Yorik

Созданная великим Чингисханом огромная Монгольская империя во много раз превзошла пространства империй Наполеона Бонапарта и Александра Македонского. И пала она не под ударами внешних врагов, а лишь вследствие внутреннего распада… Объединив в XIII веке разрозненные монгольские племена, Чингисхан сумел создать армию, которой не было равных ни в Европе, ни на Руси, ни в среднеазиатских странах. Ни одно сухопутное войско того времени не могло сравниться с мобильностью его войск. А главным его принципом всегда было нападение, даже если основной стратегической задачей являлась оборона. Посланец Папы Римского при монгольском дворе Плано Карпини писал, что победы монголов зависят во многом не столько от их физической силы или численности, сколько от превосходной тактики. Карпини даже рекомендовал европейским военачальникам следовать примеру монголов. «Нашими армиями следовало бы управлять по образцу татар (монголов. — Прим. авт.) на основании тех же суровых военных законов… Армия никоим образом не должна вестись в одной массе, но отдельными отрядами. Во все стороны должны рассылаться разведчики. А наши генералы должны держать войска днем и ночью в боевой готовности, так как татары всегда бдительны, как дьяволы». Так в чем же крылась непобедимость монгольской армии, откуда брали начало те приемы владения боевым искусством ее полководцы и рядовые? Стратегия Прежде чем начать любые военные действия, монгольские правители на курултае (военном совете. — Прим. авт.) самым подробнейшим образом разрабатывали и обсуждали план предстоящей кампании, а также определяли место и время сбора войск. Шпионы в обязательном порядке добывали «языков» или находили в стане врага предателей, снабжая тем самым военачальников подробнейшей информацией о неприятеле. При жизни Чингисхана верховным командующим был он сам. Вторжение в захватываемую страну он обычно осуществлял с помощью нескольких армий и в разных направлениях. От командующих он требовал план действий, иногда внося в него поправки. После чего исполнителю давалась полная свобода в решении поставленной задачи. Чингисхан лично присутствовал только при первых операциях, а убедившись, что все идет в соответствии с планом, предоставлял молодым вождям всю славу военных триумфов. Подходя к укрепленным городам, монголы собирали в окрестностях всевозможные запасы, а при необходимости устраивали рядом с городом временную базу. Главные силы обычно продолжали наступление, а резервный корпус приступал к подготовке и проведению осады. Когда встреча с вражеской армией была неминуема, монголы либо пытались напасть на неприятеля внезапно, либо, когда на внезапность рассчитывать не приходилось, направляли силы в обход одного из неприятельских флангов. Такой маневр назывался «тулугма». Впрочем, монгольские командующие никогда не действовали по шаблону, стараясь извлечь максимальную выгоду из конкретных условий. Нередко монголы бросались в притворное бегство, с непревзойденным искусством заметая свои следы, буквально исчезая с глаз противника. Но лишь до той поры, пока тот не ослаблял бдительность. Тогда монголы садились на свежих запасных лошадей и, будто из-под земли появившись перед ошеломленным врагом, совершали стремительный налет. Именно таким способом в 1223 году на реке Калке были разбиты русские князья. Случалось, что в притворном бегстве войско монголов рассеивалось так, что охватывало противника с разных сторон. Но если враг был готов дать отпор, его могли выпустить из окружения, чтобы потом добить на марше. В 1220 году подобным образом была уничтожена одна из армий Хорезмшаха Мухаммеда, которую монголы намеренно выпустили из Бухары, а затем разгромили. Чаще всего монголы атаковали под прикрытием легкой конницы несколькими параллельными колоннами, растянутыми по широкому фронту. Столкнувшаяся с основными силами колонна врага или удерживала позиции, или отступала, остальные же продолжали двигаться вперед, наступая на фланги и в тыл противника. Затем колонны сближались, итогом этого, как правило, являлось полное окружение и уничтожение врага. Потрясающая подвижность монгольского войска, позволяющая захватывать инициативу, давала монгольским командирам, а не их противникам право выбора как места, так и времени решающей битвы. Для максимального упорядочения продвижения боевых частей и быстрейшего донесения до них приказов о дальнейших маневрах монголы использовали сигнальные флажки черного и белого цветов. А с наступлением темноты сигналы подавались горящими стрелами. Еще одной тактической разработкой монголов было использование дымовой завесы. Небольшие отряды поджигали степь или жилища, что позволяло скрывать передвижение основных войск и давало монголам столь необходимое преимущество внезапности. Одним из главных стратегических правил монголов было преследование разбитого противника вплоть до полного уничтожения. В военной практике средневековых времен это было внове. Тогдашние рыцари, к примеру, считали унизительным для себя гнаться за противником, и такие представления сохранялись еще много веков, вплоть до эпохи Людовика XVI. А вот монголам было необходимо убедиться не столько в том, что враг побежден, сколько в том, что он уже не сможет собрать новые силы, перегруппироваться и напасть снова. Поэтому он попросту уничтожался. Монголы довольно своеобразным способом вели учет вражеским потерям. После каждой битвы особые отряды отрезали правое ухо у каждого трупа, лежащего на поле битвы, а потом собирали в мешки и точно подсчитывали количество убитых врагов. Как известно, монголы предпочитали воевать зимой. Излюбленным способом проверить, выдержит ли ставший на реке лед вес их лошадей, было заманить туда местное население. В конце 1241 года в Венгрии на виду у измученных голодом беженцев монголы оставили без присмотра скот на восточном берегу Дуная. И когда те смогли перейти реку и увести скот, монголы поняли, что наступление можно начинать. Воины Каждый монгол с самого раннего детства готовился стать воином. Мальчики учились ездить верхом едва ли не раньше, чем ходить, чуть позже до тонкостей осваивались лук, копье и меч. Командира каждого подразделения выбирали, исходя из его инициативы и храбрости, проявленных в бою. В подчиненном ему отряде он пользовался исключительной властью — его приказы выполнялись немедленно и беспрекословно. Такой жестокой дисциплины не знало ни одно средневековое войско. Монгольские воины не ведали ни малейших излишеств — ни в еде, ни в жилище. Приобретя за годы подготовки к военно-кочевой жизни беспримерную выносливость и стойкость, они практически не нуждались в медицинской помощи, хотя еще со времен китайского похода (XIII–XIV века) в монгольской армии всегда имелся целый штат китайских хирургов. Перед началом боя каждый воин надевал рубашку из прочного мокрого шелка. Как правило, стрелы пробивали эту ткань, и она втягивалась в рану вместе с наконечником, существенно затрудняя его проникновение, что позволяло хирургам легко извлекать из тела стрелы вместе с тканью. Состоявшее практически целиком из конницы монгольское войско основывалось на десятичной системе. Самой крупной единицей был тумен, включавший в себя 10 тысяч воинов. В тумен входили 10 полков, каждый по 1 000 человек. Полки состояли из 10 эскадронов, каждый из которых представлял собой 10 отрядов по 10 человек. Три тумена составляли армию или армейский корпус. В войске действовал непреложный закон: если в бою кто-то из десятка бежал от врага, казнили всю десятку; если в сотне бежала десятка, казнили всю сотню, если бежала сотня — казнили всю тысячу. Бойцы легкой кавалерии, составлявшие более половины всего войска, не имели доспехов за исключением шлема, были вооружены азиатским луком, копьем, кривой саблей, легкой длинной пикой и арканом. Мощность гнутых монгольских луков во многом уступала большим английским (в данном случае автор ошибается, Yorik), но каждый монгольский конник имел при себе как минимум два колчана со стрелами. Доспехов, за исключением шлема, лучники не имели, да они для них и не были необходимостью. В задачу легкой кавалерии входили: разведка, маскировка, поддержка тяжелой кавалерии стрельбой и, наконец, преследование бегущего врага. Иначе говоря, они должны были поражать противника на расстоянии. Для ближнего боя использовались отряды тяжелой и средней конницы. Назывались они нукерами. Хотя изначально нукеры обучались всем видам боя: могли атаковать врассыпную, используя луки, или сомкнутым строем, с помощью копий или мечей… Главную ударную силу монгольского войска составляла тяжелая кавалерия, ее численность была не более 40 процентов. Тяжелые конники имели в своем распоряжении целый набор доспехов из кожи или кольчуги, снятые, как правило, с поверженных врагов. Лошади тяжелых кавалеристов также были защищены кожаными доспехами. Вооружены эти воины были для дальнего боя — луками и стрелами, для ближнего — копьями или мечами, палашами или саблями, боевыми топорами или булавами. Атака тяжеловооруженной конницы была решающей и могла изменить весь ход сражения. Каждый монгольский всадник имел от одной до нескольких запасных лошадей. Табуны всегда находились непосредственно за строем и лошадь можно было быстро сменить на марше или даже во время битвы. На этих низкорослых, выносливых лошадях монгольская конница могла проходить до 80 километров, с обозами же, стенобитными и метательными орудиями — до 10 километров в сутки. Осада Еще при жизни Чингисхана в войнах с империей Цзинь монголы во многом заимствовали у китайцев как некоторые элементы стратегии и тактики, так и военную технику. Хотя в начале своих завоеваний войско Чингисхана нередко оказывалось бессильным против прочных стен китайских городов, по прошествии нескольких лет монголы разработали такую фундаментальную систему осады, которой практически невозможно было противостоять. Главной ее составляющей был большой, но подвижный отряд, оснащенный метательными машинами и прочим снаряжением, которое перевозилось на специальных крытых повозках. Для осадного каравана монголы набрали лучших китайских инженеров и создали на их основе мощнейший инженерный корпус, оказавшийся в высшей степени эффективным. В результате ни одна крепость уже не была непреодолимым препятствием для продвижения монгольской армии. В то время как остальное войско двигалось дальше, осадный отряд окружал наиболее важные крепости и приступал к штурму. Монголы переняли у китайцев и умение при осаде крепости окружать ее частоколом, изолируя от внешнего мира и лишая тем самым осажденных возможности делать вылазки. Затем монголы шли на штурм, используя различные осадные оружия и камнеметные машины. Чтобы создать панику в рядах противника, монголы обрушивали на осажденные города тысячи горящих стрел. Ими стреляли легкие конники прямо из-под крепостных стен или из катапульты издалека. При осаде монголы нередко прибегали к жестоким, но весьма эффективным для них приемам: они гнали перед собой большое число беззащитных пленников, вынуждая осажденных убивать своих же соотечественников, чтобы добраться до нападавших. Если защитники оказывали яростное сопротивление, то после решающего штурма весь город, его гарнизон и жители подвергались уничтожению и тотальному грабежу. «Если они всегда оказывались непобедимы, то этим были обязаны смелости стратегических замыслов и отчетливости тактических действий. В лице Чингисхана и его полководцев военное искусство достигло одной из своих высочайших вершин» — так писал о монголах французский военачальник Рэнк. И, видимо, он был прав. Разведка Разведывательные действия применялись монголами повсеместно. Задолго до начала походов разведчики до мельчайших подробностей изучали местность, вооружение, организацию, тактику и настроение армии неприятеля. Все эти разведданные давали монголам неоспоримое преимущество перед противником, который порой знал о себе гораздо меньше, чем следовало бы. Разведывательная сеть монголов раскинулась буквально по всему миру. Шпионы обычно действовали под личиной купцов и торговцев. Особенно же монголы преуспели в том, что сейчас принято называть психологической войной. Рассказы о жестокости, варварстве и истязании непокорных распространялись ими намеренно, и опять же задолго до боевых действий, чтобы подавить у противника всякое желание сопротивляться. И пусть в такой пропаганде было немало правды, монголы весьма охотно использовали услуги тех, кто соглашался с ними сотрудничать, особенно если какие-то их навыки или умения можно было использовать для пользы дела. Монголы не отказывались ни от какого обмана, если он мог позволить им добиться преимущества, сократить свои жертвы или увеличить потери противника. Автор: Дмитрий Чулов http://www.vokrugsveta.ru

Но в то же самое время значительную потерю понесли и противники английского короля, так как в сражении возле замка Бюр-сюр-Брэ ещё в сентябре того же года был тяжело ранен граф Бодуэн VII, который надолго выбыл из строя. Граф умер летом следующего года от последствий тяжёлой раны и последующей болезни, как обычно пишут историки. Однако Ордерик Виталий снижает героичный ореол со смерти отважного графа: "Тогда благоразумный король [Генрих I] Бюр укрепил и там, поскольку большую часть нормандцев под подозрением имел, наёмных бретонцев и англичан с богатым снаряжением поставил. Туда безмерной яростью пылающий Бодуэн не раз приходил и бретонцев в сражение вступать принуждал. Наконец, неким Гуго Боттерелем ранен был и оттуда к Омалю... отступил. Там, как говорили, [Бодуэн] следующей ночью нежное мясо ел, вино с мёдом пил и с женщиной сожительствовал. Затем смертельный недуг невоздержанного раненого поразил, и с сентября до июня жалким образом слабеющего к концу привёл". Новым графом Фландрии стал Шарль (Карл) I Добрый (1084-1127), который сразу же заключил мир с Генрихом I – у него и в своих владениях забот хватало. Но это произойдёт только в середине 1119 года, а с самого начала 1119 года Генрих I зализывал раны и пытался развалить коалицию своих врагов. В первые месяцы 1119 года активных боевых действий в Нормандии не было, но всё же в феврале Генриху I удалось захватить Бретёй и блокировать силы Эсташа де Паси (1090-1136) в его двух замках. Чуть позднее, когда в июне войска Людовика VI вторглись в Нормандию, от случайной раны умер уже упоминавшийся ранее Ангерран де Шомон, и это событие отметили и аббат Сугерий, и Ордерик Виталий. Сугерий отметил, что "названный Ангерран де Шомон, муж храбрейший... жестокой поражённый болезнью, после долгого своего страдания, после долгого и нестерпимого, [но] заслуженного своего тела мучения... жизнь закончил". Ордерик, именуя рыцаря по другому его владению, был более краток: "Ангерран де Три, прекраснейший рыцарь, был ранен в бровь и несколько дней спустя, потеряв рассудок, умер жалким образом". Но король Англии стал больше полагаться на дипломатию и стал налаживать контакты со своим недавним обидчиком графом Фульком V Анжуйским. Эта тактика принесла успех, так что в мае 1119 года между Генрихом I и Фульком V был заключён мир, а в июне состоялась свадьба между единственным сыном и наследником короля Англии Вильгельмом Аделином (1103-1120) и дочерью графа Матильде Анжуйской (1111-1154). Современники дали этому событию различные оценки. Аббат Сугерий, что вполне естественно, решительно осудил действия Фулька V: "Граф же Анжуйский, когда и собственной присягой, и многими клятвами, а также большим количеством заложников с королём Людовиком связан был, скупость верности предпочтя, не посоветовавшись с королём, вероломством обесславленный, дочь свою сыну короля Англии Вильгельму в жены отдал и, скрепив клятвой вражду, столь значительную дружбу с ним [Людовиком], связанный узами, [он] коварно прекратил". "Хроника графов Анжуйских" довольно сухо излагает данные события: "Король же... пожелал с Фульком дружбой соединиться, чего и добился. Принял даже дочь его – красивую и умную девочку по имени Матильда – к Вильгельму, сыну своему, который после него править будет". А вот как излагает заключение мира и союза между Генрихом I и Фульком V хронист Ордерик Виталий: "В месяце мае Вильгельм Аделин, сын короля, из Англии в Нормандию переправился; приездом его обрадованный отец вскоре [то], что в сердце прежде таил, выявил. Мирных посланцев к Фульку, графу Анжуйскому, [он] направил и, надлежащий мирный договор заключив, [его] самого ко двору своему любезно пригласил. В месяце июне Вильгельм Аделин на дочери графа в Лизьё женился, и многим спокойствия желающим этот великолепный брак был угоден". Итак, к лету 1119 года нормандские бароны утихомирились: кого принудили силой, а кто и сам угомонился, увидев потерю главных союзников Людовика VI – Фулька V и графа Фландрии. Однако король Франции был так упоён своими успехами и неудачами Генриха I, что потерял всякую осторожность в борьбе с опасным противником. В июне 1119 года Людовик VI вторгся в Нормандию и занялся несколькими замками: одни он осадил, в других укрепил гарнизоны, в том числе в Лез Андели, но когда он узнал, что Генрих I движется со своей армией ему навстречу, то поспешил вернуться в свой домен и занялся своими внутренними делами. Сражение при Бремюле 20 августа 1119 года В августе Людовик VI Толстый снова вторгся в Нормандию, однако у него не было точной информации о расположении сил Генриха I, а разведкой он почему-то в этот раз пренебрегал – возможно, это было головокружением от предыдущих успехов. Вскоре ему сообщили, что король Англии находится где-то в районе Нуайона, и он загорелся желанием атаковать противника и непокорного вассала (герцог Нормандии был ведь вассалом короля Франции). Собрав рыцарское войско (четыре сотни) в районе Лез Андели, Людовик VI приказал пехоте и вспомогательным войскам следовать за ним, а сам верхами легкомысленно поскакал искать врагов, не подозревая, что они совсем недалеко. Некоторые сеньоры, в том числе и Бушар IV де Монморанси (1077-1131), советовали Людовику VI уклониться от прямого столкновения с противником, но верх взяли сторонники сражения, которые ещё прекрасно помнили о разгроме армии Генриха I у стен Алансона. Генрих I тоже не знал, где находится армия французов, но он был более осторожен в своих действиях, так что когда рано утром 20 августа он с пятью сотнями рыцарей выступил из Нуайона, то предварительно разослал разведчиков в разные стороны. Как пишет аббат Сугерий, Генрих I "мудро беспокоился предвидеть все, какие смог, военные предосторожности". Эти предосторожности позволили ему обнаружить армию французов в то время, когда те ещё не подозревали о близости неприятелей. Сближающиеся армии разослали по сторонам фуражиров для сбора продовольствия, но если фуражиры Генриха I только отобрали у крестьян снопы пшеницы да вытоптали поля, то французы не ограничились этим, а подожгли хранилища у ограбленных крестьян и монахов. По этим дымам Генрих I узнал о приближении армии противника, а высланные на холм Верклив разведчики разглядели штандарты и доспехи выезжавшей из леса армии Людовика VI. Французский король тем временем жаловался своим спутникам, что никак не может обнаружить войско Генриха I, чтобы сразиться с ним в открытом поле, как и подобает настоящим рыцарям. Однако разведкой для обнаружения противника он упорно пренебрегал до тех пор, пока кто-то из местных жителей не указал ему на уже успевших выстроиться у подножия холма Верклив рыцарей Генриха I. Об этом построении Ордерик Виталий сообщает, что "Генрих, король Англии с пятьюстами рыцарями спустился [на равнину Бремюль], боевые доспехи воинственный герой надел и железными клиньями воинов благоразумно построил". Королевское войско к бою готово. В окружении Генриха I тоже были люди, советовавшие ему уклониться от столкновения с французами; такой совет он получил, например, от Гийома де Танкарвиля (1075-1129), главного камергера Англии и Нормандии. Но против осторожного подхода резко выступил граф Гийом де Варенн (?-1138), более известный как Уильям Уоренн, 2-й граф Суррея, или просто как граф Уоренн, к мнению которого сразу присоединился Роджер ФитцРичард де Клер (?-1131), да и сам Генрих I был решительно настроен дать бой врагу. Считается, что у Генриха I было 500 рыцарей, но перед началом сражения четыреста из них спешились, в том числе и сам король. Конные рыцари составляли одну или две баталии, стоявшие рядом друг с другом, и прикрывали своих спешившихся товарищей, провоцируя французов на атаку. Ордерик Виталий утверждает, что этой сотней рыцарей командовал Ричард Линкольнский (1101?-1120): "Ричард, сын короля [Англии], и сотня рыцарей, на конях сидящих, к сражению готовы были. Остальные же вместе с королём пешими в поле упорно бились". Однако Генрих Хантингдонский (1088-1160) утверждает, что у конных рыцарей было два командира, и вторым был Роберт (1090-1147), будущий граф Глостер (с 1122). Оба они были побочными сыновьями короля. Кроме того, Хантингдон вопреки Ордерику утверждает, что и сам король Генрих I сражался, сидя на коне, среди пеших рыцарей. Правда, следует помнить, что он описывал эти события только уже в 1139 году. Спешившиеся рыцари были выстроены в две сплочённые баталии, и первой из них командовал наследник престола Уильям Аделин, а второй – сам король. Французская конница, 400 рыцарей, выстроилась в две баталии: первой, состоявшей из 80 рыцарей, командовали опытный воин барон Гийом II Креспен де Бек (1070-1124?) и Гийом Клитон. Правда, аббат Сугерий среди командиров называет Бушара IV де Монморанси. Вторую баталию возглавлял сам Людовик VI. Его сопровождали Осмон (Otmond) I де Шомон (1060-1119), сенешаль Франции Гийом де Гарланд (1075-1120), сеньор де Бонди (Bondy), граф Матьё I де Бомон (1070-1155) и ряд других аристократов. Чтобы понять, как происходило это почти спонтанно случившееся сражение, [во всяком случае, его в этом месте и в это время никто не планировал], нам придётся проанализировать источники и приложить к анализу здравый смысл.

Фридрих Христиан Вебер (?-1739) был посланником Ганновера при дворе Петра I в 1714-1719 годах. Пасха в Петербурге Очень много удивительного нашёл ганноверский посланник в России, но больше всего его поражали русские праздники: "Праздник Пасхи празднуется здесь с особенным великолепием, и голод от строгого продолжительного перед тем поста вознаграждается в эти дни с избытком. Разгул и безумие русских в эти дни неописуемы, и кто не был дюжину раз пьян, тот, по их мнению, вовсе не благочестиво провел праздник. Духовные певчие также безумствуют в это время, и мне чрезвычайно дико показалось, когда я увидел, что они затеяли между собою драку, причём повздорившие в кабаке противники с таким усердием колотили друг друга большими коромыслами, что некоторых из них замертво потащили домой". Очень удивили Вебера и крашеные яйца на Пасху: "Замечательнейшая церемония в этот праздник состоит в обмене крашеными яйцами, которыми русские обоего пола при встрече дарят друг друга с приветственным поцелуем, причем одна сторона произносит:"Христос воскрес!" - а другая отвечает: "Воистину воскрес!" После чего, обменявшись яйцами, каждый продолжает идти своею дорогою. Поэтому все, и даже иностранцы, получив яйцо, например от домашней служанки, целый день могут обмениваться со всеми яйцами. Священники русские объясняют этот обычай следующим образом: так как из яйца вылупляется цыпленок, то яйцо служит прообразом воскресения Христова". Богатства российских недр Пётр I выписал из Польши горного инженера по фамилии Блюхер и направил того в Тобольск, чтобы тот посмотрел, нет ли в Сибири мест, в которых можно было бы устроить медные и серебряные рудники. По возвращении Блюхер представил императору доклад, в котором указал места, в которых можно было бы открыть требуемые рудники. Блюхер также отметил, что хотя местные чиновники в некоторых местах и ведут добычу руд, но их методы настолько несовершенны, "что добыча не оплачивает труда". Блюхер доложил, что для начала разработок надо выделить большое количество рабочих и значительную сумму денег. Однако, как пишет Вебер, "господа сенаторы, не вполне понимавшие пользу самого дела и желавшие, чтобы все издержки на оное возмещены были в один год, воспротивились предложенному Блюхером предприятию". Впрочем, царь пообещал лично заняться этим вопросом после заключения мира со шведами. О китайских посланниках Когда князь Гагарин был правителем Сибири, к нему прибыло посольство из Китая. [Китайский император обычно отправлял посольства только к царскому правителю Сибири.] Князь Гагарин содержал это посольство на свои средства, предоставляя китайцам также великолепные экипажи и прислугу. По дороге в Тобольск китайские послы постоянно курили трубки и отдали их только по прибытии, когда выходили из экипажа. Во время обеда китайцы потребовали свои трубки, но князь Гагарин им вежливо отказал, объяснив, что в России не принято курить за столом. Только после обеда Гагарин приказал подать трубку главному, по его мнению, послу, но тот "не принял один трубки, объяснив, что всех китайских послов семеро, которые тут же и обедали вместе, и каждый из них равен другому, почему и угощение для всех должно быть одинаковое". Матвей Петрович Гагарин (1659-1721) – первый губернатор Сибири (1711-1719). Многия языки Ганноверский посланник Вебер был поражён, когда узнал, на каком количестве языков ведётся дипломатическая переписка российского правительства. Он пишет: "Нет в целом свете [дипломатической] канцелярии, в которой бы велись дела на стольких языках, как в Русской. В ней 16 переводчиков и секретарей, ведущих переписку на Русском, Польском, Латинском, Немецком, Английском, Голландском, Датском, Французском, Итальянском, Испанском, Греческом, Турецком, Китайском, Татарском, Калмыцком и Монгольском языках". Вот так обстояло дело в отсталой России. Поселенцы из Эстляндии Когда Пётр I захватил Нарву и Дерпт, все жители этих городов были выселены во внутренние области России, в Вологду, Казань или Астрахань. Кому повезло, поселились в Москве, а неудачников занесло даже в Сибирь. Таких семейств набралось около 1600. Летом 1714 года всем этим семействам было объявлено высочайшее повеление о разрешении вернуться в родные места. Около двухсот самых зажиточных семейств сразу же вернулись в Нарву и зажили там неплохо. Примерно столько же семейств добрались до Москвы, после чего отправили царю, в котором говорилось, что они истратили на проезд всё своё имущество и дальше ехать не могут. Пётр I велел выделить им 200 повозок с лошадьми для возвращения на родину, но эти семьи бедствуют в своих краях. Остальные поселенцы добровольно решили остаться в тех краях, куда их выслало российское правительство, потому что не захотели бросать свои новые дома и земли. Карета для Калмыцкого хана В конце 1714 года приехал в Петербург калмыцкий посол с довольно странным поручением. Несколько лет тому назад, князь Меншиков подарил Калмыцкому хану Аюше прекрасную карету, выписанную им из Англии. Теперь хан обращался через этого посла с презабавною просьбой, состоявшей в том, что так как одно колесо у этой кареты изломалось, то не может ли князь прислать ему новое. Вебер так прокомментировал это событие: "Придворный лагерь этого хана состоит обыкновенно из голых юрт и палаток, которые он переносит из одного места в другое. По рассказам приехавшего посланца, хан его дает в сказанной карете аудиенцию посланникам соседних государств и пирует в ней в торжественные дни. Дышло у кареты он нашел ненужным и велел отрубить его". Светлейший князь Александр Данилович Меншиков (1673-1729). Аюша (Аюка, 1642-1724) – первый калмыцкий хан с 1690 года. Граф Пипер В конце января 1715 года в Петербург из Москвы был перевезён граф Пипер, попавший в русский плен после Полтавского сражения. В столице его не стали задерживать, а перевели в Шлиссельбургскую крепость, где он и умер в мае следующего года. В чём же была причина такого жестокого обращения с графом Пипером? Дело было в том, что в 1712 году русские обнаружили возле Гельсингфорса пять иностранных кораблей, приняли их за шведские и сожгли. Голландцы потребовали возместить причинённый им ущерб, русские власти всполошились, и тут вспомнили о графе Пипере. Графу объявили, что он должен передать российским властям 50 тысяч рублей серебром, а в противном случае его отправят в Восточную Сибирь. Граф выдал вексель на требуемую сумму, его жена, жившая в Швеции, согласилась получить эти деньги и уплатить их русским, но тут вмешались шведские власти, которые заблокировали эту операцию под угрозой строжайшего наказания для исполнителей. В результате для графа Пипера был установлен ещё более строгий режим содержания в тюрьме, а потом его и вовсе перевели в Шлиссельбург. Карл Пипер (1647-1716). Упрямый почтальон В 1716 году Пётр I установил регулярное почтовое верховое сообщение между Петербургом и Москвой, и с 1718 года приказал устроить его по немецкому образцу. Почтальоны, обычно из крестьян, ездили верхом на казённых лошадях и должны были в населённых пунктах дудеть в почтовый рожок, и они дудели, кто как умеет, а специально этому их никто не учил. Одеты были такие почтальоны в серые кафтаны, на спине которых был пришит красный суконный почтовый рожок. Простым русским крестьянам очень не нравилось постоянно дудеть в рожок и отправляться в путь в точно назначенное время. Вебер в этой связи записал: "...я помню ещё одного такого новичка почтальона в Петербурге, который, со злости на такое нововведение, выпил столько водки, что тут же на месте и умер: таким образом, ему лучше было умереть, чем дуть в рожок, и этим он явил образец упрямства своей нации".