Yorik

Раз уж почти вся семья Герцена собралась вместе, придётся сказать несколько слов о каждом, или почти о каждом. Чтобы все его родственники жили вместе, Герцену пришлось переехать из отеля в довольно просторную меблированную квартиру, которую ему удалось найти. Наталью Алексеевну Огарёву Боборыкин иначе как “подруга” не назвал, до этих дней с ней не встречался, "довольно часто слыхал про неё и был в общих чертах знаком с её прошлым". И, тем не менее, при личном знакомстве Боборыкин был неприятно удивлён: "Всякий бы на моем месте был удивлён — как это такая на редкость некрасивая женщина могла влюбить в себя Герцена, особенно если вспомнить, каким обаятельным представляется нам до сих пор образ его жены! Но правда и то, что та всё-таки оказалась неверной женой, и хотя муж, когда она вернулась домой, принял её с подавляющим великодушием, всё-таки рана осталась на дне его души". Эта цитата из воспоминаний Боборыкина, несомненно, требует краткого комментария. Женой Герцена с 1838 года была его кузина Наталья Александровна Захарьина (1817-1852), которая в браке родила девятерых детей: Александр родился в 1839 году; Иван – в 1840 г., сразу умер; Наталья – в 1841 г., умерла через два дня; Иван – в 1842 г., умер через 6 дней; Коля (был глухонемым) – в 1843 г.; утонул вместе с бабушкой при кораблекрушении в ноябре 1851 г.; Наталья (Тата) – в 1844 г.; Елизавета (Лика) – в 1845 г., умерла, не дожив до года; Ольга – в 1850 г.; Владимир – 30 апреля 1852 г., умер через сутки. Тогда же умерла и Наталья Александровна. Как видим, в первые годы семейной жизни Наталья Александровна почти постоянно была беременной, так что личная жизнь у неё была не слишком сладкой. Изо всех их детей выжили только Александр, Тата и Ольга – вероятно, сказывалось близкое родство супругов. В эмиграции уже в 1847 году Герцены познакомились с семейством немецкого “революционного” поэта Георга Гервега (1817-1875), которое вскоре так присосалось к Александру Ивановичу, что вначале стало жить за его счёт, а 1849 году в Ницце они и вовсе стали жить в одном доме, коммуной. На совместной жизни очень настаивали и Наталья Александровна, и Гервег, но из их коммунистической жизни получился конфуз, так как Н.А. и Гервег стали любовниками, возможно, что ещё до Ниццы. Эмма, жена Гервега, с самого начала была в курсе их связи, а Герцен долго ничего не подозревал, но потом прозрел, да и любовники во всём сознались. Так что Гервегов Александр Иванович со скандалом изгнал из своего дома, признал дочь Ольгу своим ребёнком (и никогда публично не высказывал никаких сомнений в её происхождении), немного позже примирился с женой, но их дальнейшая жизнь оказалась недолгой. Вернёмся к Огарёвой, проникновение которой к Герценам Боборыкин описывает так: "Характерно и то, что Огарёва, когда ещё была девицей Тучковой, начала восторженным преклонением перед личностью покойницы и через неё получила также и культ к её мужу. Потом, как жена Огарёва, она незаметно приобретала всё большее и большее влияние в семье овдовевшего Герцена. И всего этого она достигла, конечно, своим умом и характером, то есть силой воли, потому что характер её, в тесном смысле, многие, если не все, считали неприятным". Всё же, несмотря на такое мрачноватое вступление, Боборыкин отзывается об Огарёвой довольно положительно: "Я нашёл в ней очень умную, тонко наблюдательную, много видавшую на своём веку женщину, с большим тактом, а он нужен ей был, потому что её положение в семействе было, для посторонних и даже более близких знакомых, какое-то двойственное: жена не жена, хозяйка не хозяйка — и всё-таки что-то гораздо большее, чем просто друг дома, приятельница… Сколько я помню (могу и ошибаться), они с Герценом при посторонних не были на “ты” или, во всяком случае, не держались обыкновенного тона между мужем и женой, что было бы даже гораздо более подходяще для них обоих как врагов всякого церковного или светского формализма". Как бы мимоходом Боборыкин замечает: "Об Огарёве я не слыхал у них разговоров как о члене семьи. Он жил тогда в Женеве как муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы". С этого места своих воспоминаний Боборыкин плавно переходит к характеристике дочерей Герцена: "С дочерьми А.И. Огарёва была корректна, без особых проявлений участия или ласки. Лизу вела на особый лад так, как её держали с младенческих лет, то есть предоставляла ей свободу — что хочет говорить и делать, что ей приятно. Баловство замечалось больше в Герцене. Он любовался не по летам развитым умом Лизы, её жаргоном, забавными мыслями вслух. Она и тогда ещё, по тринадцатому году, была гораздо занимательнее, чем Ольга. [Не забывайте, что Лиза официально считалась дочерью Огарёва.] Та [Ольга] ничем не проявляла того, что она дочь Герцена. Хорошенькая барышня, воспитанная на иностранный манер, без всякого выдающегося “содержания”. И всего менее подходила к своему жениху, слишком серьезному французскому ученому. Наташа тогда ещё мало участвовала в общих беседах, больше молчала, но впоследствии, когда мне приводилось видеться с нею уже после смерти А.И., в ней я находил и его духовную дочь, полную сознания — какого отца она потеряла. И чертами лица она всего больше походила на него". Напомню, что Александра тогда в Париже ещё не было. С кем же ещё, кроме членов своей семьи, общался Герцен в последние месяцы своей жизни? Боборыкин пишет, что "у Герцена собирались по средам в довольно обширном салоне их меблированной квартиры". И тут же наш мемуарист отвлекается: "Только эту комнату я и помню, кроме передней. В спальню А.И. (где он и работал и умер) я не заходил, так же как на женскую половину. Званых обедов или завтраков что-то не помню. Раза два Герцен приглашал обедать в рестораны". Званых обедов теперь не было, а ведь раньше, в Лондоне, Александр Иванович держал открытый стол на двадцать персон, и пустующих мест не бывало. Теперь же, в Париже, всё было совсем не похоже на дни былой популярности Герцена, и Боборыкин с огорчением отмечает: "Когда их жизнь несколько определилась, то есть к декабрю, кружок постоянных посетителей этих сред оказался очень небольшим. Из выдающихся французов политики, науки, литературы, прессы я не помню решительно никого. Может быть, они посещали Герцена днем, но на эти среды не являлись. Я только и видал Шарко (ездившего как медик к своей пациентке; тогда он ещё был сильный брюнет) и жениха Ольги — Моно. Из русских, кроме Вырубова и меня, тоже не припоминаю никого, за исключением Е.И. Рагозина, являвшегося всегда в сопровождении своей невестки, жены старшего брата". Такая картина произвела на Боборыкина довольно жуткое впечатление: "Вокруг себя Герцен не мог не чувствовать пустоты, и после кризиса, пережитого “Колоколом”, он уже видел, что прежний Герцен для большой русской публики перестал быть тем, чем был в Лондоне и из Лондона". Несмотря на это, Герцен держался внешне спокойно: "Горечи он не выказывал в лирических, грустных или негодующих тирадах. Его натура была слишком импульсивная и отзывчивая. Он всегда увлекался беседой, полон был воспоминаний, остроумных тирад, анекдотов и отзывчивости на злобу дня — и русскую, и тогдашнюю парижскую. Дома, у себя в гостиной, он произносил длинные монологи, и каждому из нас было всегда ново и занимательно слушать его. Его темперамент по этой части в русском был прямо изумителен". В другом публицистическом произведении Боборыкин снова восхищается Герценом-собеседником: "Истинным духовным удовольствием были для всех, кто пользовался его обществом, те беседы, которые так согревались и скрашивались его искрометным умом, особенно за столом в ресторане или в кафе за стаканом грога. Редко можно было встретить такого собеседника даже и среди французов или южан-итальянцев и испанцев. При таком темпераменте рассказчика и, когда нужно, оппонента, защитника своих идей, Герцен, конечно, овладевал беседой, и при нём трудно было другому вставить что-нибудь в общий разговор. И он не знал устали, мог просидеть за столом до петухов, и беседа под его обаянием всё разгоралась". И очень жаль, что достойных собеседников у Герцена в последний год его жизни почти что не было. Разговорчивость Герцена отмечал и И.С Тургенев, который встречался с Герценом в Лондоне: "Бывало, он говорит, говорит без умолку до поздних часов, так что бедная жена его, сидя с нами, совсем разомлеет. Я распрощаюсь с ним, он пойдёт меня провожать, дорогой завернёт в какую-нибудь таверну и там, за стаканом вина или эля, продолжает говорить с таким же жаром и блеском". Но в искромётные беседы с Герценом теперь проникали и другие нотки: "Горечь и ядовитые тирады прорывались у него в Париже, когда речь заходила о разных “особах” из высших сфер, мужчинах и дамах, — как они льстили ему когда-то, а потом вели себя как доносчики и клеветники. За обедом у “Frères Provenҫaux” мимо нас прошла одна из таких дам петербургского “монда” и сделала вид, что не узнала его". Несмотря на эти огорчения, казалось, что Герцен сохранил вкус к жизни, и Боборыкин отмечает: "Как раз на этом обеде я впервые увидал, насколько А.И. сохранил привычку хорошо поесть и выпить. Он сам смотрел на себя по части “выпивки” строже, чем того заслуживал. Ему случилось даже при мне (было ли это именно тогда или позднее, точно не припомню) выразиться о себе так:"Кто я такой? Старый пьянчужка!" Это было совсем не то, что он представлял собою по этой части. Но, возбуждаясь вином, он делался излиятельнее, и тогда сквозь остроумные оценки событий и людей и красочные воспоминания проскальзывали и личные ноты горечи, и ядовитые стрелы летели в тех, кого он всего больше презирал и ненавидел на родине". О чём или о ком говорил Герцен во время своих встреч с Боборыкиным? "Громовых тирад против властей, личности Александра II, общего режима я не слыхал у него. И вообще речь его не имела характера трибунного, “митингового” (как ныне говорят) красноречия. У него уже не было тогда прямых счётов ни с кем особенно, но он к тому времени утратил почти все свои дружеские связи и, конечно, не по своей вине".

Женщины Спарты Аргилеонида В 422 году до Р.Х. В битве при Амфиполе сошлись войска Спарты под командованием Брасида и армия афинян под командованием Клеона. Спартанцы одержали победу, но в этом сражении погибли оба полководца. Жители Амфиполя послали делегацию в Спарту, чтобы сообщить Аргилеониде, матери Брасида, о славной смерти её сына. Аргилеонида первым делом спросила, была ли смерть её сына благородной и достойной спартанца. Амфипольцы стали восхвалять Брасида, утверждая, что в этом сражении не было спартанца, равного ему. На это Аргилеонида возразила: "Амфиполиты! Мой сын был смелым и благородным, но в Спарте ещё много мужей лучше и благородней его". Горго и Аристагор_1 Однажды к спартанскому царю Клеомену I (правил 520-490 гг. до Р.Х.) прибыл милетский тиран Аристагор и стал уговаривать его вступить в войну с персидским царём Дарием I на стороне ионян. Аристагор обещал за это много денег и во время переговоров всё время увеличивал предлагаемую сумму. При этих переговорах присутствовала юная дочь царя по имени Горго, которая вскоре сказала: "Отец! Если ты немедленно не выставишь за дверь этого жалкого чужака, то он изведёт тебя". Горго и Аристогор_2 Вскоре Горго увидела, как слуга надевает Аристагору обувь, и неодобрительно сказала Клеомену I: "Видишь, отец, у этого иноземца нет рук". Горго и вино Вскоре Клеомен I приказал Горго выдать одному человеку некоторое количество зерна в качестве обусловленной платы за оказанную услугу и пояснил дочери: "Этот человек научил меня, как улучшить вино". Горго с осуждением заметила: "Благодаря этому вина будет выпиваться больше, пирующие станут напиваться сильней и вести себя хуже". Кто рожает мужей? Когда Горго уже была царицей (она вышла замуж за Леонида I, погибшего потом под Фермопилами), одна афинянка спросила её: "Почему вы, спартанки, единственные из женщин командуете мужчинами?" Горго ответила: "Потому что мы единственные, кто рожает настоящих мужчин [мужей]". Что делать? Провожая Леонида под Фермопилы, Горго просила мужа быть достойным Спарты и спросила, что ей делать в случае его гибели, которая казалась неизбежной. У Леонида тоже не было иллюзий, и он ответил: "Выйди замуж за благородного и рожай благородных". Благородных надо лечить... Однажды Акротат, внук Гиртиады, так сильно пострадал в мальчишеской драке, что его домой принесли едва живым. Все домашние начали плакать и причитать над мальчиком, но Гиртиада остановила их: "Замолчите, он доказал, чья кровь в нём течёт. Благородных же надо лечить, а не оплакивать". Гиртиада Когда Гиртиада получила известие о гибели Акротата в каком-то сражении, она сказала: "Что же, отправляясь на врагов, он был готов или убить их, или быть убитым. Лучше знать, что он умер, оказавшись достойным меня, своих предков и нашего государства, чем если бы он остался жить, ведя весь свой век низменную жизнь". Недостойный сын_1 Когда одна женщина узнала, что её сын Даматрий оказался трусом, она собственноручно убила его. Об этом происшествии сохранилось двустишие в Палатинской Антологии: "Мать убила Даматрия, Спарты закон он нарушил, Лакедемонцем он был, лакедемонкой она". Недостойный сын_2 Другая женщина убила своего сына, покинувшего место в строю во время сражения, и тем опозорившего свою родину, сказав: "Это не моё порождение". Стихотворение об этом случае тоже вошло в Палатинскую Антологию: "Прочь убирайся во тьму. Ненавистен всему ты на свете. Пусть и Еврот не течет для малодушных людей. Жалкий негодный щенок! Не достоин ты зваться спартанцем! Нет, ты не мною рождён, прочь убирайся в Аид". Благородная смерть Когда одна женщина узнала, что её сын погиб во время сражения, она сказала: "Плач пускай провожает трусливых, тебя же, мой милый, Похороню я без слёз. Ты же из Спарты, сынок". Это двустишие тоже вошло в Палатинскую Антологию.

Али-паша умеет убеждать Однажды Али-паша Тепеленский (1741-1822), правитель Янины, выкупил у пиратов несколько французских офицеров и предложил им поступить к нему на службу. Он делал офицерам самые заманчивые предложения, но французы отказывались и просили позволения уехать на родину. Ага! Сейчас! А за что же паша свои денежки платил? Али-паша не стал гневаться на французов, а предложил им утром прогуляться вместе с ним по Янине. На одной из площадей французы увидели, как с двух человек живьём сдирали кожу. Офицеры пришли в ужас от такой жестокости и спросили у паши, в чём состоит преступление этих несчастных. Али-паша спокойно ответил: "Они не хотели мне служить". Когда после прогулки все вернулись во дворец, Али-паша повторил французам своё предложение, и никто из офицеров от него не смог отказаться. Этим офицерам Али-паша поручил заняться усовершенствованием своей артиллерии. Да, это тот самый паша из Янины, который выведен в романе Александра Дюма “Граф Монте-Кристо”. Какой конь! На одном из смотров во время Тильзитского свидания 1807 года генерал Матвей Иванович Платов (1751-1818) засмотрелся в сторону Наполеона. Один из адъютантов Наполеона подъехал к Платову и с довольным видом сказал: "Видно наш император изумляет вас?" Платов ответил: "Нет, батюшка, не император, а конь, на котором он сидит: больно хорош разбойник!" Старость – не радость Когда французский престол вернулся к Бурбонам, почти все придворные низложенного императора явились с поздравлениями к королю Людовику XVIII. Один старый, плохо слышащий и почти слепой сановник по привычке решил, что прославляют Наполеона, и обратился к новому королю с такими словами: "Ваше Величество! Ваши победы! Гром Вашего оружия! Маренго!" Верное назначение В 1679 году Людовик XIV произвёл корсара Жана Барта (1651-1702) в капитан-лейтенанты королевского флота и при этом сказал ему: "Я назначил вас командиром эскадры". Барт отреагировал на редкость спокойно: "И правильно сделали, Ваше Величество". Придворный, знавшие о пиратском прошлом Барта, рассмеялись, но король остановил их: "Господа! Подобный ответ подходит такому человеку, который чувствует собственное достоинство". Жан Барт оправдал доверие короля и стал национальным героем Франции. Развлечения герцогини де Лонгвиль После разгона Фронды, герцогиня де Лонгвиль вынуждена была жить в изгнании, в Нормандии, где она, привыкшая к бурной парижской жизни, ужасно скучала. Подобными жалобами герцогиня де Лонгвиль заваливала своих парижских друзей и местных соседей. На одном из званых вечеров некий сосед попытался уговорить герцогиню развеяться, занимаясь одним из традиционных провинциальных развлечений – охотой, рукоделием или игрой в карты. Герцогиня равнодушно ошарашила соседа откровенным ответом: "Я не любительница невинных развлечений". Анна Женевьева де Бурбон-Конде, герцогиня де Лонгвиль (1619—1679). Кресло-постель Одна дама как-то спросила Фонтенеля: "Объясните мне, что это за академические кресла, о которых все так много говорят?" Фонтенель учтиво ответил: "Сударыня, это – постель, на которой спят великие умы Франции". Бернар ле Бовье де Фонтенель (1657-1757) – французский писатель и учёный. Не думаете – пойте! Когда австрийский император Иосиф II (1741-1790, император с 1765) был в Париже, он посетил Жана-Жака Руссо (1712-1778), и застал того за переписыванием нот. Император очень удивился: "Как можете вы заниматься такими пустяками, вы, талант которого определён, чтобы просвещать весь мир?" Руссо рассудительно ответил: "Я тщетно старался приучать французов к размышлению. Теперь я решился обучать их пению – и они поют!" Наполеон на могиле Руссо Наполеон, когда был ещё всего лишь Первым консулом, посетил Эрменонвиль и пришёл к могиле Жана-Жака Руссо. Он в задумчивости простоял несколько минут и произнёс: "Для Франции было бы лучше, если бы этот философ никогда не рождался". Один приближённый из свиты Первого консула спросил: "Почему, гражданин консул?" Наполеон буркнул: "Потому что он подготовил Французскую революцию". Приближённый хмыкнул: "Я думаю, гражданин консул, что вам грешно жаловаться на революцию". Наполеон никак не отреагировал на колкость, а лишь печально сказал: "Время покажет, что и я, и Жан-Жак Руссо не должны были бы родиться на свет, чтобы не нарушать благо и спокойствие Вселенной".

Уважение к порядку у немцев 13 декабря 1931 года Сталин дал первое интервью иностранному журналисту и писателю, которым оказался Эмиль Людвиг (1881-1948). В их беседе затрагивались различные темы, в частности, Людвиг спросил: "Не считаете ли вы, что у немцев, как нации, любовь к порядку развита больше, чем любовь к свободе?" Сталин задумчиво ответил: "В 1907 году, когда мне пришлось прожить в Берлине 2–3 месяца, мы, русские большевики, нередко смеялись над некоторыми немецкими друзьями по поводу этого уважения к законам. Ходил, например, анекдот о том, что когда берлинский социал демократический форштанд [руководство, правление] назначил на определенный день и час какую то манифестацию, на которую должны были прибыть члены организации со всех пригородов, то группа в 200 человек из одного пригорода, хотя и прибыла своевременно в назначенный час в город, но на демонстрацию не попала, так как в течение двух часов стояла на перроне вокзала и не решалась его покинуть: отсутствовал контролер, отбирающий билеты при выходе, и некому было сдать билеты. Рассказывали, шутя, что понадобился русский товарищ, который указал немцам простой выход из положения: выйти с перрона не сдав билеты..." Письмо с того света В 1936 году в ряде западных изданий появились сообщения о тяжёлой болезни, и даже о смерти, И.В. Сталина. Заведующий бюро информационного агентства “Ассошиэйтед Пресс” Чарльз Наттер даже прислал по этому поводу запрос в Москву. Ему через газету “Правда” 26 октября 1936 года в стиле Марка Твена (“Слухи о моей смерти несколько преувеличены”) ответил сам Сталин: "Милостивый государь! Насколько мне известно, из сообщений иностранной прессы, я давно уже оставил сей грешный мир и переселился на тот свет. Так как к сообщениям иностранной прессы нельзя не относиться с доверием, если Вы не хотите быть вычеркнутым из списка цивилизованных людей, то прошу верить этим сообщениям и не нарушать моего покоя в тишине потустороннего мира. С уважением И. Сталин". Американец немедленно (на следующий же день) ответил в том же стиле: "Дорогой мистер Сталин! Уверяю Вас, что это довольно странное чувство, когда к человеку обращаются с того света. Я отвечаю с большим трепетом, потому что вспоминаю, как мы, будучи детьми, посылали письма святому Клаусу, не понимая тогда всей трудности передачи их на Северный полюс, что мы поручали своим родителям. Я верю и понимаю, что Вы хотите, чтобы Вам не мешали. Однако, может быть, после воскрешения из мёртвых Вы разрешите мне прийти к Вам и поговорить с вами о земных вещах. Я был бы очень благодарен. Искренне Ваш Чарльз Наттер". На этот раз Сталин ответил сухим отказом, сославшись на своё предыдущее послание. О болтунах В своём отчётном докладе XVII съезду ВКП(б) в январе 1934 года И.В. Сталин критически прошёлся и по кадровому вопросу: "Я имею в виду тип болтунов, я сказал бы, честных болтунов... не способных руководить, не способных что либо организовать. У меня... была беседа с одним таким товарищем, очень уважаемым товарищем, но неисправимым болтуном, способным потопить в болтовне любое живое дело. Вот она, эта беседа.Я: Как у вас обстоит дело с севом? Он: С севом, товарищ Сталин? Мы мобилизовались. Я: Ну, и что же? Он: Мы поставили вопрос ребром. Я: Ну, а дальше как? Он: У нас есть перелом, товарищ Сталин, скоро будет перелом. Я: А все таки? Он: У нас намечаются сдвиги. Я: Ну, а всё таки, как у вас с севом? Он: С севом у нас пока ничего не выходит, товарищ Сталин. Вот вам физиономия болтуна. Они мобилизовались, поставили вопрос ребром, у них и перелом, и сдвиги, а дело не двигается с места". Случай в Сибири Следует сказать, что Сталин большое внимание в своих выступлениях уделял кадровому вопросу, а для наглядности часто разбавлял их своими воспоминаниями. Так, 4 мая 1935 года, выступая перед выпускниками академии Красной Армии, Сталин сказал: "Я вспоминаю случай в Сибири, где я был одно время в ссылке. Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесённый разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый “остался там”. На мой вопрос:"Как же так – остался?", - они с тем же равнодушием ответили: "Чего ж там ещё спрашивать - утонул, стало быть". И тут же один из них стал торопиться куда то, заявив, что "надо бы пойти кобылу напоить". На мой упрек, что они скотину жалеют больше, чем людей, один из них ответил при общем одобрении остальных: "Что ж нам жалеть их, людей то? Людей мы завсегда сделать можем, а вот кобылу... Попробуй-ка сделать кобылу". Мне кажется, что равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком того странного отношения, которое сказалось в только что рассказанном эпизоде". Вспоминая Салтыкова-Щедрина И.В. Сталин часто в своих выступлениях проходился по поводу западных средств массовой информации. 25 ноября 1936 года Сталин выступал на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов с докладом о проекте Конституции СССР. О критике этого документа западными изданиями Сталин сказал: "Типичным представителем этой группы критиков является... германский официоз “Дойче Дипломатиш Политише Корреспонденц” (“Deutsche diplomatisch-politische Korrespondenz”)... Он без колебаний заявляет, что СССР не является государством, что СССР „представляет собой не государство, а не что иное, как всего лишь точно определяемое географическое понятие“, что Конституция СССР не может быть ввиду этого признана действительной конституцией... В одном из своих сказок рассказов великий русский писатель Щедрин дает тип бюрократа самодура, очень ограниченного и тупого, но до крайности самоуверенного и ретивого. После того, как этот бюрократ навел... “порядок и тишину”, истребив тысячи жителей и спалив десятки городов, он оглянулся кругом и заметил на горизонте Америку – страну, конечно, малоизвестную, где имеются, оказывается, какие то свободы, смущающие народ, и где государством управляют иными методами. Бюрократ... возмутился: что это за страна, откуда она взялась, на каком таком основании она существует? Конечно, ее случайно открыли несколько веков тому назад, но разве нельзя ее снова закрыть, чтоб духу ее не было вовсе? И, сказав это, положил резолюцию: “Закрыть снова Америку!” Мне кажется, что господа из “Дойче Дипломатиш Политише Корреспонденц” как две капли воды похожи на щедринского бюрократа... Девятнадцать лет стоит СССР... И он, этот СССР, оказывается, не только просто существует, но даже растёт, и не только растёт, но даже преуспевает, и не только преуспевает, но даже сочиняет проект новой Конституции... Как же после этого не возмущаться господам из германского официоза? Что это за страна, вопят они, на каком основании она существует, и если её открыли в октябре 1917 года, то почему нельзя её снова закрыть, чтоб духу её не было вовсе? И, сказав это, постановили: закрыть снова СССР, объявить во всеуслышание, что СССР как государство не существует, что СССР есть не что иное, как простое географическое понятие! Кладя резолюцию о том, чтобы закрыть снова Америку, щедринский бюрократ, несмотря на всю свою тупость, всё же нашел в себе элементы понимания реального, сказав тут же про себя: “Но, кажется, сие от меня не зависит”. Я не знаю, хватит ли ума у господ из германского официоза догадаться, что “закрыть” на бумаге то или иное государство они, конечно, могут, но если говорить серьёзно, то “сие от них не зависит”..." Кинокомедия Уильям Аверелл Гарриман (1891-1986) в 1941-1943 году был специальным представителем президента США в Великобритании и СССР и отвечал за взаимодействие между союзниками по вопросу о Ленд-лизе. В 1943 году он стал послом США в Москве, но ещё в 1942 году Сталин подарил Гарриману копию известной советской кинокомедии “Волга-Волга”. Сотрудники посольства США много раз просматривали этот фильм, пытаясь выявить тайный смысл этого послания – ведь Сталин ничего не делал просто так. Наконец кого-то осенило, что Сталин, недовольный медленными и ещё незначительными поставками по Ленд-лизу, указывал на песенку из фильма: "Америка России подарила пароход – огромные колёса, ужасно тихий ход". Тоже консерватор На Конференции глав правительств антигитлеровской коалиции в Тегеране на одном из заседаний обсуждался вопрос о Финляндии. Сталин заявил, что намерен потребовать от этой страны причинённого СССР ущерба, а также восстановить границу в соответствии с советско-финским мирным договором 1940 года. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль (лидер британских консерваторов) стал пытаться выгородить финнов. Он сказал: "В Англии считали бы большим несчастьем, если бы финны против своей воли были бы подчинены другой стране. Я не думаю, что со стороны Советского Союза было бы целесообразно требовать репараций с Финляндии... Ущерб, причинённый финнами России во время войны Финляндии в союзе с Германией, превосходит всё, что эта бедная страна в состоянии возместить. Когда я об этом говорю, в моих ушах звучит советский лозунг: “Мир без аннексий и контрибуций”. Я, Черчилль, помню этот лозунг со времени революции в России". Сталин спокойно напомнил Черчиллю: "Но я же говорил вам, что становлюсь консерватором". Черчилль от неожиданности даже поперхнулся. Догадался! В 1952 году Сталин на Кунцевской даче принимал Первого секретаря ЦК компартии Грузии Акакия Ивановича Мгеладзе (1910-1980). За столом Сталин угощал гостя лимонами, которые сам вырастил в теплице: "Попробуйте! Здесь, под Москвой выросли!" За разговорами и напитками Сталин несколько раз повторял: "Попробуйте, хорошие лимоны!" Наконец Мгеладзе понял, чего добивается вождь: "Товарищ Сталин! Я обещаю, что через несколько лет Грузия обеспечит страну лимонами, и больше не понадобится ввозить их из-за границы". Сталин устало улыбнулся: "Слава Богу, наконец-то догадался!"