Yorik

Чрезмерная полнота Дионисий из Гераклеи, сын тирана Клеарха, из-за своего чревоугодия стал необычайно толстым. От своей неимоверной полноты он начал задыхаться. Чтобы облегчить его страдания, врачи стали, когда он заснет, колоть его специально изготовленными длинными и тонкими булавками. Дионисий чувствовал боль и просыпался только тогда, когда осторожно вводимая булавка проходила через толстый слой жира и достигала мяса. Посетителей Дионисий принимал сидя в специальной башенке, скрывавшей все его тело, кроме головы. Ужасная худоба Кеосец Филет, напротив, был необычайно худ. Чтобы его не опрокидывали сильные порывы ветра, он заказывал себе обувь со свинцовыми подметками. Почти кентавр Одним из древнейших обитателей Италии был некто по имени Мар. Говорили, что если глядеть на него с лица, то он выглядел совсем как человек, а со спины был похож на коня. Это предание объясняли тем, что Мар первым среди людей стал ездить верхом и использовать уздечку. Так и возникло представление о его необычном облике. А в Карфагене - иначе! На карфагенских кораблях было по двое кормчих. По их мнению, так как на корабле два кормила, то неразумно, что самый главный человек, распоряжающийся всем на корабле, трудится один, не имея заместителя или помощника. [Обычно на древних судах было два кормила, соединенных так, чтобы ими мог управлять один человек.] О Таренте Говорили, что в Таренте люди начинали пить с утра, а к полудню уже все были пьяны. Только не в Сицилию! Астроном Метон должен был принять участие в готовившейся сицилийской экспедиции афинян. Предвидя её неудачу, Метон решил прикинуться безумным. Од делал всё, чтобы поверили в его болезнь, и в конце концов даже поджег свой дом. Только после этого его освободили от участия в экспедиции. Долги надо прощать вовремя Коринфские богачи Теокл и Трасонид, видя, что многие их сограждане бедствуют, стали убеждать других облегчить тяжелую участь неимущих. Ничего не добившись, они решили простить своих должников. Этим они спасли и свою жизнь, так как доведенные до отчаяния должники взялись за оружие, оправдывая это крайней степенью нужды, и перебили заимодавцев, отказавшихся последовать предложениям наших героев. Враги необходимы Хиос одно время раздирали гражданские распри. Одна из партий стала добиваться поголовного изгнания сторонников враждебной партии. Тогда один из хиосцев заявил: "Этого ни в коем случае нельзя допустить. После нашей победы нужно сохранить некоторое количество врагов, чтобы впоследствии из-за недостатка противников мы не начали враждовать друг с другом". Такие доводы произвели на слушателей должное впечатление. Афинская поговорка В Афинах существовала поговорка: кошелек влюбленного завязан побегом порея. Смысл поговорки ясен из того, что побеги порея слабы и непрочны.

Мараи Шандор (1900-1989) – один из крупнейших венгерских писателей, - большую часть свой жизни, в том числе и творческой, провёл заграницей. У венгров принято вначале писать (произносить) фамилию, а потом – имя, однако для русских читателей венгры издали сочинения своего национального поэта Петёфи Шандора с начертанием имени Шандор Петёфи. В русскоязычной среде венгерские имена обычно и фигурируют в подобном написании – имя, фамилия, - но это неправильно. Много хлопот доставляет русскому языку и произношение буквы “ё” в венгерских именах, так как очень часто она не стоит под ударением. А вот как хотите, так и произносите! Некоторые лингвисты рекомендуют произносить фамилию известного поэта как “Петэфи”, с ударением на первый слог. Ну, не знаю! Вернёмся, все жё, к Мараи Шандору, который родился в городе Кошице, где ему установлен памятник. Другой памятник писателю стоит, разумеется, в Будапеште. Первый раз в эмиграцию Мараи отправился в 1919 году после подавления венгерской революции 1918-1919 годов. Считается, что во время революции он был на стороне коммунистов, но доказательств этому я не нашёл. Жду возмущённых опровержений. Четыре года Мараи провёл в Германии, и даже подумывал о том, чтобы начать писать на немецком языке, но в 1923 году он переехал в Париж. Вернулся на родину Мараи в 1928 году и сразу стал известным журналистом и писателем. Его книги пользовались большим успехом у читателей, пьесы шли в самых известных театрах, а свои статьи и эссе он отправлял не только в венгерские газеты и журналы. Слава его стремительно росла, и к началу Второй Мировой войны Мараи Шандор считался одним из крупнейших венгерских писателей. Продолжал творить Мараи и во время войны, а приход советских освободителей писатель встретил настороженно. После захвата власти в стране коммунистами, творчество Мараи подверглось резкой критике. Особенно постарался Лукач Дьёрдь (1885-1971), который назвал Мараи “буржуазным писателем”. Разгромной критике подвергся последний роман писателя “Возмущённые [Оскорблённые]”, в котором критик отметил правильное осуждение национал-социализма. Досталось же автору за клеветническое изображение венгерской социалистической революции 1918 года. После публикации такого доноса Мараи стал справедливо опасаться за свою жизнь и поспешил покинуть Венгрию, которая начинала строить социализм, так как ему уже были известны первые жертвы этого строительства. В 1948 году Мараи уехал в Швейцарию, потом перебрался в Италию, а с 1952 года начал постоянно проживать в США. В эмиграции Мараи продолжал писать только на венгерском языке, и все первые издания своих книг, если удавалось их издать, он хотел видеть тоже на венгерском. Некоторое время Мараи работал на радиостанции “Свободная Европа” и горячо приветствовал революцию 1956 года. Он очень тяжело перенёс поражение революции и в 1957 году прекратил свою работу на радиостанции. Так как Мараи писал только на венгерском языке, то вскоре о нём начали забывать, и интерес к его творчеству проснулся примерно в 1970 году. Его книги были сначала изданы на итальянском и немецком языках, а вскоре появились переводы и на другие языки, не только европейские. Можно сказать, что Мараи обрёл мировую славу: ставились спектакли по его пьесам, снимались фильмы по его книгам. Из Будапешта стали поступать предложения об издании его книг в Венгрии, но Мараи отказался публиковаться на коммунистической родине. Так что в Венгрии его книги стали издаваться только с 1989 года. Однако Мараи об этом уже не узнал, так как с 1986 года после смерти жены он находился в состоянии глубокой депрессии и 21 февраля 1989 года застрелился в городе Сан-Диего, Калифорния. За свою продолжительную жизнь Мараи написал более 50 романов, не считая пьес и других литературных произведений более мелких жанров. Очень большой известностью пользуются “Дневники” Мараи. На русском языке изданы только краткие отрывки из “Дневников” и эссе “Земля, земля!” Некоторые фрагменты из этих кратких отрывков я и хочу предложить уважаемым читателям, правда, не совсем в хронологическом порядке. 12 сентября 1969 г. "В одном из писем привычные вздохи:"Какое несчастье, что ты – венгерский писатель! Вот если бы ты писал по-английски или по-французски!.." Да нет же, не несчастье это! В известном смысле трагично, пожалуй, что мне не дано жить дома и писать по-венгерски для венгерских читателей. Это, может быть, в самом деле – несчастье. Но писать на таинственном, одиноком языке маленькой нации – это и огромная возможность для писателя. Ведь любого из них, на каком бы языке он ни писал, читает всегда одна и та же немногочисленная группа людей, считающих, что они думают так же, как он. На английском языке говорит пятьсот миллионов человек; но есть и было очень много прекрасных английских писателей, чьё творчество этим пятистам миллионам почти совершенно неведомо. Писать на языке, которым владеет небольшой, одинокий народ, - не несчастье, пока есть хотя бы несколько человек, этот язык понимающих; скорее наоборот: мощный стимул". 11 апреля 1943 г. "Мне – сорок три. В этом страшном мире, мире убийц, писатель должен беречь как зеницу ока свою беспартийность; не уклоняться от прямого ответа, но и не заниматься обличением. Против вставшего на дыбы времени у нас нет оружия. Кроме собственной твёрдой позиции. Не удивляться и не обижаться. Лишь молчать и наблюдать! Если ты чувствуешь себя оскорблённым, значит, ты принял навязанный тебе способ борьбы". 18 марта 1944 г. "После ужина мы, как обычно, остались сидеть за столом, беседуя за вином и кофе о том о сём. И вот наступил момент, когда все страстно заспорили о политике. Гости – за исключением одного – осуждали нацистов. Большинство сходилось в том, что будущее у нас довольно печальное. Правда, сторонник нацистов тут же вспомнил легенду про чудо-оружие. Страна в те дни была полна подобными россказнями: говорили о каких-то бомбах, которые, взрываясь, просто-напросто “замораживают” неприятеля, о самолётах, которые летают до того быстро, что пилотов привязывают к сиденьям. Чтобы они не вывалились на вираже... Сторонник Гитлера, крепко набравшись, колотил по столу кулаком и повторял газетные фразы насчёт “выдержки” и “союзнической верности”. Я попробовал было ему возражать; и тут он, немало всех озадачив, ответил таким образом:"Да, я национал-социалист! Тебе этого не понять, потому что ты – талантливый. У меня талантов нет, вот почему мне нужен национал-социализм". Когда прозвучали эти слова, сказанные громко и с вызовом, кое-кто из нас засмеялся; но смех этот был не слишком весёлым, и мы поскорее сменили тему". "После полуночи... зазвонил телефон. Я узнал голос одного моего друга, он служил в канцелярии премьер министра. У нас с ним не было заведено звонить друг другу по ночам, поэтому я спросил встревоженно: "Какие новости?" "Сегодня ночью немцы оккупировали Венгрию". "Где они?" "Здесь, в крепости. Как раз идут танки. Я вижу их из окна". "Ты можешь ко мне приехать?" "Нет, сейчас не получится", - ответил он. – "Не пропустят. Завтра, если буду на свободе, пожалуй, приеду". "Спокойной ночи!" - сказал я и тут же сообразил, что звучит это довольно неуместно. "Спокойной ночи!" - серьёзно ответил он". 15 августа 1944 г. "Всех родных и близких этого мальчика погрузили в вагон и увезли; сам он спасся чудом, сейчас живёт в приюте. На воскресном утреннике он декламирует стихи. Ему восемь лет. Стихотворение он выбрал сам. В нём такие строки:"В Венгрии я вырос, венгром я родился, Мне напев венгерский с детства в душу лился, Мама по-венгерски чтить учила Бога И любить отчизну милую до гроба..." Зрители, знавшие о страшной судьбе мальчика, сидели бледные, опустив глаза". 28 октября 1944 г. "Немцы, в самом деле, способны творить чудеса. Вот одно из чудес, которое им удалось совершить: сейчас каждый уважающий себя человек всем сердцем надеется на скорый приход русских, большевиков, которые явятся к нам как освободители". 10 ноября 1944 г. "”Добрые венгры” прислушивались, присматривались. В самом начале, в марте, они ещё колебались."А ладно ли будет, кум?" – вполголоса спрашивали они друг друга. – "Пойдёт дело? Не будет ли беды?.." И в один прекрасный день увидели, что опасаться вроде бы нечего. Русские пока далеко; во Франции, в Бельгии ещё хозяйничают немцы; евреи же рядом, их можно грабить, можно убивать. И тут добрые венгры: министры, госсекретари, депутаты, секретари управ, судебные исполнители, жандармские чины и примкнувшие к ним военные и людишки всяких званий – засучили рукава, подкрутили усы и с чисто венгерской хваткой взялись за дело. И убедились, что дело очень даже “идёт”". 26 декабря 1944 г. "После обеда ходил в деревню. По дороге видел женщину, истерически кричавшую:"Русские пришли". Когда я поднимался на крыльцо сельской управы, во двор влетело четверо верховых казаков. Они явились сюда из снежных, запорошенных инеем краёв России: на прекрасных лошадях, в добротной одежде, в руках у каждого – готовый к стрельбе автомат. Впереди – совсем молодой парнишка в белом бараньем полушубке, с характерным славянским широкоскулым лицом и светлым чубом, выбивающимся из-под меховой шапки с красной звездой. За ним – казак постарше, с угрюмым взглядом. Первый спрашивает меня: кто такой? Собрав свои знания словацкого и русского, отвечаю: венгерский писатель. “Писатель?” - переспрашивает он, смеётся и протягивает мне руку. Его юное, горделивое, румяное лицо светится улыбкой. “Ладно, ступай домой”. Вот так оно и было, без выстрелов. Словно эти добродушные всадники сошли со страниц какого-то русского романа. Молодые, энергичные, они были очень-очень чужими. Другой мир, другая порода. Факт тот, что я, осколок уходящей культуры, впервые встретился сегодня с людьми, представляющими культуру новую. Встреча эта оставила странную память. Хорошую или плохую? Скорей, это некоторая уверенность, что будущее небезнадёжно".

Каппадокия. Начало Союзнической войны Во время переговоров Суллы с парфянами произошёл эпизод, который древние авторы освещают немного по-разному. Плутарх пишет: "Среди спутников Оробаза, как передают, был один халдей, который, посмотрев в лицо Сулле и познакомившись с движениями его духа и тела – не мельком, но изучив их природу согласно с правилами своей науки, – сказал, что человек этот непременно достигнет самого высокого положения, да и сейчас приходится удивляться, как он терпит над собой чью-то власть". Веллей Патеркул более краток и сообщает лишь, что во время переговоров Суллы с Оробазом "некие маги определили по родимым пятнам на его теле, что его будущая жизнь и посмертная память достойны богов". Продолжительность пребывания Суллы с войсками в Каппадокии нам неизвестна, так как это было союзное государство, а не римская провинция, и пропретор, командуя войсками, мог находиться там неопределённо долгое время. Возможно, Сулла боролся в Каппадокии с местными пиратами, разоряя их базы – ведь местные пираты были серьёзной угрозой для мореплавания в восточном Средиземноморье. Каппадокия не считалась богатой провинцией, поэтому завистников у Суллы не было, однако, когда он вернулся в Рим, вероятно, в 92 году, некий Цензорин выдвинул против него обвинение во взяточничестве. Он вменял ему в вину, что из дружественного государства Сулла вернулся с очень большой суммой денег. Однако до судебного разбирательства дело не дошло, так как Цензорин на суд почему-то не явился. Как сенатор, Сулла активно включился в политическую жизнь Рима, но сразу же добиваться консульской магистратуры он не стал, а решил дождаться более удобного случая. Рим и вся Италии в это время бурлили, ожидая перемен в ближайшее же время. Все надеялись на перемены к лучшему, но вышло как всегда происходит в подобных случаях. Одним из народных трибунов на 91 год был избран Марк Ливий Друз, который был членом очень знатного семейства, а его отец был консулом 112 года, а затем и цензором. Так вот, этот самый Друз поклялся, что добьётся предоставления всем италийским союзникам Рима прав римского гражданства. Он обосновывал это тем, что союзники внесли очень большой вклад в возвышение Рима и участвовали во всех войнах с внешними врагами. Сторонников у такой точки зрения в Риме было много, Друза в этом вопросе поддерживали многие видные сенаторы, и он, вероятно, добился бы своего, если бы его не обуял бес реформаторства. Заразная, кстати, болезнь, вспомним хотя бы братьев Гракхов... Друз стал добиваться увеличения хлебных раздач населению Рима и распределения всех пустующих государственных земель, что понравилось беднейшим слоям населения города, а также захотел лишить всадников их полномочий в судах присяжных, а это уже нравилось сенаторам и нобилям. Всадникам Друз тоже старался угодить, предлагая ввести в состав Сената большое количество представителей этого сословия. Друз хотел нравиться всем! Все три этих законопроекта одним пакетом Друз представил народному собранию, которое их и одобрило, однако один из консулов консул 91 года, Луций Марций Филипп (141-73), отменил только что принятый закон на основании закона Цецилия-Дидия, который запрещал объединять в рамках одного закона различные проекты. Так что до обсуждения вопроса о римском гражданстве для италиков дело так и не дошло, а вскоре Друз умер: по наиболее распространённой версии он погиб от рук неизвестного убийцы, но Флор пишет, что Друз умер от какой-то болезни. Известие об убийстве Друза (а только в таком виде эта весть и разлетелась по полуострову) буквально взорвало Италию. Союзные племена, конечно, возлагали очень большие надежды на деятельность Друза и на получение римского гражданства, но они помнили о прошлых неудачах и готовились к тому, что у Друза ничего не получится, и им придётся с оружием в руках добывать свои права. Италики вооружались, заключили множество взаимных союзов и даже обменялись заложниками. В Риме подозревали о тайной подготовке италиков к войне, и сразу после смерти Друза к ним послали эмиссаров, чтобы предостеречь от вооружённого выступления. Эффект от этого мероприятия оказался прямо противоположным ожидаемому. В Аускуле, главном городе племени пиценов, италики вначале убили римского магистрата, выступавшего с угрозами, а затем перебили и всех остальных римлян в городе. Сразу же за оружие взялись марсы, япиги, самниты, луканы и прочие племена, в общем, большинство племён центральной и южной Италии. Они потребовали от Рима предоставления им римского гражданства, так как могущество Республики было создано и ими. Сенат стал тянуть время и ответил союзникам, что если те сожалеют о кровавом инциденте в Аускуле, то пусть пришлют посольство для обсуждения сложившейся ситуации. И ни слова о римском гражданстве. Так война, получившая название Союзнической, стала неизбежной. Италики выбрали своей столицей небольшой город Корфиний на земле пелигнов, в котором заседал союзный сенат из 500 членов; резервной столицей стал город Бовиан. Своими консулами союзники избрали Квинта Попедия Силона из племени марсов и Гая Папия Мутила из племени самнитов. Были также избраны 12 преторов и прочие магистраты. Союзники сразу же начали чеканку собственных монет с символами победы над Римом; на одной монете италийский бык топтал копытами римскую волчицу. На стороне римлян остались латины, города Великой Греции (что на самом юге Италии) и все римские колонии. Этруски и умбры пока сохраняли нейтралитет. Активные боевые действия начались уже только в 90 году. И союзники, и римляне собрали большие армии численностью примерно по 100 тысяч человек. Римские войска возглавили консул 90 года Публий Рутилий Луп и консул 91 года Секст Юлий Цезарь (130-89). Так уж получилось, что Марий стал легатом у Публия Рутилия, а Сулла – у Секста Юлия. Следует иметь в виду, что при описании Союзнической войны почти всегда возникает путаница имён римских полководцев, так как другим консулом 91 года был избран Луций Юлий Цезарь (135-87), другой представитель клана Юлиев, и ему тоже пришлось участвовать в войне после смерти Публия Рутилия. Но я забежал немного вперёд. Начальный период Союзнической войны сложился для римлян крайне неудачно. Сперва Секст Юлий потерпел поражение возле Эзернии на юге Италии, и после осады сдал город. Его легаты также потерпели ряд поражений, но вскоре Сексту Юлию удалось разбить армию союзников под Ацеррами, и положение на юге Италии стабилизировалось. В центральной Италии в это же время был разбит отряд Гая Перпенны, одного из легатов Публия Рутилия. Рутилий сместил Перпенну с командирской должности, присоединил оставшихся солдат к отряду Мария, и двинул объединённые силы в наступление. Однако при переправе через реку римляне попали в засаду, а сам консул погиб. Марий принял командование и спас значительную часть римского войска, нанеся встречный удар по союзникам. Но это был лишь частичный успех. Публия Рутилия Лупа похоронили в Риме, но эта церемония вызвала такую скорбь в городе, что Сенат постановил отныне хоронить всех воинов и магистратов на месте их гибели, чтобы не производить гнетущего впечатления на жителей города. Вскоре после гибели Рутилия в ловушку италиков со своим отрядом угодил легат Квинт Сервилий Цепион. Цепион погиб вместе с большей частью своего отряда, а остатки его войска влились в армию, которой теперь стал командовать Марий. К югу от Фуцинского озера армия Мария вошла в соприкосновение с войском италиков, основу которого составляло племя марсов. После первого столкновения италики отошли и начали перегруппировку своих сил для нового сражения. Марий не решался атаковать марсов, но неподалёку находился лагерь Суллы, который узнал о происходивших событиях. Сулла немедленно поднял свой отряд, напал на марсов и нанёс им сокрушительное поражение. Говорят, что его солдаты изрубили шесть тысяч марсов и семь тысяч италиков захватили в плен. Тут же, на поле боя, армия голосованием присудила своему полководцу травяной венок, редчайшую военную награду в Древнем Риме – за два века это был всего третий случай присуждения травяного венка. Сцену награждения травяным венком Сулла позднее приказал изобразить на своей загородной вилле в Тускуле. Победа над марсами принесла Сулле столь большую славу в Риме, что Аппиан в своём труде объяснял так: "Дело в том, что марсы – народ очень воинственный. Говорят, над ними и состоялся только один триумф после упомянутого их поражения, а раньше говорили: ни над марсами, ни без марсов не было триумфа". Подводя итоги Союзнической войны за 90 год, следует отметить несомненные успехи Суллы и неудачи Мария, чьи полномочия как легата даже не были продлены на 89 год. Плутарх, как бы оправдывая полководца, пишет: "Эта война с её бедствиями и превратностями судьбы настолько же увеличила славу Суллы, насколько отняла её у Мария. Он стал медлителен в наступлении, всегда был полон робости и колебаний, то ли потому, что старость угасила в нём прежний пыл и решительность (ему уже было больше шестидесяти пяти лет), то ли потому, что, страдая болезнью нервов и ослабев телом, он, по собственному признанию, лишь из боязни позора нёс непосильное для него бремя войны... В конце концов, по причине телесной немощи и болезни он сложил с себя обязанности полководца". Плутарх лукавит, так как Марий ничего с себя не складывал, а его полномочия, как я сказал, просто не были продлены. Положение Рима всё ещё оставалось очень трудным, и тогда в конце 90 года консул Луций Юлий Цезарь провёл закон, по которому италики, сохранившие верность Риму, немедленно получают права римского гражданства. Этот закон сразу же успокоил этрусков, которые начали колебаться, и позволил легко усмирить взбунтовавшихся было умбров. Аппиан пишет по поводу данного закона: "Благодаря этой милости сенат сделал благорасположенных к Риму союзников ещё более благорасположенными, укрепил в верности союзу колеблющихся, сделал более податливыми противников, вселив в них некоторую надежду добиться того же равноправия".

Печенеги и Византия После 1036 года печенеги почти совсем исчезли со страниц русской летописи, так что нам придётся пользоваться византийскими (и другими) источниками, которые освещали деятельность печенегов значительно подробнее. Печенеги в этот период были вытеснены гузами на запад и кочевали в степях между Днепром и Дунаем. Источники сообщают, что печенеги в то время разделялись на тринадцать племён. Вначале главным вождём печенегов был некто Тирах, но в аръергардных боях с гузами отличился Кеген, не имевший знатных предков, однако прославившийся личной отвагой и способностью дать отпор гузам. Тирах не был способен к воинским подвигам и, затаив злобу на удачливого выскочку, он несколько раз устраивал неудачные засады на Кегена. К этому времени два племени уже встали на сторону Кегена, так что Тирах решил открыто подавить силой оппозиционеров. В состоявшемся сражении Кеген потерпел поражение и с остатками своих сторонников вынужден был скрываться. Многие историки видят в этом противоборстве столкновение мусульманского большинства печенегов (Тирах) со сторонниками древней веры (Кеген). В конце концов Кеген решил укрыться за Дунаем и попросил защиту у византийского императора Константина IX Мономаха (1000-1055, император с 1042). Император разрешил поселить печенегов в опустошённой к тому времени Болгарии при условии принятия ими христианства, а печенеги должны были защищать северную границу Империи от вторжений венгров, русов и прочих врагов. Сам Кеген был с почётом принят в Константинополе, а прибывший вместе с ним монах Епифаний совершил массовое крещение печенегов в Дунае. Укрывшись за Дунаем и обретя прочный тыл, Кеген начал совершать внезапные набеги на кочевья своих соплеменников, разорять их, а пленников продавать в рабство византийцам. Тирах обратился к императору Константину с просьбой утихомирить Кегена и ссылался на то, что у него давно заключён мир с Империей, по которому он никогда не тревожил границ Византии. Константинополю был выгодны распри среди печенегов, которые ослабляли таких опасных соседей, и император Константин IX просто рассмеялся в лицо послам Тираха. Тогда послы пригрозили перенесением боевых действий на территорию Империи. Византийцы усилили надзор за всеми переправами через Дунай и дополнительно направили на эту реку около сотни судов. Тирах терпеливо ждал удобного момента и дождался: зима 1048/1049 года выдалась такой суровой, что Дунай покрылся толстым льдом. Орды Тираха без труда перешли через Дунай и ворвались на просторы Балканского полуострова. Кеген со своими силами не смог оказать сопротивления ордам Тираха и запросил помощь из Константинополя. Император приказал Константину Арианиту, стратигу Адрианополя, и наместнику Болгарии Василию Мономаху двигаться со всеми своими силами на помощь Кегену. Византийские полководцы выдвинулись навстречу печенегам Тираха, но не спешили сразиться с ними, опасаясь многочисленности степняков. Однако с наступлением теплоты печенегов Тираха поразила какая-то эпидемия, просто косившая воинов. Дезорганизацию тирахова воинства довершили болгарские хмельные напитки (вино, медовуха), которыми сверх всякой меры стали увлекаться простодушные и непривычные к этому кочевники. Кеген уловил подходящий момент и уговорил византийских полководцев нанести сокрушающий удар по силам Тираха. Дезорганизованные болезнями и пьянством печенеги не смогли оказать организованного сопротивления и стали массами сдаваться в плен вслед за своим вождём Тирахом. Кеген советовал византийцам вырезать всех пленных мужчин и говорил: змею лучше убивать зимой, когда она даже не может пошевелить хвостом; а когда она отогреется на солнце, это будет сделать трудно и хлопотно. Всех печенегов, попавших в плен его дружине, Кеген велел умертвить, но византийцы поступили иначе. Во-первых, в Болгарии ещё оставалось очень много пустующих земель; во-вторых, императору были нужны новые налогоплательщики; в-третьих, и это было главным, Византия нуждалась в сильной коннице, которую можно было бы противопоставить давлению сельджуков в Малой Азии. Пленники были расселены по всей Болгарии, а сто сорок самых знатных печенегов получили крещение в Константинополе, где они присягали императору. О массовом крещении всех пленённых печенегов речь даже не заходила. Вскоре Константин IX решил направить печенежскую конницу против сельджуков, угрожавших восточным границам Империи. Около пятнадцати тысяч печенегов получили коней в Скутари, что на другом берегу Босфора напротив Константинополя, и двинулись в поход. Византийцы отправили печенегов в путь и даже не позаботились выделить хоть какое-то вооружённое охранение для их отрядов, что привело к неожиданным результатам. Во время первой же стоянки печенеги взбунтовались и решили не идти на Кавказ, чтобы воевать против своих единоверцев-мусульман. Одни предлагали завоевать окрестные земли Вифинии, но большинство склонилось к предложению Каталима о возвращении в Болгарию. Верхом на своих конях печенеги переправились через Босфор, обошли Константинополь и вернулись к своим семьям в Болгарии. Оружия у этих печенегов не было, так как византийцы отобрали у пленников всё вооружение, а новое те должны были получить только по прибытии в район боевых действий. Вооружившись серпами и косами, печенеги снялись со своих стоянок и мимо Филиппополя двинулись на запад Балканского полуострова, где и нашли новые удобные пастбища. Для борьбы с взбунтовавшимися печенегами свои услуги предложил Кеген, но по ложному доносу он и его сыновья были арестованы, а его соплеменники, оскорблённые таким вероломством властей, ушли к бунтовавшим племенам. Вскоре отряды печенегов появились возле Адрианополя и начали разорять окрестные земли. Войско Константина Арианита было разбито около Диамполя, так что весь Балканский полуостров оказался без вооружённого прикрытия против набегов печенегов. Пришлось Константину IX снимать часть сил с восточной границы Империи и отправить их на борьбу с печенегами, но на это требовалось время; поэтому император взял клятву с Тираха и других печенежских вождей, ещё остававшихся в плену, и отправил их для умиротворения бунтовщиков. Оказавшись среди соплеменников, Тирах сразу же забыл свои клятвы, данные императору, отказался от христианской веры и стал собирать войско для похода на внутренние провинции Империи. В начале осени 1049 года прибыли внушительные силы из восточных провинций Империи, которые переправились через Босфор и через Железные Ворота выдвинулись в Сербию навстречу печенегам. Византийской армией командовал евнух Никифор, который был так уверен в победе, что заготовил большое количество верёвок и ремней для связывания пленников. Никифор очень опасался, что печенеги разбегутся ещё до сражения, и приказал атаковать лагерь печенегов с нескольких сторон. Печенеги окружили свою стоянку телегами и осыпали византийцев градом стрел. Они отбили две атаки имперских войск, а потом печенежская конница неожиданно перешла в контратаку и рассеяла армию Никифора, нанеся византийцам страшное поражение. После этой битвы печенеги совершенно беспрепятственно грабили Македонию, Фракию и другие провинции Империи на Балканском полуострове. 5 июня 1050 года около Адрианополя печенеги столкнулись с имперской армией под командованием Константина Арианита, который на этот раз не хотел ввязываться в бой с печенежской конницей и отсиживался в хорошо укреплённом лагере. Однако несогласованность действий византийских полководцев привела к тому, что значительная часть их армии всё-таки вышла из лагеря и ввязалась в сражение с кочевниками. Конница печенегов быстро разгромила опрометчиво выступивших византийцев и, преследуя убегающих, попыталась штурмом захватить укреплённый лагерь византийцев. Во время отступления был ранен и попал в плен Константин Арианит, позднее замученный печенегами. Взять лагерь с ходу печенеги не смогли, а во время штурма погиб один из их вождей Сулча. Одновременно пришла весть о том, что к Адрианополю подходит болгарское ополчение, так что печенеги оставили лагерь в покое и ушли на свои кочевья, чтобы оттуда продолжать набеги по всему полуострову и даже доходить до стен Константинополя. Здоровье не позволяло Константину IX лично возглавить армию, и он вручил командование войсками столичного гарнизона евнуху Иоанну-философу. Этот Иоанн однажды ночью вывел своё воинство из городских стен и перерезал сонных печенегов, которые, не встречая до этого случая никакого отпора, потеряли бдительность и даже не выставляли ночных дозоров. На потеху столичным жителям и в утешение императору Иоанн-философ привёз в город несколько телег с отрезанными головами кочевников. Теперь византийская армия уже не ввязывалась в открытые сражения с печенегами, наоборот, гарнизоны, размещённые за укреплениями крупных городов, поджидали удобного случая для нападения. Чаще всего византийцы нападали на печенегов, когда те возвращались домой после очередного набега, отягощённые награбленной добычей и рабами. Такая тактика приносила определённый успех в борьбе с кочевниками, но не облегчала положение сельских жителей. Отчаявшийся император приказал освободить Кегена и отправил его с секретной миссией к бунтующим печенегам. Кеген должен был или уговорить своих соплеменников соблюдать мир с Империей, или внести раскол между отдельными родами. Выполнить императорскую миссию Кеген не сумел, так как соратники Тираха заманили Кегена в ловушку, схватили его и изрубили на куски; говорят, что на очень мелкие кусочки.