Yorik

Однажды Ахматову вывезли на Щучье озеро из ее дачного дома в Комарово. В машине ее сопровождали два молодых поэта, Бобышев и Найман, а за рулем была Наталья Иосифовна Ильина. Анна Андреевна посидела на пенечке, Ильина побродила по берегу, а молодые люди искупались в озере. Когда все загрузились в автомобиль, Ильина стала разворачиваться, и тут вдруг заговорил Бобышев, но заговорил как-то медленно, с паузами и в несвойственном ему тоне. Смысл его речи сводился к тому, что он не позволяет себе даже в мыслях вмешиваться в процесс вождения автомобиля и т.д., но он только хочет любезно обратить внимание водителя, что заднее колесо, на котором он сидит, по-видимому, приближается к ... Тут до Ильиной что-то дошло и она нажала на тормоз, а Найман закричал: "Яма!" Все, кроме А.А., выскочили из машины и увидели, что одно колесо автомобиля висит над метровой глубины ямой, а второе остановилось на самом краю. Когда машину с Ахматовой осторожно откатили от ямы, Найман поинтересовался у Бобышева, почему тот так длинно говорил. Но ответила Ахматова: "Что за вопрос? Так человек устроен!" Смеясь, Ахматова вспомнила, что однажды она похвалила при Бобышеве последние стихи Наймана. На что Бобышев угрюмо заметил: "Я мог бы предъявить Толе ряд упреков". А.А. закончила: "И на том замолчал навеки". 3 марта А.А. со всеми предосторожностями доставили в подмосковный санаторий. Ахматова медленно поднялась по широким ступеням, которые полукругом вели к желтому зданию с колоннами, огляделась и тихо проговорила: "L'anee derniere a Marienbad". Роман Роб-Грийе "В прошлом году в Мариенбаде" был одной из последних книг, которые она прочитала. Однажды Ахматова рассказала о жене Стравинского Вере, очень красивой женщине, известной в петербургском обществе под прозвищем Бяка. В эмиграции Вера открыла в Париже шляпную мастерскую. Если, примеряя перед зеркалом шляпу, клиентка начинала сомневаться, то Вера надевала шляпу на себя и спрашивала: "Ну, как?" После этого клиентка обычно убеждалась, что шляпа изумительно красива и платила деньги. Ахматова рассказывала еще одну историю. В начале XX века у художника Коровина был роман с некой известной актрисой. Однажды он был у актрисы, когда к той без предупреждения явилась портниха Ломанова. Чтобы было понятно, поясню: представьте, что к вам домой неожиданно явился Кристиан Диор или Зайцев... Актриса выбежала к портнихе полуодетой, объясняя это тем, что ее осматривает приехавший с визитом врач. Тут уже хозяйке было не до Коровина, примерка затянулась, и Коровину надоело ждать. Он неожиданно вышел к дамам в расстегнутой рубашке и с незавязанными шнурками. Актриса тут же нашлась: "Доктор, что за шутки?" Но эта история все-таки получила довольно широкую известность. Ахматова вспоминала, что когда Гумилев был в Африке, она почти нигде не бывала, и лишь однажды заночевала у подруги. В эту ночь Гумилев и вернулся. Утром, увидев дома мужа, Ахматова стала оправдываться, что надо же такому случиться: первый раз за несколько месяцев не ночевала дома (а у подруги) - и именно сегодня. Выслушав все оправдания, Гумилев обронил: "Вот так все вы, бабы, и попадаетесь!" Когда Мандельштам написал стихи: "Поляки! Я не вижу смысла в безумном подвиге стрелков", - Ахматова несколько цинично прокомментировала их: "Воевать поляки не умеют - но бунтова-ать!.." Однажды в газете "Литературная Россия" напечатали стихи Ахматовой. "Передовая интеллигенция" стала осторожно и обиняком доводить до А.А. информацию о том, что она напрасно согласилась печатать свои стихи в такой реакционной по сравнению с "Литературной" газете. Этим она, мол, играет на руку противникам прогресса. После одного такого разговора А.А. раздраженно сказала: "Не печатают везде одинаково. Зачем я буду выискивать микроскопическую разницу, когда печатают?"

Венгрия и Польша Через пару дней в Вене появился Карой Пейер (1810-1956), который сообщил журналистам, что правительство США дало указание на перемещение "Венгерского национального комитета" в Европу, куда-нибудь в Западную Германию или во Францию. Европейские радиостанции, вещавшие на Венгрию, стали говорить о том, что венгры, борющиеся с коммунистическим режимом, могут рассчитывать на внешнеполитическую поддержку Запада. Так в венгров стали вколачивать убеждённость в том, что "запад нам поможет". Как показали дальнейшие события, страны НАТО и не собирались вступать в вооружённую конфронтацию с СССР из-за Венгрии: они просто готовили ещё один удар по коммунистическому блоку, но венгры-то об этом и не подозревали. Микоян, в отличие от Суслова, сразу же понял всю опасность складывавшейся в Венгрии ситуации. Он провёл разъяснительную работу с венгерскими товарищами в Будапеште, где 18 июля начался очередной пленум ЦК ВПТ. Микоян принял участие в работе пленума и даже выступил на нём. По настоянию Микояна пленум принял решение о снятии с должности первого секретаря ЦК ВПТ Матяша Ракоши и об исключении из партии бывшего министра обороны Михая Фаркаша (1901-1965). Первым секретарём ЦК ВПТ был избран Эрнё Герё, который до этого был руководителем МГБ. Так что данный выбор венгерских товарищей (или это было указание Микояна) оказался не слишком удачным. В эти же дни был утверждён "План действий Особого корпуса по восстановлению общественного порядка на территории Венгрии". Следует отметить, что подобные планы были разработаны и для других стран Восточной Европы, в которых находились советские войска. Август в Венгрии прошёл относительно спокойно, а в середине сентября оппозиционное движение в стране усилилось после очередного съезда венгерских писателей. Писатель Дьюла Хай (1900-1975) был одним из авторов резолюции съезда, в которой говорилось: "Мы, венгерские писатели, вне зависимости от различия наших партийных и философских позиций заключаем между собой священный союз в борьбе за право говорить правду". В этом же августе студенты Сегедского университета образовали Венгерский союз университетской и студенческой молодёжи (MEFES), который стал совершенно независимой от венгерского комсомола организацией. Вскоре к MEFES примкнули студенты Будапештского университета, Политехнического института и других высших учебных заведений Венгрии. В конце сентября и в начале октября 1956 года в Польше прошёл ряд мирных демонстраций экономического характера. Эти события подстегнули венгерскую оппозицию. 6 октября в Будапеште проходило торжественное перезахоронение жертв политических репрессий 1949 года. В тот же день в Будапеште была организована демонстрация в поддержку "наших польских товарищей". Демонстранты очень скоро начали выдвигать требования о проведении демократических реформ в Венгрии, а также прозвучали требования о немедленной отставке Эрнё Герё, который имел самое непосредственное отношение к репрессиям режима Ракоши. В этой демонстрации участвовало около двухсот тысяч человек, и такая массовость подобной акции встревожила венгерские власти. События в Польше и в Венгрии развивались почти синхронно, но если в Польше Владислав Гомулка (1905-1982) был восстановлен в партии (ПОРП) ещё в августе 1956 года, то Имре Надя под давлением трудящихся восстановили в членах ВПТ только 13 октября. Население Венгрии восприняло этот факт как свою победу, и сразу же стали раздаваться требования о назначении Имре Надя премьер-министром страны. События в Венгрии пока что развивались вполне мирно, и значительно большее беспокойство у руководителей СССР вызывала Польша, где 17 октября по всей стране прошли массовые митинги и демонстрации. И это был только первый день массовых протестов в стране. Митингующие выдвигали целый ряд экономических и политических требований, среди которых главными были: отставка прежнего руководства ПОРП, вывод советских войск из Польши и установление равноправных отношений между социалистическими странами, проведение необходимых экономических и правовых реформ в стране, которые позволят Польше идти к социализму своим путём. Прозвучали на митингах и требования о пересмотре польско-советской границы с тем, чтобы Львов и Вильнюс опять вошли в состав Польши. СССР моментально отреагировал на эти события и уже 18 октября в состояние боевой готовности были приведены войска Прибалтийского и Прикарпатского военных округов, группы советских войск в Польше и в Германии, а также Балтийский флот. К польской границе с территории СССР начали выдвигаться несколько дивизий, в том числе и одна танковая. В самой Польше для противодействия возможным массовым беспорядкам были созданы военный и гражданский оперативные штабы. 19 октября на аэродромах Каунаса и Вильнюса было сконцентрировано около сотни военно-транспортных самолётов ИЛ-12 для переброски некоторых частей воздушно-десантных сил в Польшу. Немедленной высадке десантников помешала только плохая погода. В тот же день в Варшаве должен был начаться VIII пленум ЦК ПОРП, и к его началу в столицу Польши без приглашения прилетела из Москвы целая делегация членов Президиума ЦК КПСС в составе: Н.С. Хрущёв, В.М. Молотов, А.И. Микоян и Л.М. Каганович. Делегацию сопровождал командующий ВС стран Варшавского договора маршал Иван Степанович Конев (1897-1973). Поляки встретили советскую делегацию не совсем дружелюбно, а Гомулка даже поинтересовался: "Как это у товарища Молотова хватает смелости прилетать в Варшаву после того, что он сказал в 1939 году?" Напомню, что 31 октября 1939 года Молотов в своём выступлении назвал Польшу уродливым детищем Версальского договора. Полностью эта фраза прозвучала так: "Правящие круги Польши немало кичились "прочностью" своего государства и "мощью" своей армии. Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны Германской армии, а затем – Красной армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счёт угнетения нескольких национальностей". В свою очередь Хрущёв был взбешён требованием поляков отозвать Рокоссовского в Москву и начал кричать: "Мы проливали кровь за эту страну, а теперь [вы] пытаетесь продать её американцам и сионистам. Но у вас ничего не выйдет". Гомулка спокойно охладил Хрущёва: "Если у одного на столе пистолет, разговора на равных не получится. Я не могу продолжать беседу в этих условиях". После такого резкого обмена репликами дальнейшие переговоры с поляками происходили в более спокойной обстановке. 20 октября 1956 года новым первым секретарём ЦК ПОРП был избран Владислав Гомулка. Пленум принял также целый ряд важных решений: о начале переговоров с СССР по пересмотру польско-советских отношений на основе равноправия, о проведении экономических реформ, о нормализации отношений с католической церковью, о нормализации обстановки в стране и ряд других. Гомулка сумел убедить советское руководство, что после его избрания Польша не выйдет из Варшавского договора, что будет продолжен курс на дружбу с СССР и на построение социализма в Польше. Однако в руководстве страны следует произвести некоторые перемены и, в частности, удалить маршала К.К. Рокоссовского (1894-1968), которого многие поляки ненавидели из-за его бездействия во время Варшавского восстания 1944 года. Одновременно Гомулка уверил советскую делегацию, что новое руководство ПОРП сумеет своими силами быстро взять под контроль ситуацию в стране, так как вооружённые силы страны и силовые структуры остаются верными народному правительству. В этих условиях вмешательство советских войск в процесс демократизации страны нежелателен. Очевидно, аргументы Гомулки показались Хрущёву убедительными, особенно о поддержке польской армии, и советская делегация в тот же вечер улетела в Москву. Советские войска для подавления волнений в Польшу так и не вошли. В различных городах Польши ещё пару дней продолжались митинги и демонстрации, но по мере поступления информации из Варшавы народ проникался доверием к новому руководству страны и волнения постепенно затихали. 24 октября Гомулка на массовом митинге в Варшаве (присутствовало от 300 до 500 тысяч человек) в своём выступлении озвучил новую программу действий ПОРП, сказал о достигнутых договорённостях с Советским Союзом и призвал поляков к наведению порядка в стране: "Хватит митинговать, пора работать!" Примерно в это же время, 22 октября, государственный секретарь США Дж.Ф. Даллес заявил, что в ближайшее время он не ожидает посылки американских войск в Восточную Европу для противодействия Советскому Союзу, так как польский народ лишь в самом крайнем случае захочет американского военного вмешательства. Заметим, что Даллес говорил только о Польше, и это было 22 октября. Я немного забежал вперёд, чтобы не скакать туда-сюда, и возвращаюсь на несколько дней назад в Венгрию. Министр обороны ВНР Иштван Бата (1910-1982) почувствовал нарастание напряжённости в стране и 19 октября своим приказом привёл войска Будапештского гарнизона в состояние повышенной боевой готовности. Считается, что только в это время властям стало известно о существовании внутри MEFES специального военного центра под руководством отставного генерал-майора Даниэла Гергени и начальника военной кафедры Политехнического института Иштвана Мариана (1924-2004). Однако никаких репрессивных мер в отношении этой организации венгерские власти не предпринимали. И вот в Будапеште наступило 23 октября 1956 года. А почему, собственно, большинство рассказов о событиях в Венгрии 1956 года начинаются с 23 октября? Ведь ещё 22 октября целый день по Будапешту проходили демонстрации студенческой молодёжи; именно, 22 октября были окончательно сформулированы знаменитые “16 пунктов”, требований, выдвинутых MEFES к руководству страны. Наверно, потому что 23 октября прозвучали первые выстрелы.

Португальцы или не спешили оказывать помощь Бахадуру, или не успели, а султан, потеряв большую часть своих владений, готов был искать помощи хоть у чёрта и даже отправил в сентябре 1535 года послов в Египет, чтобы добиться помощи от новых хозяев страны, турок-османов. В этот момент на сцене появляется новый персонаж – Мартин Афонсу ди Соуза (1500-1571), будущий вице-король Индии. Мартин Афонсу прославился своими подвигами в Бразилии и даже был назначен первым губернатором этой португальской колонии, но в 1533 году его отозвали на родину, а в 1534 году король отправил его с очередной эскадрой в Индию. В Индии Мартин Афонсу получил от губернатора назначение в форт Чаула. Он был разочарован таким пренебрежительным отношением со стороны Нуну да Кунья, оставил прибывшую эскадру под своим командованием и в сентябре 1535 года крейсировал со своими кораблями неподалёку от Диу. Нуну да Кунья приказал Мартину Афонсу держаться подальше от Диу и отправил туда своего секретаря Симау Феррейру для новых переговоров с султаном Бахадуром. Однако Мартин Афонсу проигнорировал приказ губернатора, прибыл в Диу и, за обещание оказать Гуджарату помощь в борьбе с моголами, получил от султана Бахадура разрешение на строительство форта непосредственно возле Диу. Ещё бы, ведь вид португальских кораблей, стоявших на рейде Диу, производил внушительное впечатление. Прибывший в Диу Симау Феррейра был неприятно удивлён, увидев в Диу Мартина Афонсу и узнав о заключённом последним договоре с султаном. Когда в начале октября в Диу приплыл Нуну да Кунья, он был в бешенстве от того, что Мартин Афонсу вопреки его приказу прибыл в Диу и заключил договор с Бахадуром. Когда же выяснилось, что Мартин Афонсу отправил двух посланников в Лиссабон с известием о начале строительства форта в Диу, причём для скорости он отправил их сухопутным путём, губернатора чуть не хватил удар. О “дружественности” дальнейших отношений между Нуну да Куньей и Мартином Афонсу можно подробно не говорить. В сложившейся ситуации Нуну да Кунья смог только заключить официальный мирный договор между Португалией и Гуджаратом, который подтверждал уступку территории возле Диу для строительства форта в обмен на помощь в борьбе с моголами. Так что приоритет в этом вопросе остался за Мартином Афонсу, которого и по сей день называют основателем португальской колонии Диу. Португальцы очень рьяно взялись за строительство форта и закончили его уже в марте 1536 года, потому что работали буквально все португальцы: и простые солдаты, и знатные фидалгу. Более того, фидалгу даже тратили свои денежки, чтобы накормить остальных. Старались португальцы не напрасно, так как все прекрасно понимали, что Диу – это последний крупный порт на западном побережье Индии, куда могли беспрепятственно заходить мусульманские корабли. В построенном форте португальцы разместили гарнизон из 900 человек и усилили его 60 орудиями. Получилась очень внушительная крепость. Своё португальцы получили, но ведь надо было оказывать вооружённую помощь султану Бахадуру, а вот с этим дело обстояло неважно. На море они могли бы помочь Бахадуру, но там моголов не было, а для наступательных сухопутных операций сил у португальцев явно не хватало, да и растрачивать их в борьбе с Хумаюном губернатор не хотел. Вместо этого одним хитрым ударом Нуну да Кунья решил сразу две проблемы. Он оторвал Мартина Афонсу от эскадры, назначив его капитаном отряда, выделенного для помощи султану Бахадуру. Но этот отряд состоял всего из 50 всадников и сотни солдат с аркебузами. Чтобы совсем уж не обижать своего союзника, губернатор выделил ещё несколько небольших отрядов для защиты гуджаратских городов, однако португальская помощь оказалась незначительной. Вскоре ситуация переменилась практически без участия португальцев. Хумаюн в начале 1536 года захватил и разграбил несколько гуджаратских городов, но вскоре вынужден был увести свою армию из-за тревожных известий с севера страны. Султан Бахадур решил, что он избавился от Хумаюна своими силами, а португальцы ему ничем не помогли. Выгнать португальцев со своих земель он не мог, но потребовал от них построить новую стену межу португальским фортом и городом Диу. Португальцы, естественно, отказались выполнить подобное требование, султан разгневался на них и заявил, что португальцы нарушили мирный договор. Между союзниками установились довольно напряжённые отношения: одинокого португальца могли зарезать на улочках Диу, а португальцы, в свою очередь, могли воспрепятствовать выходу кораблей султана из его собственного порта. Обстановка постепенно накалялась, но ни одна из сторон не предпринимала решительных действий до февраля 1537 года, когда Нуну да Кунья в очередной раз прибыл в Диу. Он не стал сходить на берег с визитом к султану, сославшись на болезнь. Султан Бахадур в это время был на охоте, но, узнав о прибытии губернатора португальских владений, решил прервать своё занятие и нанести визит больному. Бахадур прибыл на корабль губернатора с небольшой свитой, но его визит оказался настолько неожиданным для Нуну да Куньи, что он не решился отдать приказ об убийстве султана. Однако едва султан покинул борт его судна, Нуну да Кунья понял, что упускает реальный шанс устранить султана и приказал догнать лодку с султаном и убить Бахадура. Португальцы стали знаками показывать, что хотят передать султану некое послание. Бахадур не заподозрил ловушки, позволил португальским лодкам догнать себя и погиб в завязавшейся схватке. От берега к месту убийства султана примчалось несколько лодок, но было уже поздно. Португальцы во время этой операции потеряли 14 человек убитыми и около 30 ранеными. Индийцев никто не считал. Тело султана Бахадура не нашли, но его личные вещи, оружие и украшения обнаружились у нескольких португальцев. После гибели султана Бахадура португальцы без особого труда захватили Диу, но больших сокровищ в этом городе не обнаружили. Мартин Афонсу обвинял губернатора в преступном нарушении мирного договора и в убийстве союзника, но на этот раз губернатор проигнорировал филиппики своего подчинённого. В результате последующего смутного времени в Гуджарате португальцам удалось захватить не только Диу, но ещё и выразить свои претензии на Даман и изрядный кусок побережья, а также на Мангалор (а это ведь довольно далеко от Диу и Гоа!). Правда, получить всё это португальцам удалось несколько позднее и при других губернаторах. В Диу после небольшой неразберихи стал править племянник Бахадура, так как сыновей у султана не было. Португальцы не возражали, но в это же самое время появилась ещё парочка претендентов на правление в Диу. Мартин Афонсу до февраля 1538 года довольно успешно боролся на Малабарском побережье с пиратами семейства Мараккаров и к указанному сроку оказался в Кочине. Хоть Диу и оставался в центре интересов губернатора Нуну да Кунья, он не мог в это время надолго покидать Гоа, вокруг которого в последние годы складывалась сложная обстановка. Дело в том, что Исмаил-шах, правитель султаната Биджапур, у которого Альбукерке отвоевал Гоа, вёл себя относительно спокойно и особых хлопот португальцам не доставлял. Ситуация стала меняться в 1532 году, когда сыновья Исмаила, Ибрагим и Маллу, ещё при живом отце начали делёжку власти в султанате. Но существовала в султанате и третья партия, которая группировалась вокруг младшего брата Исмаил-шаха, Мирали; эту партию возглавлял Асад-хан. Владения Асад-хана примыкали к Гоа, так что в борьбе за власть с конкурентами он решил заручиться поддержкой португальцев и передал им округа Сальсете и Бардес возле Гоа. Португальцы стали помогать Асад-хану, но вышли за пределы уступленных им территорий и построили форт в Рачоле. В 1534 году Исмаил-шах умер, а Асад-хан разочаровался в португальцах и присоединился к новому султану Ибрагиму. Ибрагим Адил-шах потребовал от португальцев вернуть ему уступленные территории и начал военные действия против оккупантов. Но это была не регулярная война, а целая серия небольших набегов и столкновений, и эта ситуация держала португальцев в постоянном напряжении. В 1536 году войска Ибрагим-шаха довольно плотно осадили Гоа, так что в одном из боёв был даже убит капитан Гоа. Португальцы голодали, среди солдат началось дезертирство, и дело закончилось тем, что в начале 1538 года, незадолго до сдачи своих полномочий, Нуну да Кунья приказал взорвать форт Рачол и вывел португальских солдат с захваченных территорий. Эти земли португальцы смогли снова захватить только через несколько лет, а Нуну да Кунья в 1538 году нуждался в солдатах для защиты Диу и поэтому поспешил заключить мир с султаном Биджапура. А что же в это время происходило в Диу? Сразу же после захвата города Нуну да Кунья дал ценные указания по укреплению стен захваченного города и по совершенствованию системы обороны португальского форта. Эти распоряжения оказались весьма своевременными, ибо не успел Нуну да Кунья вернуться в Гоа, как гуджаратские войска под командованием Али-хана выдвинулись к самым стенам Диу и перерезали пути снабжения города продовольствием. В июле 1537 года португальцы заключили мирный договор с Али-ханом и смогли снова заняться укреплением своих оборонительных сооружений. Нуну да Кунья вернулся в Диу в феврале 1538 года и приказал ускорить строительство оборонительных сооружений. Сделано это было очень вовремя, так как чуть позже в Индию прибыл один венецианец, который сообщил о приближении большого турецкого флота. Оказалось, что турки уже несколько последних лет собирали в Суэце большой флот для завоевания плацдарма в западной части Индии с целью установления своего господства в Индийском океане.

Иннокентий IV прибыл в родную Геную 7 июля 1244 года и был встречен радостным звоном колоколов; на берегу папу приветствовал праздничный хор, распевавший благодарственные псалмы. Говорят, что, едва ступив на родную землю, Иннокентий IV произнёс: "Наша душа избежала, как птица, силков птицелова". Папа нашёл себе убежище в монастыре св. Андрея, но император был всё ещё слишком близко. Иннокентий IV обращался к королям Франции, Англии и Арагона с предложениями о перемещении местопребывания престола св. Петра на территорию их стран, иначе говоря, с просьбами о предоставлении убежища, но получал лишь уклончивые ответы, так как никто из европейских правителей не спешил открыто выступить против Фридриха II. Тогда Иннокентий IV перебрался в Лион, город, который формально принадлежал к Империи, управлялся местным архиепископом, но находился в сфере интересов и влияния французских королей. Здесь, прикидывавшийся изгнанником, папа нашёл надёжное убежище и мог открыто бороться с императором. Фридрих II разослал по Европе послание, в котором оправдывал свои действия и обвинял Иннокентия IV в вероломстве и клятвопреступлении. Однако сильного отклика это послание в Европе не нашло, так как все умы континента были взбудоражены известиями о недавнем захвате Иерусалима мусульманами. Иннокентий II направил все силы для организации в Лионе нового Вселенского собора, предположительно, летом 1245 года. Фридрих II давно предлагал правителям Иерусалимского королевства продлить мирный договор с султанами Египта, но крестоносцы надменно и заносчиво проигнорировали советы императора. Кончилось дело тем, что в 1244 году султан аль-Малик ас-Салих II (правил 1240-1249) с помощью хорезмийских наёмников захватил Иерусалим и окончательно изгнал из него крестоносцев. В Европу прибыл Антиохийский патриарх Альберт Реццато, который стал активно бороться за срочное заключение мира между папой и императором в надежде на быструю организацию нового крестового похода для освобождения Святого города. Фридрих II был согласен с такой постановкой вопроса и готов был пойти на очень серьёзные уступки. Император согласился с тем, чтобы подчиниться любому решению папы по Ломбардскому вопросу; он обязался без всяких дополнительных условий полностью вывести все имперские войска и гарнизоны из Патримониума. Кроме того, император добровольно соглашался на три года отправиться в Святую землю для отвоевания Иерусалима у мусульман и не возвращаться в Европу без особого разрешения папы. В случае невыполнения своих обещаний Фридрих II соглашался с лишением всех своих владений и титулов. Король Франции поддержал Фридриха II, так как был большим сторонником организации нового крестового похода, и папа Иннокентий IV вынужден был уступить, чтобы не выставить себя в глазах всего христианского мира противником возвращения Святых мест. Он поручил патриарху Альберту Реццато снять отлучение с императора Фридриха II, когда тот выполнит все свои обещания. Одновременно Иннокентий IV всячески торопил европейских прелатов с прибытием в Лион для открытия Вселенского собора. Фридрих II в это же время готовил сбор князей Империи в Вероне для организации крестового похода. В апреле 1245 года император во главе своего войска вместе с двором двинулся из Фоджии на север. Путь Фридриха II пролегал мимо ненавистного Витербо. Император только совсем недавно клялся в мире с папой, но, проходя с войском мимо Витербо, сорвался, не выдержал и дал волю своему гневу. Фридрих II не мог надеяться на захват хорошо укреплённого города, но приказал своим солдатам разорить и опустошить окрестности Витербо. Предание говорит, что это произошло в тот самый день, когда Иннокентий IV под давлением обстоятельств согласился с мирными инициативами императора. А за процессом подчинения и умиротворения императора наблюдал кардинал Раньеро Капоччи, один из злейших врагов Фридриха II. Кардинал Раньеро выжидал первого же промаха со стороны императора и тут уж не только накатал послание с гневной жалобой Иннокентию IV на преступные действия императора, но и постарался сделать свой донос известным всей Европе. Описывая Фридриха II только чёрным цветом, кардинал Раньеро не замечает ничего положительного в деяниях императора или сознательно искажает факты. Под пером этого славного кардинала Фридрих II превращается в нового антихриста: "Но на ещё более ужасное посягнули руки врага и преследователя: он вёл войну против святых и угнетал их. Поднявшись против неба, от твердыни неба и звёзд он отринул святых Всевышнего и терзал их, поскольку имеет в своей пасти три ряда клыков... У новоявленного Нимрода – безумного охотника до разврата перед Господом, любящего только лживые речи, - служат лишь злодеи, злобой доставляющие удовольствие королю, а ложью - князьям... Он князь тирании, ниспровергатель церковной веры и культа, уничтожитель устава, мастер жестокости, переменитель времён, сбивающий с толку земной круг и молот всей земли..." Кардинал Раньеро не ограничивался общими словами, он последовательно обвинил Фридриха II в следующих основных преступлениях. Император дружил с мусульманскими правителями и принимал от них подарки. А то, что император без кровопролития вернул Иерусалим христианам, замалчивалось; хорошо ещё, что это ему не поставил в вину неистовый кардинал. Кардинал обвинял императора в ереси на основании нескольких неосторожных и легкомысленных высказываний Фридриха II, в том числе о “трёх обманщиках” и “пшеничном поле”. Прошёлся кардинал и по мусульманским колониям в Сицилии, процветающих под покровительством императора-еретика, чьи солдаты регулярно насилуют христианских девственниц прямо в церквах. [Не лучшее место для секса!] Да и сам император постоянно занимается развратом с сарацинскими красавицами. А всех трёх своих жён император, конечно же, отравил! И грозным финальным аккордом звучит приговор кардинала Раньеро: "Не имейте никакой жалости к злодею! Повергните его на землю перед ликами королей, дабы они, видев это, убоялись следовать ему в своих поступках! Вышвырните его из храма Господня, не позволяйте ему более властвовать над христианским народом! Уничтожьте имя и плоть, отпрысков и семя вавилонянина!" Папа Иннокентий IV с восторгом получил данное послание от кардинала Раньеро Капоччи, но и сам не терял времени даром. С помощью своих многочисленных легатов он добился того, что на съезд князей в Верону не прибыли самые могущественные правители Германии. Архиепископ Майнца Зигфрид III фон Эпштайн, архиепископ Кёльна Конрад фон Хохштаден, архиепископ Трира Арнольд II фон Изенбург (1190-1259, архиепископ с 1242), регент Империи ландграф Генрих Распе Тюрингский, король Чехии Вацлав I и герцог Баварии Оттон II фон Виттельсбах – всех этих правителей (даже их представителей) император так и не дождался в Вероне. Из всех значительных правителей Империи в Вероне Фридрих II встретился только с герцогом Австрии Фридрихом II Бабенбергом, своим сыном Конрадом IV и правителем Вероны Эццелино III да Романо. Негусто... Что ж, после недолгих встреч и совещаний, Фридрих II отправил своим представителем в Лион верного Фаддея Суэсского и сам с армией выдвинулся в Турин, чтобы находиться поближе к месту событий. Впрочем, в Лионе у папы Иннокентия IV дела складывались тоже не лучшим образом. Ведь Иннокентию III в 1215 году удалось собрать на вселенском соборе около 1300 прелатов со всего христианского мира для избрания Фридриха II, а теперь в Лион для низложения того же Фридриха II удалось собрать не более 150 прелатов, в основном из Испании и Франции. Из Германии приехали только два человека, немногим больше представителей было из Англии, а из Венгрии и Неаполитанского королевства вообще никто не приехал. Зато собрались почти все прелаты, которых в своё время захватил в плен император. Так что данный собор трудно было назвать вселенским, но Иннокентия IV и поддерживавших его епископов уже ничто не могло остановить. Собор открылся 26 июня 1245 года выступлением папы, заявившего словами псалма: "Много огорчений в сердце моём!" Вопрос об отлучении императора Фридриха II от церкви значился в повестке собора лишь под пятым номером, но он-то и был главным. От имени папы императору были предъявлены все те обвинения, которые я уже упоминал выше. Фаддей Суэсский от имени императора умело защищался, опять соглашался со всеми требованиями папы и давал новые обещания. Хронист Матвей Парижский (1200-1259) так описывает течение этого собора в Лионе: "Когда господин папа собрал уже многих прелатов, хотя и не всех, в понедельник (26 июня 1245 г.) он отправился... в трапезную монахов Святого Юстуса в Лионе. Присутствовал также Таддеус Суесский... рыцарь и учитель права и главный судья императора... Стремясь восстановить мир и прошлую дружбу, от имени господина он с уверенностью обещал вернуть к единству Римской церкви всю Романью [Византийскую империю] и противостоять всеми силами татарам, хорезмийцам и сарацинам и другим презирающим церковь, как верный воин Христов. Он выразил желание лично и за свой счёт опять навести порядок в Святой земле, находящейся в большой опасности. Наконец, он хочет вернуть отнятое у Римской церкви и возместить всякий вред". Однако на этот раз Иннокентий IV не был расположен благожелательно выслушивать новые обещания императора: "О, сколько, сколько было уже обещано, но никогда и ни к какому сроку не выполнялось! И так будет впредь. Наверняка новое обещание рассчитывает лишь остановить уже занесенный над корневищем топор, дабы обмануть и убедить разойтись церковное собрание".