также использовали самцов перепёлок и куропаток. Победитель получал в награду побеждённую птицу или заранее оговорённую сумму денег. Игры с мячами Перейдём теперь к одним из самых популярных и древних развлечений в античном мире – к играм с мячом. Ещё Гомер в “Одиссее” рассказывал о том, что Навсикая со служанками, натеревшись маслом, играли в какую-то игру с мячом. У Аполлония Родосского (295-247) в его “Аргонавтике” нереиды резвились, играя с мячом и не давая ему упасть на песок. К сожалению, эти авторы не дали подробных описаний подобных игр, считая их общеизвестными. Во многих гимнасиях были специальные помещения, в которых тренеры прививали учащимся навыки игр с мячом. Да и большинство врачей, в том числе и Клавдий Гален, рекомендовали всем для укрепления здоровья игры с мячом на открытом воздухе. Мячи для игр обычно делались из кожи и набивались какими-нибудь лёгкими веществами, но часто использовались и надувные мячи. Судя по сохранившимся изображениям, размеры мячей сильно варьировались. Игры для двоих Существовали игры с мячом для двоих участников. В одной из таких игр первый участник бросал мяч почти горизонтально, но так, чтобы он сделал несколько отскоков от земли, а второй игрок должен был отбить мяч ладонью обратно. И в “уранию” играли маленьким мячиком двое участников. Один из них кидал мяч как можно выше, а второй должен был поймать этот мячик. Описание этой игры мы найдём у Гомера: "Мяч разноцветный, для них рукодельным Полибием сшитый, Взяв, Лаодант с молодым Галионтом на ровную площадь Вышли; закинувши голову, мяч к облакам тёмно-светлым Бросил один; а другой разбежался и, прянув высоко, Мяч на лету подхватил, до земли не коснувшись ногами". Переходя к описанию командных игр в мяч, следует иметь в виду, что не сохранилось ни одного подробного описания какой-либо игры. Сохранились лишь краткие упоминания о них, да редкие изображения. Из таких осколков и приходится восстанавливать суть игры. Мы не всегда можем с точностью указать, каким мячом играли в ту или иную игру: большим или маленьким, набитым песком, перьями или надувным. Эпискирос Эта командная игра в мяч была придумана в Спарте, а потом распространилась по всей Греции. Играли две команды равного состава на площадке, разделённой пополам средней линией, скиросом. На равном расстоянии от скироса проводились две линии, за которые игроки команд не имели права переступать. Начинающие игру брали в руки мяч, лежавший на скиросе, и бросали его вперёд как можно дальше. Защищающиеся должны были поймать мяч и отбросить его обратно, стараясь не переступить границ площадки. Целью игры было вытеснить команду соперника с площадки. Мяч был набивной. Краткое описание игры в мяч находим у Поллукса: "Играющие разделяются на два лагеря, посредине проводят осколком камня черту и на неё кладут мяч. Позади каждого лагеря проводят две других черты. Схвативший мяч бросает его через головы игроков противного лагеря, которые стремятся поймать его и кинуть обратно. Игра продолжается до тех пор, пока одной из партий не удастся отбросить другую за дальнюю черту". Другие авторы добавляют важные подробности игры. Вначале обе команды собирались возле дальней черты и по сигналу бросались к лежащему на скиросе мячу, при этом возникала жёсткая борьба, так как блокировка разрешалась правилами. Схвативший мяч бросал его изо всех сил вперёд, а противники старались помешать ему и отбросить мяч назад. Мяч можно было отбивать на лету, ловить и бросать руками, или бить по нему ногами. Каждая команда двигалась то назад, то вперёд до тех пор, пока не вытесняла соперников с мячом за линию. Такая игра требовала определённых навыков, ловкости и силы. Перед началом состязания все игроки раздевались и натирали свои тела маслом, чтобы их было труднее захватить и удержать. Фенинда была неким развитием предыдущей игры и получила распространение по всей Греции, а затем её под названием “гарпаст” переняли и римляне. Поллукс считал, что игра “гарпаст” подобна фенинде, но не тождественна ей, Афиней же полагал, что это одна и та же игра, а слово “гарпастум” относится только к мячу, ссылаясь при этом на следующие строки Марциала (40-104): "Борешься ль ты, умастя себя липкою мазью, иль тёплый Ловишь рукою тригон, иль запылённый гарпаст, Или же в мяч, не тугой и лёгкий как пух ты играешь..." Пользуясь тем, что эти игры схожи, перейдём к описаниям моментов игры фенинда. Для начала приведу отрывок из книги Поля Гиро (1850-1907) “Частная и общественная жизнь греков”, где он даёт свою реконструкцию этой древней игры: "Разновидностью игры в мяч была так называемая фенинда. Тут лагерь, который должен был бросать мяч с определённого места, стремился забросить его как можно дальше от этого пункта; противный лагерь, наоборот, отбивает его так, чтобы он упал возможно ближе к месту своего первоначального нахождения. Если брошенный мяч не был отбит до падения на землю или после первого удара его о землю, игра приостанавливалась; отмечалось то место, куда упал мяч, и лагери играющих менялись местами. Теперь с того же места бросал мяч противный лагерь, стараясь, чтобы он упал дальше отмеченного места. Таким образом, в первой игре [эпискиросе] предельные границы были определены и известны заранее; в фенинде же они менялись в зависимости от ударов противников". Мне неизвестно, на основании каких источников Гиро сделал такую реконструкцию. В схолиях к сочинениям Климента Александрийского (150-215) есть такой фрагмент, относящийся к фенинде: "Игрок держит мяч; затем, делая вид, [что посылает мяч] кому-то из игроков, посылает его другому. И название игры происходит либо от имени её изобретателя Фенида, либо от глагола "обманывать" — ведь тот, кто сделал вид, что [посылает мяч] одному, а сам отправляет его другому, действительно обманывает". Другой переводчик толкует это греческое слово как “грабёж” или “то, что хватают (похищают)”. Фенинда была тяжелой и изнуряющей игрой ещё и потому, что игроки там часто применяли болевые приёмы и даже крутили противникам шеи. У греческого комедиографа Антифана (408-334) сохранился такой фрагмент: "Ой-ой! Какая боль! Свернули шею мне!" Описание самой игры и поведение зрителей выглядят у Антифана вполне современно: "С весёлым смехом он проворно мяч схватил, Своим отдал, от этих ускользнул легко, Того с пути отбросил, а того - поднял. Все заревели: “Дальше! Рядом с ним! Закинь! Над головою! Низом! Верхом! Подойди! Отдай в борьбу!”" Греческий комедиограф III века до Р.Х. Дамоксен сообщает, что игроки в фенинду уделяли большое значение и красоте своих движений, а зрители очень высоко ценили такое мастерство: "Парнишка там играл; сейчас мне кажется, Он был годков шестнадцати-семнадцати, Кеосец, без сомненья: боги создали Тот остров. Он разок взглянул на зрителей И начал: получал ли мяч он, отдавал - Все хором мы кричали: “Браво! Молодец! Краса движений! Что за скромность! Мастерски!” Что б он ни делал, что ни говорил, - друзья, - Казался чудом красоты! Не слышал я И не видал ещё подобной прелести. Меня б удар хватил, когда б чуть дольше там Остался. Я и так немного сам не свой". С большим удовольствием играли в мяч македонский царь Антигон II Гонат (320-239, царь с 283) и его друг философ Ктесибий Халкидский, так что придворным Антигона часто приходилось раздеваться, чтобы поиграть со своим повелителем. Сохранились какие-то указания на то, что с мячом дружили даже Александр Македонский и Юлий Цезарь. Тригон Возвращаясь к Марциалу, отметим, что тригоном назывался лёгкий мяч, который должны были перекидывать друг другу три игрока. Перекидывать мяч можно было только левой рукой или локтём. Стоит сказать, что в античном мире существовало большое разнообразие мячей и видов игр с ними. Мячи были большие и маленькие, тяжёлые (набитые песком) или надувные, их набивали перьями. Существовала игра, когда привязанный к потолку большой мяч, лёгкий или надувной, спускали до высоты примерно в один метр, и его надо было раскрутить как можно сильнее с помощью рук или груди и головы, а, может быть, и ног.

В том же августе 1133 года Генрих I отправился в Нормандию, чтобы повидать своего внука и наследника, да так там и застрял. Волновались нормандские бароны, да ещё постоянно грозило их столкновение с анжуйцами, так что требовалось присутствие короля. 1 июня 1134 года Матильда родила ещё одного мальчика, Жоффруа (Готфрида) VI (1134-1158), и всем стало ясно, что будущее династии обеспечено. Генрих I был счастлив, но вернуться в Англию он никак не мог из-за продолжающихся волнений баронов, как в Нормандии, так и в Анжу. Подозревают, что к этим волнениям крепко приложились Матильда и её муж. А 1 декабря 1135 года король внезапно умер. Говорили, что он отравился миногами. М-да, рыбки поел и... Вряд ли к этому событию была причастна Матильда, так как она в этот момент с двумя малолетними детьми находилась в Анжу, что слишком далеко от Лондона. Стефан Блуаский в момент смерти короля находился в Нормандии, но он поспешил в Англию и сумел опередить своих конкурентов. Его старший брат Тибо II (1093-1152), граф Шампанский, пытался добиться от местных баронов своего избрания либо герцогом Нормандии, либо королём Англии, но только потерял время на этих интригах. Когда же нормандские бароны всё-таки согласились избрать Тибо Шампанского королём Англии, пришло известие о том, что новым королём уже избрали Стефана Блуаского. Надо отдать Тибо II должное, ибо он быстро смирился с провозглашением младшего брата королём Англии и активно занялся расширением своих владений во Франции. И весьма успешно. Этот Тибо II, между прочим, тоже был женат на Матильде. В 1123 году он женился на Матильде Каринтийской (1108-1160), дочери каринтийского герцога Энгельберта II Спанхейма (?-1141). Везде Матильды! Вы не устали их считать, уважаемые читатели? Стефан с небольшим отрядом пытался высадиться в Дувре или в Кентербери, но жители и гарнизоны этих городов отказались впустить претендента на престол, помня свою клятву покойному Генриху I. Тогда Стефан направился прямо в Лондон, и был восторженно встречен горожанами. Те вспомнили про какие-то давние свои привилегии при избрании королей Англии, и решили незамедлительно ими воспользоваться. Следует признать, что Стефан был блестящим воином и очень приятным человеком: он был радушен, щедр и весел, так что у него сразу же нашлось множество сторонников; но он был слегка простоват. Правда, английский священник и писатель Вильгельм Мап (или иначе Вильгельм из Ковентри, 1130-1209) сообщает, что Стефан, безусловно, был выдающимся воином, но за исключением этого он был полным идиотом. Это сообщение весьма сомнительно не только в силу своей исключительности, но и потому, что этот Мап был одним из любимчиков короля Генриха II. Стефан Блуасский был с 1125 года женат на Матильде Булонской (1105—1151), дочери Эсташа III (Эвстахия), графа Булонского (1060-1125), которая после смерти своего отца унаследовала графство Булонь и отцовские владения в Англии. Теперь Стефан стал одним из самых богатых и могущественных людей в государстве. Матильда Булонская была по матери двоюродной сестрой императрицы Матильды. Ну, вот, вроде бы я перечислил всех Матильд. В Лондоне Стефан действовал быстро и решительно. Пообещав значительные уступки жителям Лондона и церкви, он добился их благосклонности, и уже 22 декабря 1135 года его избрали королём. До коронации Стефан ещё успел захватить Винчестер, в котором хранилась королевская казна. Созыв народного собрания инициировали жители Лондона, но кроме их представителей на этом мероприятии присутствовали всего два епископа и несколько знатных рыцарей. Не слишком представительная компания, но дело было сделано. Матильда (императрица), задержавшаяся в Руане из-за детей, в это же время потребовала отдать королевский престол ей, ссылаясь на неоднократные клятвы баронов, и даже отправила специального посланника в Рим, но папа Иннокентий III (?-1143, папа с 1130) по каким-то причинам не поддержал её претензии. Положение Стефана облегчалось тем, что на его сторону сразу же встали высшие иерархи церкви. Епископом Винчестера был его младший брат Генрих Блуаский (1101-1171), которого активно поддержали архиепископ Кентерберийский Вильгельм де Корбейль (1070-1136) и епископ Роджер Солсберийский (?-1139), бывший фактическим главой королевской администрации при Генрихе I. В начале 1136 года из Рима прибыло папское одобрение избрания Стефана королём, что фактически освобождало всех баронов от клятв, которые они давали покойному королю. В благодарность за такую мощную поддержку Стефан I, новый король Англии, через несколько месяцев после коронации, издал специальную Хартию, которая начиналась такими словами: "Я, Стефан, Божьей милостью и с согласия духовенства и народа, избранный королём Англии, помазанный на царство Вильгельмом, архиепископом Кентерберийским и легатом святой римской церкви, и утверждённый Иннокентием, первосвященником святого римского престола, даю из уважения и любви к Богу своё соизволение на то, чтобы святая церковь была свободна, и подтверждаю по отношению к ней своё почтение". В этой Хартии Стефан I ликвидировал все достижения Генриха I и подтвердил свои уступки церковникам: он отказался от любого вмешательства в дела церкви, в избрание епископов, пообещал вернуть всё имущество, отнятое со времён Вильгельма Завоевателя, и отказался от своего права на доходы с незанятых епископств. В части управления королевством Стефан отказался от новых заповедных лесов, ограничил власть шерифов и ликвидировал институт королевских разъездных судей. 22 марта 1136 года в Вестминстере собрался Большой королевский совет, на котором бароны Англии в присутствии высших иерархов английской церкви признали законным избрание Стефана королём Англии и принесли ему присягу верности. Получив такую поддержку, Стефан постарался ещё больше укрепить своё положение, прибегнув к многочисленным раздачам земель и пожалованиям титулов. Подтвердив привилегии и вольности жителей Лондона, Стефан письменно подтвердил свое обязательство соблюдать и охранять древние законы королевства Англии. Такая политика привела к тому, что уже в апреле присягу новому королю принёс даже Роберт Глостерский (1090-1147), сводный брат императрицы Матильды. И это несмотря на то, что в 1127 году он первым принёс присягу на верность Матильде (императрице) и обязался признать её королевой после смерти Генриха I. Однако в сложившихся обстоятельствах Глостер не видел возможностей для провозглашения своей сводной сестры королевой Англии. Сам же он, будучи лишь побочным, хоть и старшим из побочных детей, сыном Генриха I, никаких притязаний на трон не обнаруживал и стал всемерно поддерживать короля Стефана. Следует сказать ещё несколько слов о Роберте Глостерском, так как он будет играть очень важную роль в дальнейших событиях. О степени доверия к нему короля Генриха I говорит тот факт, что Роберт управлял крепостями Дувр и Кентербери, которые контролировали Английский канал (Ла-Манш). Кроме того, в принадлежавшем Роберту замке Кардифф до самой смерти содержался захваченный в плен Роберт Куртгёз. Роберт Глостерский был среди баронов, сопровождавших короля в Нормандию и находился с ним до самой его смерти. После смерти Генриха I он остался в Нормандии и принимал активное участие в обсуждении кандидатур наследников королевского престола и короны герцога Нормандии. Когда же пришло известие об избрании королём Стефана Блуаского, Роберт Глостерский поспешил в Англию. Принеся присягу Стефану I, Роберт Глостерский рассчитывал сохранить прежнее влияние в королевской администрации и в 1136 году возглавлял операции по отражению валлийских вторжений. Сам же король в это время занимался отражением шотландского вторжения (не слишком удачно) и попытался обуздать валлийцев – тоже неудачно. Всё же в течение 1136 года королю Стефану I удалось раздачей титулов и земель укрепить своё положение в Англии, так что в марте 1137 года он смог высадиться в Нормандии. А там шла настоящая война с анжуйцами: ещё в 1136 году Жоффруа Плантагенет и Матильда решили поживиться нормандскими землями и вторглись в герцогство со своими войсками. Большинство нормандских баронов во главе с Галераном IV де Бомоном (1104-1166), графом де Мёлан, поддерживало короля Стефана. Армия нормандских баронов соединилась с отрядами фламандских наёмников короля под командованием Вильгельма Ипрского (1104-1164) и совместными усилиями им удалось остановить вторжение агрессивных соседей. Между враждующими сторонами было заключено перемирие на шесть месяцев. Галеран де Бомон был одним из крупнейших феодалов в Нормандии, и он с самого начала встал на сторону Стефана Блуаского. О значении Галерана де Бомона в королевстве говорит тот факт, что в апреле 1136 года во время созыва Большого королевского совета он был обручён с малолетней дочерью Стефана Матильдой (1133-1140) [О, вот и ещё одна Матильда!] и получил в приданое город Вустер с прилегающими землями. Также Галеран де Бомон был назначен королевским лейтенантом Нормандии. Эта Матильда вскоре умерла, но в 1138 году Галеран успел получить от короля титул 1-го графа Вустерского. Зачем? Ведь как граф де Мёлан он был вассалом французского короля Людовика VII, а теперь он из простого вассала Стефана I превратился ещё и в английского графа. Во время перемирия Галеран де Бомон в начале 1137 года поспешил в Англию и убедил короля заняться и делами герцогства Нормандия. В марте 1137 года Стефан I в сопровождении Галерана де Бомона и армии фламандских наёмников высадился в Нормандии. К этому времени анжуйцы уже захватили целый ряд замков и крепостей на юге Нормандии, и король собирался их освободить и отбросить агрессоров от границы герцогства.