Yorik

Неуязвимая Фаина Раневская Великую актрису не смог переиграть даже КГБ В окопы невидимых фронтов тайной войны, которую вел КГБ против западных спецслужб и против так называемых «диссидентствующих элементов», было рекрутировано бессчетное количество агентов. Все они – представители уникальной российской прослойки, интеллигенции. Золотой фонд нации. Их не встретить на пашне и у доменных печей. Они – в дипломатических миссиях и в божьих храмах, в конструкторских бюро и во всемирно прославленных театрах. Не все знаменитости из числа творческой интеллигенции Советского Союза, которым делались предложения вступить в тайный Орден осведомителей, находили в себе силы отказать вербовщикам. Но всенародная любимица Фаина Раневская преуспела и в этом... ПЛАН БЫЛ ПРЕДЕЛЬНО ПРОСТ Существовало расхожее мнение, что народная артистка СССР Фаина Георгиевна Раневская, будучи весьма рисковой женщиной, однажды не побоялась даже отклонить предложение, сделанное ей генерал-лейтенантом Грибановым, начальником контрразведки Советского Союза. Предложение сотрудничать с органами госбезопасности. Начнем с того, что не Грибанов делал ей это предложение. Олег Михайлович при всем своем маленьком росте обладал недюжинной гипнотической силой и всепокоряющим даром убеждения – неспроста подчиненные называли его «маленьким Бонапартом». Кроме того, Грибанов в интеллигентских тусовках слыл «укротителем» Будапештского восстания 1956 года, поэтому одно упоминание его фамилии априори подавляло волю собеседника. Так что, сделай он лично предложение Фаине Георгиевне вступить в тайный Орден секретных осведомителей, вряд ли бы она нашла в себе силы отказать ему, а так... Не только отказала, но и выгоду от игры с сотрудником органов гэбэ поимела! В силу своей занятости и других обстоятельств Грибанов на встречу с Раневской послал молодого опера по фамилии Коршунов. Предполагалось, что это будет моментальная вербовка в лоб. Предполагал, как выяснилось, Грибанов, а располагала Раневская! Потому что проявила она себя не только гениальной сценической артисткой, но и величайшей актрисой по жизни, обведя Коршунова вокруг пальца, как мальчишку. В общем, бестия, а не женщина! МЕЧТА ЕЕ ДЕТСТВА Коршунов начал вербовочную беседу, как тогда было принято, издалека. И о классовой борьбе на международной арене, и о происках иноразведок на территории СССР поведал собеседнице. Невзначай напомнил также о долге каждого советского гражданина: независимо от профессиональной принадлежности оказывать посильную помощь органам государственной безопасности в их ратном труде по защите завоеваний социализма. Словом, подал Коршунов себя в наихудшем свете – выступил в роли лектора сельского клуба, а не вербовщика. И великая актриса его сразу раскусила, догадалась, к чему клонит ее визави, но виду не подала. Стукачество в артистической среде всегда, даже при царях, было распространенным явлением. Весь бомонд, не таясь, обсуждал его. Оно было притчей во языцех. Так что это Коршунов считал, что он ведет игру с закрытыми картами, имея старшие козыри на руках... Для нее все его потуги были секретом Полишинеля. Вслушиваясь в страстный монолог Коршунова, Раневская прикидывала, как ей элегантней уйти от предложения, которое, конечно же, должно последовать в заключение пламенной речи гэбэшного трибуна. Сначала она провела кинжальную разведку боем. Спросила: «Молодой человек, а где вы были раньше, когда я еще не успела разменять седьмой десяток?» «Что вы, Фаина Георгиевна! – замахал руками Коршунов, которому показалось, что пароход уходит от причала прямо на его глазах. – Вам больше тридцати никто не дает, поверьте... Вы – просто девочка по сравнению с другими артистками вашего театра!» Коршунов, предвкушая оглушительный триумф после исполненной увертюры, даже не заметил, что допустил роковую оплошность, назвав Раневскую девочкой. Назвать девочкой знаменитую актрису, которая ему по возрасту годилась в матери, это верх бестактности! А Фаина – ничего. Девочка я для вас, ну что ж, значит, девочка. Так тому и быть! Женщине, в конце концов, столько лет, на сколько она выглядит... Закуривает она очередную «беломорину», хитро прищуривается и при этом так спокойно говорит: «Мне с вами, молодой человек, все понятно... Как, впрочем, и со мной тоже... Без лишних слов, заявляю: я давно ждала этого момента, когда органы оценят меня по достоинству и предложат сотрудничать! Я лично давно к этому готова. Н-да... Разоблачать происки ненавистных мне империалистических выползней... Можно сказать, что это – мечта моего детства. Но... есть одно маленькое «но»! Во-первых, я живу в коммунальной квартире, а во-вторых, что важнее, я громко разговариваю во сне. Вот и давайте, коллега, а по-другому я вас молодой человек и не мыслю, с тех пор как мы встретились. Да, вы – мой коллега! Так вот, давайте вместе, по-чекистски поразмыслим. Представьте, вы даете мне секретное задание, и я, будучи человеком обязательным и ответственным, денно и нощно обдумываю, как лучше его выполнить, а мыслительные процессы, как вы, конечно, знаете из психологии, в голове интеллектуалов происходят беспрерывно – и днем и ночью... И вдруг! И вдруг ночью, во сне, я начинаю сама с собой обсуждать способы выполнения вашего задания. Называть фамилии, имена, клички объектов, явки, пароли, время встреч и прочее... А вокруг меня соседи, которые неотступно за мной следят вот уже который год кряду. Они же у меня под дверью круглосуточно, как сторожевые псы, лежат, чтобы услышать, о чем и с кем это Раневская там по телефону говорит! И что? Я говорю вам о своих недостатках заранее и честно... Если я ошибаюсь – поправьте меня, уберегите меня от совершения в будущем роковой ошибки! Я бы даже сказала – от непредумышленного предательства... Но что делать, если мои родители передали мне такой порок – громко разговаривать во сне? Я уже обращалась к врачам, к светилам медицины – все пустое, ничего поделать не могут. Никакие снотворные и транквилизаторы не помогают. Может быть, у вас, товарищ Коршман, извините, товарищ Коршунов... имеются какие-то спецпрепараты, чтобы не выбалтывать секреты... во сне?» Страстный монолог Раневской потряс Коршунова. С явки он ушел подавленный и напрочь разбитый железными аргументами кандидатки на вербовку. ТО СПЛИН, ТО НАСМОРК Доложив Грибанову о состоявшейся вербовочной беседе, Коршунов в заключение доклада сказал: «Баба согласна работать на нас, я это нутром чувствую, Олег Михайлович! Но... Есть объективные сложности, выражающиеся в особенностях ее ночной физиологии. – Что еще за особенности? – спросил Грибанов. – Мочится в постель, что ли? – Нет-нет! Громко разговаривает во сне... Да и потом, Олег Михайлович, как-то несолидно получается... Негоже все-таки, нашей прославленной народной артистке занимать комнату в коммунальной квартире... Полагаю, что ради того, чтобы привлечь Раневскую к секретному сотрудничеству и эффективно ее использовать в наших интересах, надо бы ей выделить отдельную квартиру... У меня – все!» «Что ж, подумаем...» – ответил неопределенно Грибанов, но через месяц Раневская праздновала новоселье в высотке на Котельнической набережной. И тогда Коршунов вновь пошел на приступ, стал названивать в Театр Моссовета, где лицедействовала Раневская, чтобы, значит, встретиться с нею и формально узаконить состоявшуюся вербовку отбором подписки о добровольном сотрудничестве, неразглашении и т.д. Ну, в общем, соблюсти все формальности. Однако каждый раз выяснялось, что Фаина Георгиевна пока не может с ним встретиться либо по причине своей занятости, либо состояния здоровья – то она готовится к премьере, то у нее сплин, то насморк. Когда же, наконец, в телефонной трубке он услышал ее воркующий голос, очень доверительно сообщивший ему, как коллеге и товарищу по борьбе, что у нее начались какие-то «критические дни», и поэтому она просит вновь перенести свидание, он рассвирепел и в сердцах бросил ей, что послезавтра приедет к ней домой, в новую отдельную квартиру для окончательного расчета. Не знал молодой лейтенант с начальным школьным образованием, с кем столкнула его судьба и какой прожженной бестией оказалась обхаживаемая им «кандидат на вербовку». ИЗДЕРЖКИ ВОСПИТАНИЯ На следующий после разговора Коршунова с Раневской день, рано утром, в приемной КГБ при Совете Министров СССР появился какой-то мужчина с испитой рожей и неопределенного возраста – от 15 до 85 – и попросил принять от него заявление. Настаивал, чтобы оно было обязательно зарегистрировано, потому как дело чрезвычайной государственной важности... Коллективное заявление жильцов высотки на Котельнической набережной, где уже месяц проживала Раневская, через час лежало на столе у Грибанова, ибо ему и было адресовано. В своем обращении квартиросъемщики (всего десять подписей), проживавшие над квартирой Раневской, просили органы госбезопасности разобраться с некой артисткой (фамилия Раневской в заявлении не указывалась), которая ночи напролет вопит о происках империалистических разведок. Рассуждает, как разделается с ненавистными супостатами и какую кузькину мать она им покажет, едва только ее примут в органы госбезопасности внештатным сотрудником. Через час Коршунов стоял по стойке «смирно» в генеральском кабинете. Грибанов отдал ему заявление со словами: «На Фаине поставь крест, ищи кого-нибудь другого... Молчащего во сне. Все! Свободен!» По прошествии некоторого времени Коршунову от агентуры, окружавшей Раневскую в театре им. Моссовета стали известны подробности создания пресловутого «коллективного заявления». Артистка за две бутылки водки соблазнила на эту акцию сантехника из ЖЭК, того самого заявителя с испитым лицом. Но что называется «поезд ушел», и квартира осталась за Раневской! Впоследствии Фаина Георгиевна, приглашая коллег (среди них было немало агентов КГБ, которые по ней и работали, что для нее секретом не являлось) на чашку чая в свою новую квартиру на Котельнической набережной, неизменно повторяла: «Девочки, вы должны меня понять. Я отказала органам лишь по одной причине. Дать много органам я не могу, а мало мне не позволяет совесть – проклятое воспитание!» Автор: Игорь Григорьевич Атаманенко - писатель, историк КГБ

За год до Переяславской Рады Хмельницкий подавлял восстание казаков против Польши. Триста шестьдесят лет назад отношения Украины и России были такими же запутанными, как и сегодня. С одной стороны, несомненная взаимная симпатия. С другой — недоверие друг к другу и трагическая неспособность найти общий язык. Если бы мы имели машину времени и перенеслись на ней в ноябрь 1652 года, то реальность, открывшаяся нашему взору, абсолютно ничего не говорила бы о том, что меньше чем через четырнадцать месяцев состоится Переяславская Рада и Богдан Хмельницкий со всем войском Запорожским присягнет государю Всея Руси. Ведь именно в это время Украина пылала восстаниями против великого гетмана Богдана за то, что он «продался» полякам, а сам гетман расстреливал казацких полковников, несогласных с его «проевропейским» курсом. Господи, да как же это может быть? А ведь было! Просто в канонический миф о Богдане этот эпизод не попал, оставшись скучными страницами в специальных монографиях и сборниках документов. Ведь вместо живых лиц нам чаще всего подсовывают, говоря современным языком, «имиджи». И получается ситуация такая же смешная, как в рассказе Владимира Винниченко «Уміркований та щирий», где два украинских пана-украинофила проезжают мимо памятника Богдану Хмельницкому в Киеве во времена Николая II и спрашивают у извозчика: «Хто це на коні?». — Это? — показує звощик пужалном на Богдана. — Еге ж. — А ато какой-то хахлацкий генерал. — Чого ж хахлацький? — Вели б наш, так он прямо сидел бы, а этот, ишь, как набок свалился. Пустяшной генерал»... Если бы Переяславская Рада не состоялась, Хмельницкий так и остался бы в истории «пустяшным генералом», несмотря на все свои подвиги — одним из бесчисленных бунтовщиков, каких в избытке порождала тогдашняя Украина. Положение его в это время было весьма запутанным — и польский король, и турецкий султан, и крымский хан одновременно считали Богдана своим подданным и спорили за его голову. Только московский царь пока еще оставался в стороне. Алексей Михайлович. Долго присматривался к Богдану Хмельницкому Отправной точкой непредсказуемого состояния, в котором оказался Хмельницкий к той хмурой осени, явилась проигранная в 1651 году битва при Берестечко. Польша и казаки заключили вынужденный неискренний мир. В Москве в Посольском приказе об этом узнали со слов боярского сына Ивана Юдинкова: «В среду, сентября в 17 день, у поляков с черкасы о миру договор учинился, а на завтрее, в четверг, на обе стороны и крест целовали. С королевские стороны целовали крест Потоцкой, и Калиновской, и Радивил, и воевода смоленской Глебович, и Адам Кисель, а с черкаскую сторону целовал крест гетман да полковники. А в пятницу де и разошлись: поляки пошли в Польшу, а литва в Литву, а татаровя пошли в Крым в субботу, а черкасы пошли всем обозом в свои городы в воскресенье, сентября в 21 день. И того ж дни его, Ивана, гетман от себя отпустил… А гетман де Богдан Хмельнитцкой приказывал с ним, Иваном, словесно, а велел сказать ему в Путивле боярину и воеводам князю Семену Васильевичю Прозоровскому с товарыщи: хотя де они ныне с поляки и помирилися, только де они поляком не верят. А будет де государь пожалует, велит их принять под свою государеву высокую руку в подданство, и они де ему, государю, тотчас крест поцелуют и служить ему, государю, ради». Проиграв Польше при Берестечко, Богдан Хмельницкий вынужден был согласиться с уменьшением казацкого реестра вдвое — с сорока тысяч до двадцати. Двадцать тысяч казаков оказались у него в оппозиции, так как автоматически лишились права получать зарплату за свою воинскую службу польскому королю. Казаки плохо понимали, что король, против которого они воевали уже три года, не горел особым желанием платить им еще и жалование. Они плохо разбирались в тонкостях этой политической экономики и втайне считали, что заслуживают финансирования из Варшавы за «хорошее поведение». Мол, мы не будем больше бунтовать, но за это вы должны нам платить. Но так как передаточным звеном между Варшавой и казачьими кошельками был гетман, то все недовольство низов обратилось теперь именно на него. При этом низы, как всегда, оставались крайне несамокритичными. Ведь это именно они бросились наутек при Берестечко через болото и проиграли битву. Казачья армия очень напоминала футбольную команду, продувшую финальный матч, но возмущавшуюся, что половину игроков выгнали из основного состава за плохую игру. «Игроки» отказывались покидать «спортбазу» и требовали, чтобы их снова выпустили на поле за то же вознаграждение, что и раньше. Другая картина просто не укладывалась в их мозгу. Путивльские воеводы Прозоровский и Чемоданов доносили московскому царю 2 декабря 1651 года о нарастании оппозиционных настроений среди казаков против Хмельницкого: «Приехал в Путивль Ивашко Мосолитинов, а в расспросе нам, холопем твоим, сказал: был де он в Киеве и слышел от черкас ото многих людей, что полковники де и черкасы на гетмана на Богдана Хмельницкого негодуют. А говорят, что он гетман, помирился с поляками не делом, не по их совету». Тогда же возникла впервые идея собрать раду в Переяславе. По словам воевод из того же письма: «И хотят де полковники, и сотники, и черкасы всех полков съезжатца на совет в Переяславль, и о том меж себя думать, и миру с поляке не хотят, и из украинных городов за Днепр в королевские городы не идут». Особенное раздражение казаков вызывало то, что, по условиям Белоцерковского договора, сокращался не только реестр, но и территория, подконтрольная Запорожскому войску. Она ограничивалась Черкасским и Каневским староствами. По сути, это было крохотное пятнышко на карте нынешней Украины. И уж совершенно забывают, что Белоцерковский договор требовал полного очищения казаками Левобережья — все они должны были переселиться на правую сторону Днепра. Польша планировала отгородить запорожцев санитарным кордоном от России. Историк Владимир Голобуцкий писал в забытой ныне книге «Дипломатическая история освободительной войны украинского народа 1648 — 1654 гг.», вышедшей полвека назад: «Казаки Черниговского полка во главе с Пободайло, которые должны были согласно договору переселяться на Киевщину, решительно отказались от этого. Более того, они стали готовиться к вооруженной борьбе с польским войском, направленным на Черниговщину. 28 января1652 г. Б. Хмельницкий обратился к Пободайло с предписанием, в котором выговаривал ему за непослушание, требовал воздержаться от каких-либо столкновений с поляками и предлагал немедленно выселиться со всеми казаками в Киевское воеводство… Все, кто осмелится нарушить его приказ, заключал гетман, будут жестоко наказаны: «А если бы якие бунтовщики всщиняли бунти, нехай о Тим ведают, же без похиби горлом карани будут». Так как книга Голобуцкого вышла в 1962 году крошечным тиражом 3700 экземпляров и с тех пор не переиздавалась, позволю себе еще одну цитату из нее: «Имели место даже попытки избрать на место Хмельницкого другого гетмана, который должен был немедленно возобновить войну с поляками. 26 февраля1652 г. севский воевода Т. Щербатов уведомил царя, что те казаки, которые после составления реестра «выписаны и быть было им в подданстве у поляков по-прежнему», восстали, и что «у тех… выпищиков-козаков из Миргородка полковник Матвей Гладкой назвался быть вместо Хмельницкого гетманом»… 20 февраля1652 г. игумен Дисненского монастыря Арон показал в Посольском приказе, что повстанцы выбрали себе гетманом некоего Дидюлю и грозили овладеть Чигирином ЗА ТО, ЧТО ХМЕЛЬНИЦКИЙ БЕЗ СОГЛАСИЯ НАРОДА ЗАКЛЮЧИЛ МИР С ПОЛЬШЕЙ. Проявления недовольства со стороны народных масс жестоко подавлялись гетманскими властями. В апреле1652 г., ссылаясь на показания торговых людей Б. Гуреева и др., путивльские воеводы донесли, что «Богдан Хмельницкой, сыскав виноватых, которые указу ево не слушают и чинят с поляки задор, велел казнить смертью». Среди расстрелянных были миргородский полковник М. Гладкий, Прилуцкий Семен и четверо сотников. Сторонники казненных не сложили, однако, оружия». У восставших против Хмельницкого появился новый предводитель — некий Вдовиченко, тоже объявивший себя гетманом. К нему пристал полтавский полковник Пушкарь. Иными словами, к этому моменту контроль над Запорожским войском стал ускользать из рук Хмельницкого. Чтобы вернуть его, гетман должен был идти на крайние меры и казнить своих возможных соперников. На Украине начиналось то, что впоследствии назовут Руиной. Вождей развелось явно больше, чем ресурсов, способных удовлетворить их амбиции. Как доносили путивльские воеводы царю: «Учинилась от черкас опять смутное время, почели де черкасы збиратца на ляхов, а идут в збор к новому гетману ко Вдовиченку, а хотят де ити к Каменцу Подольскому». Иными словами, одни не хотели покидать Черниговщину и переселяться на Правобережье, другие вообще собрались в поход на Каменец. А сам Хмельницкий еще в январе 1652 года просил у короля Яна Казимира и Сейма разрешения отправить выписанных из реестра казаков в поход на Черное море — против татар и турок, чтобы, по словам русских послов в Польше, «их тем унять от бунтования, для тово, что тех Козаков за рейстром многие тысячи, а за пашнею попрежнему ходить не хотят, а унять их без большие крови будет не можно». Из всего этого видно, что Хмельницкий одновременно проводил несколько вариантов политики в расчете на то, что хоть один из них получится. Он гасил антипольские выступления своих полковников, пытался сплавить самую горячую часть «электората» в поход на Крым и… показывал царю, что готов принять его подданство. Однако невозможно бесконечно сидеть на двух стульях. К лету Хмельницкий начал обрубать лишние концы своей политики. Тем более, что сами поляки помогли ему это сделать своей несговорчивостью. К удивлению всех, Сейм отказался ратифицировать даже Белоцерковский договор. Польская элита находилась в глубоком внутреннем кризисе. Там боролись две партии: партия войны, которую возглавлял король Ян Казимир, и партия мира во главе с подканцлером Радзеевским, представлявшим интересы географически далеких от Украины великопольских воеводств. Политические споры перешли в стадию вооруженных схваток. Польские депутаты схватились на саблях друг с другом прямо на заседании Сейма в присутствии русских и казацких послов. Всем стало ясно, что с Польшей невозможно договориться — она невменяема. Теперь антипольские выступления казаков не было смысла гасить. И гетман их снова возглавил. В конце мая 1652 года Хмельницкий вместе с татарами разгромил польскую армию во главе с Калиновским под горой Батог на Брацлавщине. Обычно это сражение называют украинской победой. Но в реальности татар было в два раза больше, чем казаков. С гетманом пришли только четыре полка — 10—12 тысяч пехотинцев. Орда захватила и большую часть пленных. Гетман выкупил их у союзников за 50 тысяч талеров, после чего казаки отрубили им головы. Этот случай доказывает, какого накала достигло украинско-польское противостояние. Ни те, ни другие не хотели брать пленных. Годом ранее — поляки при Берестечко. Теперь — запорожцы под Батогом. Богдан словно сжигал мосты в Польшу. Он посылал Москве сигнал, что у него нет выбора, кроме присяги царю Алексею Михайловичу. Хмельницкий с Тугай-беем подо Львовом. Дружба с татарами, по словам казаков, «учинилась поневоле» За неделю до битвы под Батогом, 17 мая 1652 года, Хмельницкий писал путивльскому воеводе Хилкову, чтобы он похлопотал за казаков перед царем, «жебы его царское величество нас от милостивое ласки своей не откидал и руку помощи нам давал противко неприятелем нашим, а мы служит готовисмо его царскому величеству прямо и вирне». Еще в марте того же года посол Хмельницкого к царю полковник Искра заявил, что Войску Запорожскому, «оприч царского величества милости детца негде». А по поводу дружбы с крымским ханом добавил, что она «учинилась поневоле: как де наступили на них поляки, и в то время нихто им, черкасом, помочи не учинил, и они де призвали к себе в помоч крымского хана с ордою». Все документы, предшествующие Переяславской Раде, показывают, что инициаторами так называемого «воссоединения Украины с Россией» выступали именно запорожцы во главе с Хмельницким. Царское правительство долго и с недоверием присматривалось к этим «черкасам», как называли в Москве украинцев. Тут помнили, что в пору Смутного времени «черкасы» ходили вместе с поляками брать Кремль. Буйная «многовекторность» казачьей политики внушала московитам подозрение. Если они так «служат» королю и хану, то как будут служить царю? Требовалось нечто, что переломило бы скепсис Алексея Михайловича и боярской Думы в отношении этой казачьей вольницы. Поединок в степи. Вчера — побратимы, сегодня — враги Царь выжидал момента, когда у гетмана после всех его многоходовок останется только одна дорога — в Переяславль. Чем-то это мне очень напоминает нынешнюю эпоху. Автор: Олесь Бузина

21 ноября 1368 г. великий князь литовский Ольгерд (годы правления 1345 — 1377) разбил на реке Тросне московскую рать. Так началась литовско-московская война 1368—1372 годов, также известная как «Литовщина». Фактически это был конфликт двух русских держав (оба государства имели примерно по 80% русского населения, т.к. большая часть территории Великого княжества Литовского состояла из бывших земель Древнерусского государства), шла борьба двух центров за лидерство на Русской земле. Надо отметить, что Великое княжество Литовское было под большим давлением Запада, как военным, так религиозно-культурным, которое постоянно усиливалось, и в итоге привело к поглощению государства Польшей. Языческое и православное начала в Великом княжестве Литовском потерпели поражение, литовская знать выбрала «европейский путь». Предыстория войны Ольгерд, сын Гедимина, со своим братом Кейстутом заключил соглашение, согласно которому Кейстут правил Литвой и Жемайтией, сосредоточив своё внимание на западном направлении, сдерживая натиск крестоносцев. Ольгерд же сосредоточил усилия на восточном направлении, собирая под своей властью русские земли. В целом такая система, когда в государстве было два высших должностных лица (диархия), себя оправдала и принесла успех. Ольгерд большое внимание уделял усилению влияния Литвы в Пскове, Великом Новгороде и Смоленске. В Новгороде образовалась сильная пролитовская партия. Великие князья Смоленские Иван Александрович и Святослав Иванович стали практически подручными князьями Ольгерда. Так, Святослав был обязан сопровождать Ольгерда в походах и давать смоленскую рать для борьбы с крестоносцами и Москвой. Попытки уклониться от этой обязанности карались вторжениями литовских войск. Около 1355 года войско Ольгерда «повоевало» Брянск, после чего ему подчинились и многие другие из уделов, на которые распалось бывшие Новгород-Северские и Черниговские земли. Все чернигово-северские земли великий князь разделил на три удела: сыну своему Дмитрию он передал Чернигов и Трубчевск, другому своему сыну Дмитрию-Корибуту — Брянск и Новгород-Северск, племяннику Патрикею Наримунтовичу — Стародуб. В 1362 году князь Ольгерд в сражении на берегах реки Синие Воды (левого притока Южного Буга) разбил войска трёх татарских князей. В результате значительная часть современной территории Украины (в том числе малонаселённые Подолье и Северное Причерноморье) вместе с Киевом, которые уже входили в сферу влияния Литвы после битвы на реке Ирпень 1324 года, оказались под полным контролем Великого княжества Литовского. Великое княжество Литовское, присоединив к своим владениям Юго-Западную и Западную Русь, стало крупнейшей державой Европы того времени. В Киеве Ольгерд посадил своего сына Владимира. Ольгерд устанавливая контроль за землями бывшего Древнерусского государства столкнулся на Волыни с интересами польского короля Казимира III. Только в 1377, уже при Людовике, преемнике Казимира, при посредничестве Кейстута между Ольгердом и Людовиком был заключено соглашение, согласно которому Берестейский, Владимирский и Луцкий уделы были признаны за Великим княжеством Литовским, а Холмская и Белзская земли отошли к Польскому королевству. Таким образом, практически одновременно шло возвышение двух политических центров, которые претендовали на лидерство в Русской земле. В восточной части русской земли произошло резкое усиление Москвы. Иван Калита получил ярлык на великое княжение владимирское, разгромил Тверь, стал собирать «ордынский выход», получив значительные финансовые средства под свой контроль. Москва превратилась в церковную столицу Руси. Старший сын Ивана Даниловича Симеон (Семён) Гордый продолжал политику укрепления позиций Москвы. После войны, Великий Новгород призвал власть великого князя Московского и Владимирского - Симеон Гордый был титульным новгородским князем с 1346 по 1353 год, и выплатил дань. После того, как Псков отложился от Новгорода Великого, Псковская земля признала великого московского князя своим главой и согласилась избирать на псковское княжение лиц, угодных Москве. Ольгерд, обеспокоенный успехами Симеона, отправил брата Кориата в Золотую Орду к хану Джанибеку с просьбой лишить московского князя ярлыка на великое княжение и направить войско против Москвы. Однако хан выдал Кориата Москве, что заставило великого князя литовского просить мира у Симеона. Непосредственной же предпосылкой к литовско-московской войне 1368—1372 гг. стал конфликт из-за Великого княжества Тверского. В 1350 году князь Ольгерд, после смерти первой жены - витебской княжны Марии, женился во второй раз на дочери тверского князя Александра Михайловича княжне Ульяне «Холмской». Таким образом, великий князь литовский получил возможность вмешиваться в тверские дела. В Тверском княжестве столкнулись интересы князя микулинского Михаила Александровича и князя кашинского Василия Михайловича. Сторону первого поддержал великий князь литовский Ольгерд, второго — московский князь Дмитрий. Михаил Александрович, не имея сил противостоять Москве, уехал к Ольгерду просить помощи. Кашинский князь Василий и князь дорогобужский Еремей Константинович при поддержке московской рати осадили Тверь, но взять не смогли. Затем Михаил при поддержке войск Ольгерда занял Тверь и разорил дорогобужское княжество. В 1368 году Михаила Александровича пригласили в Москву для разрешения спора, но там взяли его под стражу. Однако приезд ханского посольства вынудил Дмитрия Ивановича и митрополита Алексия освободить Михаила Тверского. Михаила заставили отказаться от Городка и части удела Семена Константиновича (брата дорогобужского князя Еремея), где Москва посадила своего наместника. Обиженный тверской князь снова уехал к Ольгерду и пожаловался родственнику на «обиды многие, обиды великие». Осенью 1368 года, Ольгерд используя этот повод, двинулся с большой армией на Москву. Война Поход 1368 года. Ольгерд, применил свою обычную тактику, стараясь скрыть от противника, куда он замышляет идти и зачем собирает большую армию. Он начал наступление не с традиционного направления – не с запада, с района Ржева, где он мог опираться на союзное Тверское княжество, а с юго-запада. Дмитрий Иванович разослал по городам грамоты, созывая войска, но ратники не успели к месту сбора, до начала вражеского вторжения. Дмитрий смог выслать навстречу противнику только сторожевой полк, состоящий из москвичей, коломенцев и дмитровцев, под началом воевод Дмитрия Минина и Акинфа Шубы. В это время Ольгерд дошёл до рубежей Великого княжества Московского. Стародубский князь Семён Крапива попытался остановить противника, но его дружина потерпела поражение, а сам князь пал в бою. Затем войска Ольгерда взяли Оболенск, погиб удельный князь оболенский Константин Юрьевич. 21 ноября войско Ольгерда на реке Тросна разгромило московский сторожевой полк, воеводы Минин, Шуба и бывшие с ними бояре пали в бою. Литовское войско быстро приблизилось к Москве. Дмитрий Иванович приказал сжечь посады, а сам с двоюродным братом Владимиром Андреевичем, митрополитом и людьми заперся в кремле. Три дня войско Ольгерда простояло у Москвы, но взять новый белокаменный кремль, который достроили в 1367 году, не смогло. Войска Ольгерда разорили все окрестности, захватили большой полон, много добычи и 27 ноября двинулось назад. Воспользовавшись уходом армии Ольгерда, московские полки во главе с Владимиром Андреевичем провели ответные рейды в смоленскую и брянскую земли. По итогам этого похода в состав Великого княжества Литовского вошёл Ржев, а Городок и часть удела Семена Константиновича пришлось отдать тверскому князю Михаилу Александровичу. Поход 1370 года. Перемирие между Москвой и Литвой продолжалось недолго. В 1370 году большая армия Великого княжества Литовского под началом Кейстута, Ольгерда и их сыновей Ягайло и Витовта вторглась в земли Тевтонского ордена. В феврале 1370 года в битве при Рудаве (Рудау) армия Тевтонского ордена под командованием великого магистра Винриха фон Книпроде разбила литовское войско. Московское правительство решило воспользоваться неудачей Ольгерда и нанести удар. В августе 1370 года московские полки двинулись на Тверь. Великий князь тверской Михаил Александрович снова сбежал в Литву. Войско Дмитрия Ивановича взяло города Зубцов и Микулин, в Московскую землю был уведён большой полон. Ольгерд смог собрать армию только к зиме. В рождественский пост войска Ольгерда, Кейстута, Михаила Тверского и Святослава Смоленского двинулись к Москве. Во время движения к Москве Ольгерд осадил Волоколамск (26—29 ноября 1370 года). Город оборонял русский гарнизон во главе с храбрым князем Василием Ивановичем Березуйским. Осаждённые успешно держали оборону и даже сделали вылазку, отбросив противника от стен. В этом бою был смертельно ранен князь Василий. Однако гарнизон не пал духом и продолжил сопротивление. Ольгерд, чтобы не терять время, был вынужден снять осаду и идти к Москве. Задержка армии Ольгерда и Кейстута под Волоколамском дала возможность князю Дмитрию Ивановичу организовать оборону Москвы. 6 декабря 1370 года армия Ольгерда осадила Москву. Обороной города руководил сам великий князь московский и владимирский. Его двоюродный брат, серпуховско-боровский князь Владимир Андреевич собирал полки в Перемышле. На соединение с ним шли союзные Москве полки князей Владимира Дмитриевича Пронского и Олега Ивановича Рязанского. Ольгерд ещё раз убедившись в неприступности московских укреплений, предложил Дмитрию Ивановичу «вечный мир», с условием скрепить его браком своей дочери Елены и князя серпуховского Владимира Андреевича Храброго. Московское правительство идею брака одобрило, но вместо «вечного мира» было заключено только перемирие до 29 июня 1371 года (Петрова дня). 16 декабря литовское войско ушло. Однако конфликт не был исчерпан. Михаил Тверской, чьи интересы Ольгерд не учёл в своём соглашении с московским правительством, обратился в Орду, к Мамаю и получил ярлык на великое княжение владимирское. Мамай предлагал и войско в помощь, но тверской князь отказался. Он вместе с ханским послом Сараходжой выехал во Владимир, чтобы его торжественно посадили на великокняжеский престол и привели всех князей к крестному целованию на верность. Но Дмитрий Иванович действовал быстрее. Он сам поспешил привести во всех областях своего княжества бояр и чёрных людей» к присяге на верность. Одновременно Дмитрий Иванович собрал войско у Переяславля. Когда Михаил Александрович и ханский посол прибыли во Владимир, им сообщили, что у них уже есть законный государь. Сараходже московский князь сообщил: «К ярлыку не еду, Михаила в столицу не пускаю, а тебе послу даю путь свободный». Московские бояре без особого труда зазвали Сараходжу в Москву и щедро его одарили. Пришлось князю Михаилу вернуться в Тверь, не добившись успеха. В этом же году Москва успешно решила вопрос с Рязанью. Олег Рязанский хоть и помог Москве в борьбе с Ольгердом, человеком был крайне самостоятельным, дерзким. Ещё во времена московского князя Ивана Красного он захватил принадлежавший Москве город Лопасня. Дмитрий Иванович решил воспользоваться распрей, которая возникла между князьями пронским и рязанским, чтобы вернуть город. Самонадеянные рязанцы решили применить тактику татар, используя легкую конницу. Но тяжеловооруженная московская рать под командованием 16-летнего Дмитрия Михайловича Боброк-Волынского наголову разгромила рязанское войско. Князь Олег Рязанский сам еле унёс ноги. Эти успехи позволили московскому правительству приступить к решению проблемы Твери. С начала 1372 года Дмитрий Иванович начал готовить войска к походу на Тверское княжество. Скоро об этом узнали в Вильно. Поход 1372 года. Ольгерд, несмотря на выгодный мир с Великим княжеством Московским и брак дочери с князем Владимиром Андреевичем, решил поддержать тверского князя. Но, соблюдая формальные приличия, он пошёл в поход не сам, а отправил с войском Кейстута с его сыном Витовтом, своего сына Андрея Полоцкого и князя друцкого Дмитрия. Полки Кейстута и Андрея Полоцкого, действуя также внезапно и скрытно, как и Ольгерд, 7 апреля неожиданно осадили Переяславль. Одновременно в наступление перешёл Михаил Тверской и захватил город Кистма. Сразу после этого кашинский князь Михаил Васильевич отправил в Москву посла и заключил союз с Дмитрием Ивановичем, сложив клятву на верность князю Михаилу Тверскому. Затем войска Михаила Александровича соединились с силами Кейстута и осадили Дмитров. Литовско-тверские войска разорили окрестности Переяславля и Дмитрова, множество людей увели в плен, взяли с обоих городов откуп. После этого литовская и тверская рати двинулись на Кашин и он разделил участь других городов. Кашину пришлось выплатить большую дань, а кашинский князь Михаил Васильевич был вынужден принести клятву на верность Михаилу Тверскому. От Кашина союзники пошли к Торжку и взяли его. Михаил Александрович посадил в Торжке своих наместников. Однако вскоре новгородцы отбили свой пригород, небольшая тверская дружина бежала без боя. Новгородцы в отместку разграбили тверских купцов. Михаил Александрович, узнав об этом, 31 мая 1372 года вернулся к Торжку и потребовал, чтобы новгородцы приняли в Торжок его наместников и выдали на суд и расправу людей, виновных в ограблении купцов. Но гордые новгородцы, во главе с Александром Абакумовичем, известным ушкуйником, ответили отказом. Новгородцы вышли из города вступили в бой с тверским войском. Новгородцы были разгромлены, пал в бою и их предводитель. Торжок снова был захвачен и подвергся разгрому. К тому же сильный ветер раздул начавшийся пожар и почти весь город выгорел. Те, кто заперся в каменной церкви Святого Спаса, спасаясь от грабителей, задохнулись в дыму. Михаил Тверской двинулся к Любутску, куда пришёл с войском уже сам Ольгерд. Отсюда Ольгерд планировал идти на Москву. Через несколько дней после соединения тверичей с армией Ольгерда, к Любутску скрытно вышла московская рать под началом Дмитрия Ивановича. Московские войска внезапным ударом разгромили литовский сторожевой полк. Этого поражения было достаточно, чтобы осторожный Ольгерд отвел войска за глубокий овраг. Обе рати встали друг против друга, разделённые оврагом. Ни одна из сторон не решилась атаковать первой, и начались переговоры. Вскоре была заключено перемирие – до 26 октября 1372 года. Соглашение было подписано от имени великого князя литовского Ольгерда, трокского князя Кейстута и Святослава Смоленского, в Любутский договор также были включены Михаил Александрович, Дмитрий Брянский и ещё несколько князей. Ольгерд поручился, что Михаил Тверской вернёт всё награбленное в землях Москвы, отзовёт с них своих наместников и обещал, что если Тверь начнёт войну с Великим княжеством Московским во время перемирия, то Литовское государство за него не вступится. Со стороны Москвы в договор были включены и три рязанских князя – Олег, Роман и Владимир Пронский. В дальнейшем по-прежнему происходили столкновения между Москвой и Тверью, но без серьёзного участия Великого княжества Литовского. Однако союз Тверской земли и Великого княжества Литовского и русского был сохранен, он даже окреп, в связи с браком Марии, дочери Кейстута, с Иваном, сыном великого князя тверского Михаила Александровича (1375 год). В 1373—1375 гг. Ольгерду удалось добиться утверждения Киприана на Киево-Литовскую митрополию с перспективой становления митрополитом всей Русской земли после смерти Алексия, сподвижника великого князя московского Дмитрия Ивановича. В 1375 году тверской князь Михаил Александрович снова смог получить у золотоордынского хана ярлык на великое княжение владимирское и его войска напали на Торжок и Углич. Тогда Дмитрий московский двинул на Тверь соединенные рати Северо-Восточной Руси, Брянского, верховских и Смоленского княжеств. Тверь была осаждена, и Михаил Тверской был вынужден отказаться от ярлыка на великое княжение, признать себя младшим братом московского великого князя и вступить в антиордынский союз. Литовский князь Ольгерд ограничился военной демонстрацией в сторону Твери и разорил Смоленскую землю, которая в этот раз поддержала Московское княжество. В 1376 году Дмитрий Иванович послал полки под началом Владимира Андреевича к Ржеву. Войско три дня простояло у стен города, и разорив окрестности города ушло. Ответный удар Литовского княжества не состоялся, в 1377 году Ольгерд скончался. В Великом княжестве Литовском началась междоусобица, которая переключила всё внимание на ситуацию внутри державы. Ольгерд своим завещанием посевая смуту в Литве, передав престол не старшему сыну Андрею Полоцкому, от первого брака Марией Витебской, а старшему сыну от брака с Ульяной Тверской – Ягайло. Началась усобица между Андреем и Ягайло, в ней проиграл хозяин Полоцка, а затем уже конфликт между Ягайло и Витовтом (сыном Кейстута). Это позволило Дмитрию Ивановичу сконцентрировать усилия на борьбе с Мамаем и перетянуть на свою сторону часть знати Великого княжества Литовского. Автор: Самсонов Александр

Нам, имеющим живой контакт с Западом, не безынтересно что еще в 19-ом веке, основатель славянофильского движения и поэт Алексей Степенович Хомяков писал о Западе. Все это мы начинаем сейчас хорошо понимать. Здесь приводятся выписки из его произведения «Мнение иностранцев о России» [П1]. Введение - это выписка слов профессора Николая Арсеньева из Нью-Йорка. Заключение написано автором этих листков. Содержание: (1) Введение. (2) Иностранцы в своих произведениях, без основания, всячески унижают Россию. (3) Россия пробуждает худшие чувства у европейцев. (4) Недоброжелательство к нам других народов. (5) Европейские писатели не знают русского языка. (6) Русское смирение иностранцы воспринимают отрицательно. (7) Западные народы еще себя не познали. (8) Заключение. 1. Введение. Проф. Николай Арсеньев [П1] писал следующее «Алексей Степанович Хомяков (1804-1860 гг.) - один из руководящих деятелей в истории русской культуры и русской духовной жизни 19-го века. Поэт, историк-мыслитель, богослов, сельский хозяин, общественный деятель (один из тех кто подготовили освобождение крестьян), горячий патриот и вместе с тем человек вселенской широты духа, горячо верующий христанин и проповедник духовной свободы и честности мысли и уважения к научному мышлению (ибо Истина одна, и люди призваны служить ей в свободе духа), один из основателей «славянофильского» течения, и вместе с тем тесно связанный с западной культурой, педагог по призванию в своем воздействии на пытливые, жаждущие истины и честного подхода к ней молодые души, и рыцарь духа - вот как многосторонне проявилась его богатая личность» [1, стр. 3]. 2. Иностранцы в своих произведениях, без основания, всячески унижают Россию. «В Европе стали говорить и писать о России. Оно и неудивительно: у нас так много говорят и пишут о Европе, что европейцам, хоть из вежливости следовало заняться Россиею. Всякий русский путешественник, возвращаясь из-за границы, спрашивает у своих знакомых домоседов: «читали ли они, что написал о нас лорд такой-то, маркиз такой-то, книгопродавец такой-то, доктор такой-то?» Домосед, разумеется, всегда отвечает, что не читал. - «Жаль, очень жаль, прелюбопытная книга: сколько нового, сколько умного, сколько дельного! Конечно, есть и вздор, многое преувеличено; но сколько правды! - любопытная книга». Домосед расспрашивает о содержании любопытной книги, и выходит на поверку, что лорд нас отделал так, как бы желал отделать ирландских крестьян; что маркиз поступает с нами, как его предки с виленами; что книгопродавец обращается с нами хуже, чем с сочинителями, у которых он покупает рукописи; а доктор нас уничтожает пуще, чем своих больных. И сколько во всем этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, понволе српашиваешь: на чем основана такая злость, чем мы ее заслужили? Вспомнишь, как того-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого, порабощенного, мы подняли, укрепили; как третьего, победив, мы спасли от мщенья, и т. д. Досада нам позволительна; но досада скоро сменяется другим, лучшим чувством - грустью истинной и сердечной. В нас живет желание человеческого сочуствия; в нас беспрестанно говорит теплое участие в судьбе нашей иноземной братии, к ее страданьям, так же как к ее успехам; к ее надеждам, так же как к ее славе. И на это сочуствие и на это дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв - насмешка и ругательство; всегда одно чувство - смешение страха с презрением. Не того бы желал человек от человека» [1, стр. 79]. 3. Россия пробуждает худшие чувства у европейцев. «Трудно объяснить чувства в западных народах, которые развили у себя столько семян добра и подвинули так человечество по путям разумного просвещения. Европа не раз показывла сочуствие даже с племенами дикими, совершенно чуждыми ей и не связанными с ней никакими связями кровного или духовного родства. Конечно в этом сочуствии высказывалось все-таки какое-то презрение, какая-то аристократическая гордость крови или, лучше сказать, кожи; конечно, европеец, вечно толкующий о человечестве, никогда не доходил вполне до идеи человека; но все-таки хоть изредка высказывалось сочуствие и какая-то способность к любви. Странно что Россия одна имеет как будто привилегию пробуждать худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индо-европейская, как и у наших западных соседей, и кожа индо-европейская (а кожа, как известно, дело великой важности, совершенно изменяющее все нравственные отношения людей друг с другом), и язык индо-европейский, да еще какой! самый чистейший и чуть-чуть не индейский; а все таки мы вом соседям не братья» [1, стр. 80]. 4. Недоброжелательство к нам других народов. «Недоброжелательство к нам других народов очевидно основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде пред этою самостоятельной силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут, потому что всякое просвещение и всякое духовное начало, не вполне еще проникнутые человеческою любовью, имеют свою гордость и свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы ожидать не можем, но мы могли бы и должны ожидать уважения. К несчастию, если только справедливы рассказы о новейших отзывах европейской литературы, мы и того не приобрели. Нередко нас посещают путешественники, снабжающие Европу сведениями о России. Кто пробудет месяц, кто три, кто (хотя это очень редко) почти год, и всякий, возвратясь, спешит нас оценить и словесно и печатно. Иной пожил, может быть, более года, даже и несколько годов, и, разумеется, слова такого оценщика уже внушают бесконечное уважение и доверенность. А где же пробыл он все это время? По всей вероятности, в каком-нибудь тесном кружке таких же иностранцев, как он сам. Что видел? Вероятно, один каой-нибудь приморский город, а произносит он свой приговор, как будто бы ему известна вдоль и поперек вся наша бесконечная, вся наша разнообразная Русь» [1, стр. 80]. 5. Европейские писатели не знают русского языка. «К этому нужно прибавить, что почти ни один из этих европейских писателей не знал даже русского языка, не только народного, но и литературного, и следовательно не имел никакой возможности оценить смысл явлений современных так, как они представляются в глазах самого народа; и тогда можно будет садить, как жалки, как ничтожны были бы данные, на которых основываются все эти приговоры, если действительно они не основывались на других данных, извиняющих отчасти опрометчивость иностранных писателей, - именно на собственных наших показаниях о себе. Еще прежде чем иностранец побывает в России, он уже узнает ее по множеству наших путешественников, которые так усердно меряют большие дороги всей Европы с равною пользою для просвщения России вообще и для своего просвещения в особенности. Вот первый источник сведения Европы о России......» [1, стр. 80]. 6. Русское смирение иностранцы воспринимают отрицательно. «... и должно сказать вообще, что русский путешественник, как представитель всенародного смирения, не исключает и самого себя. В этом отношении он составляет резкую противоположность с английским путешественником, который облекает безобразие своей личной гордости в какую-то святость гордости народной. Смирение, конечно, чувство прекрасное: но к стыду человечества надобно признаться, что оно мало внушает уважения, и что европеец, собираясь ехать в Россию и побеседовав с нашими путешественниками, на запасается ни малейшим чувством благоговения к той стране, которую он намерен посетить» [1, стр. 84]. 7. Западные народы еще себя не познали. «Так, например, величайшая и бесспорно первая во всех отношениях из держав Запада, Англия, не постигнута до сих пор ни своими, ни иноземными писателями. Везде она является как создание какого-то условного и мертвого формализма, какой-то душеубийственной борьбы интересов, какого-то холодного расчета, подчинение разумного начала существующему факту, и все это с примесью народной и особенно личной гордости, слегка смягченной какими-то полупорочными добродетелями. И действительно, такова Англия в ее фактической истории, а ее условных учреждениях, в ее внешней политике, во всем, чем она гордится и чему завидуют другие народы. Но не такова внутренняя Англия, полная жизни духовной и силы, полная разума и любви; не Англия большинства на выборах, но единогласия в суде присяжных; не дикая Англия, покрытая замками баронов, но духовная Англия, не позволявшая епископам свои жилища: не Англия Питтов, Виьберфорсов; Англия, у которой есть еще предание, поэзия, святость домашнего быта, теплота сердса и Диккенс, меньшой брат нашего Гоголя; наконец, старая веселая Англия Шекспира (merry old England). Эта Англия во многом не похожа на остальной Запад, и она не понятя ни им , ни самими англичанами. Вы ее найдете ни в Юме, ни в Галламе, ни в Гизо, ни в Дальмане, ни в документально верном и нестерпимо скучном Лаппенберге, ни в нравописателях, ни в путешественниках. Она сильна не учреждениями своими , но несмотря на учреждения свои. Остается только вопрос: что возьмет верх, всеубивающий формализм или уцелевшая сила жизни, еще богатая и способная, если не создать, то принять новое начало развития? В примере Англии можно видеть , что Западные народы не вполне еще поняли друг друга. Еще менее могли они познать себя в своей совокупности; ибо несмотря на разницу племен, наречий и общественных форм, они все выросли на одной почве и из одних начал. Мы вышедшие из начал других, можем удобнее узнать и оценить Запад и его историю, чем он сам;» [1, стр. 86]. 8. Заключение. Преклоняясь перед памятью, жизнью, умом и творчеством великого русского мыслителя, хочется ответить на его вопросы, мысли и наблюдения. С того времени прошло 150 лет. Духовная литература открывающая мир психологии нравственности [1б] стала общедоступной. Миллионы русских людей оказались на Западе и приобрели богатый опыт в жизни и понимании их поведения и мышления. Почти все его вопросы можно объяснить западной гордыней и последствиями которые истекают оттуда. Прочтите на наших эл. страницах соответствующий материал [1-5] и тогда что пишет Хомяков станет очевидным. Что бы глубже понять нами разбираемую проблему, вспомните гордого, надменного, с большим самомнением человека, которого вы знаете и как он себя во всех ниже описанных случаях ведет. (2) Иностранцы в своих произведениях, без основания, всячески унижают Россию. Гордый человек знает что он «самый главный», а здесь с кем то ему нужно делить свою славу, свое могущество. Конечно он этим не доволен и старается противника как то уколоть и сделать ему неприятность. (3) Россия пробуждает худшие чувства у европейцев. Это самая обыкновенная зависть к человеку который такой как ты, а может быть и лучше. В православном молитвослове есть слова в помощь кающемуся что то вроде этих «видя доброту брата моего смутился и позавидовал». (4) Недоброжелательство к нам других народов. Опять это объясняется их гордыней, высокомерием и не хотением признать других на их уровне. (5) Европейские писатели не знают русского языка. Об этом писалось в наших записках. Гордыня западных людей довела их до того что они другими народами, культурами и языками не интересуются, а русским языком и подавно. Поэтому они конечно не изучают иностранные языки. Считают что все должны учить английский. Например добровольцы из так называемого «Корпуса мира» (Peace Corps) - организованным знаменитым якобы-бы «либералом», на первом месте преподавали в африканском захолустье английский язык. Они считали что для них самое важное английский язык. Здоровье, канализация, образование и т. п., это все на втором месте. (6) Русское смирение иностранцы воспринимают отрицательно. Вспомните вашего гордого человека. Как он относится к скромному и смиренному? Он же судит по себе и свое гордое поведение считает правильным и нормальным. Он скромных и смиренных не только не уважает, но и считает что здесь что то не то, здесь какой то подвох. (7) Западные народы еще себя не познали. Самопонимание отсутствует на Западе, а это исходит из их духовных и религиозных корней. Это видно в их литературе, фильмах, СМИ. Их светская психология изучает человека как бы в двух «измерениях», тело и разум. Его физические и умственные свойства. Но у человека есть и дух, высшая часть его души, который определяет добро и зло в человеке. Это как бы третье «измерение» человека. Только принимая это во внимание получается полное разумение человека. Это изучает психология нравственности [1б], разработанная святыми отцами Церкви, о которой Запад не имеет понятия. На Западе есть люди которые все это смутно понимают и переходят в Православие, которое открывает им путь к полному пониманию человека. В заключение можно сказать что недолюбливание русских людей и России Западом, можно объяснить их гордыней и многими другими отрицательными качествами исходящих из нее. Это не наш грех и вина, а это их скверный характер. Мы это изменить не можем, но можем заставить их соблюдать цивилизованную форму общения. Библиография на наших эл. страницах [1] Гордыня [1а] Что такое гордыня (ДД-45) [1б] Психология нравственности (ДД-28) [1в] Врачевание личности (ДД-43) [1г] Особенности общения на Западе (по Карнеги) (ЗЗ-13) [1д] Гордыня на Западе. Порок Запада Гордыня (ЗЗ-14) [1е] Талант общения - Карнеги или Дорофей (по Дронову) (ЗЗ-20) [2] Русофобия [2а] Профессор И. А. Ильин о Западе (ЗЗ-18) [2б] Русофобия на Западе (из газеты «Наша Страна») (ЗЗ-09) [2в] Русофобия на Западе (ЗЗ-10) [2г] Программа по обезвреживанию России (ЗЗ-15) [2д] Какое христианство несет в Россию Запад (Будзилович) (ЗЗ-16) [3] Болезни Запада [3а] Духовный кризис Запада (ЗЗ-06) [3б] Крайне-либеральная культурная революция (ЗЗ-12) [3в] Культурная революция по Борку (Волохова) (ЗЗ-02) [3г] Современный либерализм и декадентство в Америке по Борку (Муравьева) (ЗЗ-02.2) [3д] Тяжелые болезни Запада (ЗЗ-08) [3е] Психиатрия: верх предательств (Будзилович) (ЗЗ-30) [3ж] Коррупция в правительстве (Будзилович) (ЗЗ-29) [4] Международная политика [4а] Западная закулиса по Ноаму Хомскому (ЗЗ-21) [4б] Новый Мировой Порядок (ЗЗ-24) [5] Россия и Православие [5а] Значение Православия в жизни и исторической судьбе России (Проф. А. А. Царевский) (ДД-40) (Полный текст уникальной книги профессора Царевского изданной 1898 г., дополенный заглавиями и подзаглавиями. Таким образом он становится учебником и справочником по вопросу влияния Православной веры на жизнь и людей в Православной России. Обязательное чтение для каждого русского человека). [5б] Подвиг России (ЗЗ-19) [5в] Врачевание личности (ДД-43) Примечания [П1] Алексей Хомяков. Избранные сочинения. 1955 г., Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 415 стр., мягк. обл. Chekhov Publishing House, New York, NY. («Мнение иностранцев о России» было напечатано в «Москвитянине» 1845 г., в книге 4-й). [П2] Заглавия отдельных выписок написаны автором информационных листков «Записки о Западе». [П3] Курсив и жирный шрифт тоже автора этого информационного листка. Первоисточник: http://www.dorogadomoj.com

Икона «Святые Сергий Радонежский и Дмитрий Донской» Пришло время вспомнить о первом серьёзном конфликте в лоне средневековой «партии власти». Вызванная этим верхушечным конфликтом гражданская война не позволила развить успех Куликовской битвы. Завещание Дмитрия Донского Трагедия русской истории – многие национальные лидеры уходили из жизни, когда их наследники были молоды и неопытны. А потому преждевременный уход очередного князя в мир иной становился предтечей нестабильности и утраты позиций, уже вроде бы завоеванных Московской Русью. Так случилось и с народным героем, князем Дмитрием Ивановичем, который при жизни так и не узнал, что прозван Донским. Тогда это почётное звание носил Владимир Серпуховской, командовавший засадным полком на Куликовом поле. Василий I и Софья Витовтовна. Международная обстановка в тот момент была крайне противоречивой. Москва была сожжена Тохтамышем, старший сын Дмитрия – Василий (будущий Василий Первый) оказался заложником в Орде. Но именно это обстоятельство задало новый, не всегда прямой вектор нашей истории. Дело в том, что бежал года через три Василий из Орды, разрываемой внутренними противоречиями, через Литву. Где князь Витовт, владения которого простирались от моря Чёрного до Балтийского и включали большую часть нынешних Украины и Белоруссии (подчеркнём, что тогда подобных государств не существовало), сумел обручить с далеко идущими целями Василия со своей дочерью Софьей, прекрасно говорившей по-русски, как все в тогдашней Литве, и к тому же православной. Именно Софье предстояло сыграть роль русской Марии Медичи. А все дело в том, что в своём завещании Донской, передавая владимирский стол Василию, указал, что, в случае смерти старшего сына, власть в Москве должна была перейти к другому сыну – Юрию. Пункт довольно странный, поскольку только что женившийся Василий, видимо, не собирался оставаться бездетным. А ведь именно потенциальной бездетностью Василия некоторые историки объясняют такую предусмотрительность его великого отца. Долго ли, нет ли, но Василий Дмитриевич вскоре в традициях эпохи стал многодетным отцом. Правда, три его первых сына умерли в малолетстве, и только в 1415 году, через 24 года после венчания на свет появился вполне физически жизнеспособный Василий. Софья же поддерживала тесные связи с отцом, регулярно наезжая к нему с внучками и внуком. Кроме того, она всё сильнее втягивала своего слабовольного мужа в зону влияния Великого княжества литовского. Дошло до того, что Василий Дмитриевич с полным равнодушием отнёсся к захвату Витовтом Смоленска и Вязьмы. Более того, предчувствуя, видимо, приближение своей кончины, он официально отдал своего сына под покровительство деда. Грек митрополит Фотий был с соответствующей грамотой послан к Витовту, который, к слову, сделал всё, чтобы десятилетний Василий получил бы от очередного хана ярлык на великое княжение. Правда, в тот период ханы в Орде менялись по два раза на дню. Витовт явно взял курс на поглощение Московской Руси с помощью своей умной и ловкой дочери, которая могла манипулировать своим сыном. Сейчас ведь модны разного рода исторические реконструкции, начинающиеся со слова «если». Так вот, некоторые авторы бьются головой об стену, стеная по тому поводу, что объединение русских земель возглавила Москва, а ведь эту роль мог взять на себя Вильнюс (Вильно). И тогда, дескать, всё было бы более цивилизованно и менее кроваво. Бог этим авторам судья, но в эпоху правления Витовта такая перспектива действительно существовала. Но вернёмся к нашему основному сюжету. А что же Юрий Дмитриевич? Отец четверых сыновей (старший – Дмитрий Шемяка), правивший в столице своего удела – Звенигороде. Юрий к тому моменту имел авторитет умелого военачальника и управленца. Как сейчас сказали бы – крепкого хозяйственника. Именно его стараниями был, например, воздвигнут белокаменный Успенский собор «на Городке», расписанный Андреем Рублёвым и Даниилом Чёрным. Готовился ли он к занятию великокняжеского стола по завещанию своего отца? Собственно, именно в этом городе разворачивается условное действие знаменитого фильма Тарковского «Андрей Рублёв». А коварный князь в фильме – это, видимо, и есть Юрий. Известно, что историю пишут победители, а потому исторические клише намертво въелись в наше сознание, причудливо преломляясь в книгах, фильмах и учебниках. В таком контексте нацеленность Юрия на власть была естественна для того времени. Тем более что такой переход власти не противоречил тогдашним феодальным традициям. Но 27 февраля 1425 года, буквально сразу после кончины Василия Первого, в Звенигород прибыл гонец с требованием явиться в Москву для присяги малолетнему князю. Юрий здраво оценил все региональные расклады и вместо Москвы отбыл в Галич для сбора своего войска. Война гражданская самая беспощадная В результате конфликта амбиций, запутанности политических правил игры, явной двусмысленности воли великого предка и началась затяжная гражданская война, длившаяся без малого тридцать лет. Некоторые историки ныне уверены, что, не случись такой «московской замятни», страна вполне могла бы покончить с вассальной зависимостью от орды лет на шестьдесят, как минимум, раньше. История, конечно, не имеет сослагательного наклонения. Равно как сейчас, спустя 580 лет, очень трудно на аптекарских весах измерить величину вины каждого из кланов, сцепившихся в борьбе за власть. Другое дело, что в официальной истории, начиная с Карамзина, прав, без сомнения, лагерь Василия, а Юрий с Шемякой – злодеи, покусившиеся на стабильность в государстве. Эту идею злодейства «звенигородцев» и передал в своём «Андрее Рублёве» Тарковский. Выведя звенигородского князя клятвопреступником. Это-то как раз Юрий, которому режиссёр со сценаристом заодно приписали и ограбление Владимира. Совместив Юрия с Даниилом Борисовичем, нижегородским князем, пославшим свою дружину в помощь штурмовавшим древнюю столицу ордынцам. Но режиссёру, мыслившему не историческими, а скорее художественными образами, такой подход простителен. Не стоит, конечно, пересказывать все перипетии гражданской войны, в ходе которой стороны заключали постоянно нарушаемый вечный мир. А главное – были вынуждены постоянно апеллировать к ослабевшей Орде, отбрасывая страну назад в её стремлении к независимости. В очередной раз отчаянные и корыстные апелляции к третьей, к тому же – внешней, силе приносили Руси только страдания. Притом, что историки отмечают, что Юрий вёл себя куда благороднее своего племянника. Хотя в той ситуации особенным благородством никто не мог отметиться по определению. Впрочем, стоит отметить только два эпизода. Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежавший некогда Дмитрию Донскому. Художник П. П. Чистяков. 1861 год. Первое – сцена в Орде, схватка за ханский ярлык. Представлявший Василия боярин Всеволжский, обращаясь к хану, сказал примерно следующее: Юрий ищет стола по завещанию отца своего (то есть, косвенно право князя было подтверждено), а Василий по твоей, хан, милости. Вряд ли такие речи могли поднять авторитет внука Витовта, скорая смерть которого значительно ослабила позиции Василия. Сцена два – сюжет русской классической живописи: Софья Витовтовна срывает драгоценный пояс с сына Юрия, Василия Косого, который вместе с братом, Дмитрием Шемякой, присутствовал на свадьбе московского князя Василия с Марией Ярославной. Налицо явная провокация. Этот публичный позор (пояса срывали с пленных и т.д.) переполнил чашу терпения звенигородцев. В нескольких сраженьях московские войска наголову разбиты. Юрий въезжает в столицу, где жители принимают его, как законного наследника. Москва юрьевского периода Василий явно растерян. Он малодушно бросил свои войска в решающем сражении. Его победители, не желая, видимо, усложнять ситуацию и тем более проливать священную княжескую кровь, с почётом отправляют его куда подальше. Подальше в тех масштабах – в Коломну. Впрочем, вскоре в Коломну переезжают московские бояре, не желавшие быть на подхвате у новой столичной элиты. Некоторые историки утверждают, что, если бы не излишний для того сурового века либерализм Юрия Дмитриевича, то с гражданской войной можно было бы покончить сразу. Василий был бы просто интернирован, пострижен в монахи. Да мало ли было даже законных способов свести его с исторической арены. Напомним, что по традициям тех далёких времён пострижение в монахи означало как бы поражение в гражданских и политических правах. Постриженный лишался прав на светскую власть. И Юрий, которого многие историки признают одним из самых выдающихся лидеров ХV века, мощной харизматической фигурой, вполне мог ускорить развитие Руси, топтавшейся в начале славных, но ещё откладывавшихся дел. Кстати, именно при великом княжении Юрия в Москве стали чеканить монеты с изображением Георгия Победоносца, поскольку этот святой был покровителем сына Донского. Стараниями Шемяки позже на монете появится надпись «Осударь московский». Но война продолжается. Стороны копят силы и маневрируют. Юрий Дмитриевич ещё раз уступает Москву и снова её занимает. Въезжает в столицу под торжественный звон колоколов. Но скоропостижно умирает в 1434-м. Видимо, он упустил своё время, так до конца и не реализовавшись. В который раз Русь оказалась зависимой от роли личности в истории. Юрий был позже похоронен в Архангельском соборе. Ходили слухи, что правителя все-таки отравили. Что также не было редкостью на Руси. Василий на мощном фоне своего дяди выглядит куда более слабой фигурой, находящейся постоянно то под влиянием властной матери, то – корыстных бояр. Весьма характерно, что именно Дмитрий Шемяка фактически привёл Василия Второго обратно в Москву, поскольку в силу всё того же завещания Дмитрия Донского после смерти Юрия уже Василий имел все права на великокняжий стол. Такая вот запутанная династическая история, достойная романов в стиле Дюма. Вот только пора признать, что Юрий не был узурпатором, а Василий – святой и невинной жертвой. В гражданской войне, как известно, не бывает победителей. Особенно моральных. Яд – оружие политиков Ослепление Василия Васильевича. Миниатюра из летописного свода XVI века. Понятно, что внутрирусскими раздорами умело пользовалась орда, развалившаяся, изрядно потрёпанная Тимуром, но всё ещё хищная. А Василий, полководец-неудачник, склонный к тому же к загулам в самые неподходящие моменты подготовки войн и сражений, явно не преуспел в столкновениях с ордынцами. Наконец, в 1445-м году у Суздаля он не просто был разгромлен, но попал к татарам в плен. Его похмелье оказалось жестоким – накануне он до утра пировал с боярами. Со времён Батыя страна не переживала такого позора. Перипетии гражданской войны, раскол элит, постоянное заигрывание с внешними, отнюдь не доброжелательными, силами и привели к тому, что страна в своём стремлении к суверенитету вновь оказалась отброшенной назад. Многие прежние жертвы оказались просто напрасными. Позже на свободу Василий выбрался, взяв на себя кабальные обязательства. А тут ещё и Москва выгорела в очередной раз дотла. Панику в городе, кстати, пресёк всё тот же Шемяка, в очередной раз въехавший в столицу. Освободившийся же Василий мало того, что обещал заплатить за себя огромный выкуп, передать ордынцам в управление русские города, разрешить строить мечети по Руси, но ещё и вернулся в столицу в сопровождении пятисот татар, которые стали вести себя в Москве, как в захваченном городе. Не удивительно, что политика Василия вызвала в стране взрыв возмущения. А потому, когда он вскоре был захвачен сторонниками Шемяки, многие восприняли такой поворот, как должное. В Москве князя фактически судили, предъявив серьёзные обвинения в национальной измене, если пользоваться современными категориями: зачем навёл татар на русскую землю, зачем отдал города им в кормление, зачем ослепил князя Василия Косого. Словом, Василия Второго тоже ослепили. И вам, читатели, судить, справедлив или нет так называемый «Шемякин суд»? Победа Василия Васильевича над Василием Юрьевичем. Миниатюра из летописного свода XVI века. Можно долго рассказывать о событиях тех лет, когда судьба Москвы и Руси вновь, как в XIII веке, повисла на волоске. Всё было разорено и лежало в руинах. Очередное смутное время парализовало страну… Кончилась же гражданская война отравлением Дмитрия Шемяки. Причём никто и не скрывал тогда, что Василий подослал своих агентов в Великий Новгород, где находился его соперник, те подкупили повара с характерным прозвищем Поганка. Многие эксперты уверены, что и его отцу Юрию и брату Дмитрию Красному также помогли уйти в мир иной. …Отдохнув на отце – Василии, природа подарила Руси его сына, Ивана III, одного из самых выдающихся государственных деятелей нашей истории, создавшего основы Государства Российского с его двуглавым орлом, с его достоинствами и недостатками. Но это, как говорится, совсем уже другая история. Послесловие Для нас, русских, с нашей непростой историей слова «стабильность» и «единство» не пустые символы. И тому немало примеров. Мы вспомнили один из самых забытых и пристрастно истолкованных смутных эпизодов. Но от этого суть кровавого и бессмысленного акта первой половины четырнадцатого века не меняется. Корыстный конфликт элит неизменно бросает страну в пучину смуты, от которой страдают все. Другое дело, что многие уроки у нас до сих пор не выучены. Автор: Михаил Щипанов

Восемь столетий назад, в 1212 году произошло первое крупное военное столкновение русских с новым врагом Руси — рыцарями-крестоносцами. Объединенное 15-тыс. войско Великого Новгорода и Полоцка во главе с тогдашним новгородским князем Мстиславом Удалым нанесло удар по опорным базам ордена меченосцев в Прибалтике. Крестоносцы активно осваивали земли, которые входили в сферу влияния Руси, что встревожило Полоцкое княжество и Новгородскую землю. Правда, вскоре немцы заключили сепаратный мир с Полоцким княжеством, и новгородцы оставшись в одиночестве, также пошли на перемирие с орденом. Тевтонский орден, как и другие рыцарские ордена, был проектом Римского престола, который в средние века занимался созданием общеевропейской общности. В XI веку Рим в почти завершил процесс подчинения собственно европейских народностей: кельтская и славянская культуры были частью уничтожены, часть подчинены и подверглись жесткой ассимиляции. Римский престол вышел к границам Западной Европы и встал вопрос о дальнейших путях развития, вернее экспансии, так как Запад со времен Римской империи был основан, как цивилизация-паразит. На Пиренейском полуострове Запад столкнулся с сильным сопротивлением исламского мира, процесс реконкисты занял несколько столетий, к тому эта территория не могла удовлетворить потребностей Запада. Римскому престолу нужны были сотни тысяч, миллионы рабов и постоянный приток различных ресурсов. Поэтому наиболее перспективными направлениями стали: «натиск на Восток» -в земли балтов и восточных славян, и Ближний Восток – крестовые походы с целью «освобождения гроба господня». Непрерывная война с исламским и балто-славянским миром требовала не только постоянной мобилизации сил западных феодалов, но постоянных вооруженных сил. Нужны были профессиональные воины, полностью преданные Римскому престолу, готовые отказаться от жизненных радостей, жить в самых суровых условиях, скреплённые железной организацией и дисциплиной. Решением этой задачи стали духовно-рыцарские ордена. В течение столетия было учреждено более десятка таких орденов, среди них и такие знаменитые, как тамплиеры, госпитальеры, бенедиктинцы, иезуиты, францисканцы, Тевтонский и Ависский ордена, ордена Меченосцев, Калатравы, Сатьяго и другие. Ордена подчинялись только Риму, имея собственные земли, они были самодостаточны, фактически превращаясь в своего рода государственные образования. Определённая система организации и воспитания превращала их в грозную боевую машину. Немецкий орден был основан в 1190 году, и это была вынужденная мера. Во время осады ближневосточной крепости Акра очень тяжёлая ситуация сложилась в сфере медицинского обслуживания армии крестоносцев. Болезни косили солдат, госпитали были перегружены, к тому же иоанниты беспокоились в первую очередь об англичанах и французах. Тогда некоторые выходцы из Германии, в основном из городов Бремен и Любек, решили создать свой госпитальный орден. Чтобы позаботиться о раненых и больных. Эта инициатива была поддержана представителем германской знати герцогом Фридрихом Гогенштауфеном. Новый монашеский орден был быстро утверждён. Новое братство получило название – Немецкий орден Госпиталя Св. Марии. К 1197 году, когда на Ближний Восток прибыло новое войско крестоносцев, орден уже процветал. Он теперь не только заботился о больных, но и снабжал продовольствием, помогал с жильем, снабжением, тем кто был беден, или по дороге ограблен, потерял всё в бою. Бремен оказывал ордену материальную поддержку. В 1196 - 1199 гг. орден был преобразован в духовно-рыцарский, получив военные полномочия. Довольно долгое время орден не мог определиться с главным направлением своей деятельности: сконцентрировать все усилия на обороне Святой земли или перебраться в Европу, направив силы для войны с язычниками в Прибалтике. Только потеря Акры в 1291 году заставила орден медленно и неохотно распрощаться с надеждой на возвращение Иерусалима. Ещё в 1211 году венгерский король Андраш II пригласил тевтонских рыцарей для помощи в борьбе с половцами. Немецкие рыцари разместились на юго-восточной границе Трансильвании, в Бурценланде, при этом они получили значительную автономию. К 1220 году немецкие рыцари возвели пять замков, и дали им имена, которыми позднее были названы замки в Прибалтике. Мариенбург, Шварценбург, Розенау и Кройцбург были расположены вокруг Кронштадта на расстоянии в двадцать миль друг от друга. Эти крепости стали плацдармами для захвата практически незаселенных половецких земель. Экспансия велась такими быстрыми темпами, что венгерская знать и духовенство, до того не заинтересованные в этих землях, которые подвергались опасности постоянных половецких набегов, воспылали завистью и подозрениями. Перспективы в этом региона перед крестоносцами открывались широкие. Целеустремлённые и отлично организованные рыцари могли довольно легко пройти вдоль Дуная и занять долину до Черного моря, снова открыв сухопутный маршрут на Константинополь. Успехи рыцарей, их отказ делиться добычей с влиятельными людьми из венгерской знати, игнорирование права местного епископата, вызывали раздражение венгерской правящей элиты. В свою очередь рыцарям не хватило дипломатического умения, чтобы сохранить свои позиции на этих территориях. Местная знать потребовала от короля удалить кучку проходимцев, которые создают королевство внутри королевства. В 1225 году король потребовал от рыцарей немедленно покинуть его земли. В военном отношении это ослабило королевство, т. к. вскоре половцы возобновили свои набеги. А во время вторжения татар, часть половецких орд откочевали в Венгрию, на долгое время подорвав её стабильность. Этот провал серьёзно подорвал положение ордена. Многие люди отдали годы жизни и все свои средства, чтобы укрепиться на новых землях. Все эти усилия пошли крахом. Ситуацию спасло проникновение в Прибалтику. Попытки польских королей и знати расширить свои территории за счёт балтских племён, христианизировать их, наталкивались на упорное сопротивление язычников. Тогда они обратились за помощью к Римскому престолу и рыцарским орденам. В 1217 году папа Римский Гонорий III объявил поход против прусских язычников, которые захватили земли польского князя Конрада I Мазовецкого. В 1225 году князь попросил помощи у немецких рыцарей, пообещав им владение городами Кульм и Добрынь, а также сохранение за ними захваченных у язычников земель. В результате Прибалтика стала главной базой Тевтонского ордена. Первым в Пруссию вступил небольшой отряд под началом Конрада фон Ландсберга. Немцы построили небольшой замок Фогельзанг (с нем. «птичья песня»). Рыцари не смогли бы сдержать натиск пруссов, но к этому времени местность, где они укрепились, была уже сильно опустошена от прежних польских вторжений, а часть жителей приняла христианство. К тому же пруссы не видели в малом отряде большую угрозу, это была большая ошибка. После того, как рыцари укрепились, они начали переправляться через Вислу, убивая, сжигая поселения и посевы. Фон Ландсберг соглашался на перемирие только на условие принятия язычниками христианства. Это был период разведки боем, когда у рыцарей не было сил, чтобы закрепиться за Вислой. Они разведывали местность, узнавали обычаи, язык, военную тактику своих противников. В 1230 году прибыли подкрепления под началом магистра Германа Бальке. Довольно скоро армия крестоносцев, состоявшая из немцев, поляков и местного ополчения, опустошила районы Западной Пруссии. В 1233 году около 10 тыс. человек были вынуждены принять христианство. У Мариенвердера была построена ещё одна крепость. Зимой 1233 года пруссам было нанесено тяжёлое поражение. Рыцари выигрывали сражения, если они проходили по их правилам: пруссы не могли выдержать удар рыцарской конницы, дисциплинированной пехоты с их арбалетами. Пруссы же вели умелую лесную войну, пользуясь знанием местности, лесными и болотными укрытиями. Крестоносцы предпочитали нападать зимой, когда многочисленные реки, речки, озера и болота замерзали, и было легче найти укрытия противника, выйти к ним. В 1236-1237 гг. была проведена большая наступательная кампания. Каждый год небольшая армия крестоносцев вторгалась в Пруссию и расширяла владения ордена. Первоначально большую роль в этих походах сыграли польские и померелльские воины, но постепенно их значение падало. Немцы укрепили свои позиции, и им уже не нужна была помощь прежних союзников. К тому же польские Пясты враждовали с друг другом, у Конрада Мазовецкого были проблемы на границах, польская знать не могла постоянно направлять силы и ресурсы для оккупации Пруссии. Оккупация Пруссии стала задачей Тевтонского ордена. Рыцари в своём наступлении использовали не только прямую силу, но и стратегию «разделяй и властвуй». Побежденные прусские племенные союзы использовались в качестве союзников в последующих войнах. Опираясь, таким образом, на чужие военные ресурсы, крестоносцы одержали вверх значительно превосходящими силами пруссов. Прусские походы были завершены в 1283 году, когда была подчинена область Судавия. В 1237 году к Тевтонскому ордену были присоединены остатки ордена меченосцев, которые в 1236 году потерпел поражение в борьбе с балтскими племенами. Это послужило началом борьбы Тевтонского ордена с Русью. Автор: Самсонов Александр

8—10 ноября 1520 года в Стокгольме по приказу датского короля Кристиана II состоялась массовая казнь, которая вошла в историю как «Стокгольмская кровавая баня». Это событие считается самой трагической страницей истории Швеции. По сфабрикованному обвинению в ереси было издано постановление церковного суда, по которому казнили около сотни знатнейших людей и именитых горожан Стокгольма. Началось всё с того, что интересы влиятельного архиепископа Густава Тролле столкнулись с интересами регента Швеции Стена Стуре Младшего (правил с 23 июля 1512 г.). Регент хотел лишить архиепископа угодий и замка в Стекете. Началась настоящая междоусобная война, Стуре арестовал отца Тролле, а когда сам архиепископ спрятался в Стекете, замок осадили войска. Архиепископ предал осаждающих анафеме, а датский король двинул ему на помощь свои войска. Однако Стен Стуре отбросил датские войска от Стокгольма. Фактически это была война между сторонниками Дании и её противниками. Надо отметить, что со времени Кальмарской унии, когда в 1389 году в Кальмарском замке было подписано соглашение о создании унии Дании, Швеции и Норвегии, между двумя королевствами была определенная вражда. По этому договору три королевства должны были иметь единого монарха, власть должна была передаваться по прямой мужской линии; в случае бездетности короля представители всех трех государств должны были избрать нового монарха. Королевства заключали военный союз и обязывались оказывать друг другу помощь в случае войны или мятежей. Оговаривались привилегии церкви. При этом сохранялась внутренняя автономия королевств и их внутренние законы. В унии шла борьба за главенство между Данией и Швецией (Норвегия находилась в экономической зависимости от Дании). Церковь приняла сторону датской короны, а Стуре стремился поставить её под свой контроль, поэтому нанес удар по основе мощи духовных феодалов – земельным владениям. В Стокгольме, после разгрома датчан, состоялось заседание риксдага. На нём присутствовал и архиепископ, защищённый охранной грамотой. Фактически это заседание превратилось в суд над Тролле. Риксдаг вынес решение, в котором Густаву Тролле отказывали в правах архиепископа в Швеции, Стекет, как «причина большого зла» предлагалось до основания разрушить и уничтожить, чтобы он не был оплотом для изменников, чужеземцев и датчан. Осада замка была продолжена. Стекет в итоге взяли и разрушили. Архиепископа избили и посадили в тюрьму. Многие сторонники были обезглавлены и колесованы. Церковную собственность упразднили. Датский король Кристиан II Датский в 1518 году второй раз попытался восстановить унию, но был разгромлен. Между датчанами и шведами начались переговоры о заключении перемирия. Однако датский король нарушил их – он захватил в качестве заложников шесть шведских дворян-переговорщиков и увёз их в Данию. Война была продолжена с прежней силой и жестокостью. Король Кристиан снарядил новое войско для похода в Швецию. Его поддержал римский папа, который огласил буллу об отлучении Швеции от церкви за действия по отношению к архиепископу Густаву Тролле. Исполнить волю папского престола было поручено датскому монарху. Кроме того, действия датчан поддерживал и могущественный торговый дом Фуггеров: он захватил в свои руки почти всё производство и продажу меди в Европе, и имел виды и горнорудное производство Швеции. Большая по тем временам армия, усиленная отрядами наёмников из Германии, Франции и Шотландии, в 1520 году перешла границу юго-западной провинции Халланди вторглась в Вестергётланд. На озере Осунд захватчики были встречены армией Стена Стуре, которая состояла не только из королевских солдат и дворян, но и крестьян-ополченцев. На льду озера произошло сражение. Шведская армия потерпела поражение и отступила на север. Стен Стуре был тяжело ранен пушечным ядром в самом начале сражения. Шведские войска потерпели ещё одно поражение в Тиведских лесах и захватчики проложили дорогу в области Средней Швеции. Стен Стуре умер через два дня после битвы в Тиведских лесах, во время переезда через озеро Меларн на пути в Стокгольм. Смерть Стена Стуре Младшего на льду озера Меларен в 1520 г. Худ. Хелльквист К. Г. (1851—1890). Ситуация для Швеции была крайне тяжёлой. Крестьяне лишились своего предводителя. Никто не смог сразу заменить Стена Стуре. Дворянство и церковь пошла по пути поиска компромисса с датчанами. Датское командование вступило в переговоры с освобождённым Густавом Тролле. Между Швецией и Данией было заключено перемирие. Шведский государственный совет признал Кристиана королем Швеции. Представители датского короля обещали милость побеждённым и сохранение конституционного правления, которое сохранит Швеции автономию. В это время произошло восстание. Вдова Стена Стуре, Кристина Юлленшерна со своими сторонниками организовала сопротивление и обратилась за помощью к Польше и Данцигу. Однако восстание было подавлено. Стокгольм был окружен с суши и моря и в сентябре капитулировал. 4 ноября Густав Тролле короновал Кристиана в Стокгольмском соборе. При этом были повторены обещания всеобщей амнистии. Однако архиепископ и его сторонники жаждали мести. Они хотели расправы над партией Стуре. Им удалось привлечь на свою сторону и датского короля, пообещав ему, что юридические нормы не будут нарушены. Действия направленные против архиепископа и его сторонников были объявлены ересью, их противники названы еретиками, на которых не распространяются обещания короля. 7 ноября в Стокгольмском замке в присутствии короля, членов государственного совета и других высоких лиц была зачитана жалоба архиепископа, в которой действия Стена рассматривались как ересь и предлагалось справедливо поступить с еретиками. На следующий день был проведён допрос на церковном суде, который возглавлял архиепископ Густав Тролле. Вскоре был вынесен приговор, в нём было установлено, что подсудимые отказывались признать своё отлучение от церкви и поклялись, что архиепископ больше никогда не получит своей церкви и свободы. Подсудимые были объявлены в ереси. Казнили 82 человека. Вдову Стуре, Кристиану датский король объявил «мертвой при жизни», её посадили в тюрьму. Казнили всех светских и духовных лиц, которые принадлежали к партии Стена Стуре. Их имущество было конфисковано в пользу короля. Тела убитых сжигали. Приказали даже вырыть тело погибшего Стена Стуре и сжечь его. «Стокгольмская кровавая баня» и последующие репрессии в отношении сторонников Стена Стуре вызвали не тот результат, который хотел датский король (создание великой скандинавской империи). Он привёл к всеобщей ненависти шведов к захватчикам и масштабному восстанию, которое возглавил родственник Кристины Густав Эрикссон Ваза. Его в качестве пленного увезли в Данию в 1518 году, в 1519 году он сбежал в Любек, где нашел защиту и приют. Во время массового убийства в Стокгольме были убиты его отец и зять, а мать и сестра увезены в Данию. Ваза был энергичен, обладал искусством хорошего оратора и красивой внешностью, ненавидел датских захватчиков, это привлекло на его сторону множество людей, которым был нужен лидер. Его поддержали шведские дворяне, крестьяне и горнорабочие, ганзейский город Любек. Датчане своим террором, непомерными налогами, закрепощением шведского крестьянства привели к единению рядового дворянства, крестьян и горнорабочих против датского владычества и католической церкви. Густава Вазу избрали королем Швеции, и в 1523 году он освободил Стокгольм. Кальмарская уния перестала существовать. Густав Ваза провёл в Швеции реформацию. Автор: Самсонов Александр

"Пленных юношей - неверных (т.е. немусульман) - надо зачислять в наше войско", - такой совет дал султану Орхану визирь и главный воинский судья Аллаэддин. Идея была осуществлена при султане Мураде I (1359-1389 гг.). Шел 1365 год. Перед распростертыми на земле юношами возвышалась фигура шейха Бекташа. Он подошел к ближнему из них, поднял руку над его головой, и, осенив рукавом халата, произнес: "Да будете вы йени чери". Так было положено начало "новому войску" (тур. yeniçeri), особому корпусу янычар. От остальных военнослужащих империи османов их отличал головной убор - белый войлочный колпак с висящим сзади куском материи, напоминавшим форму рукава халата их "крестного отца" Бекташа. Вооружение янычар изначально составили копья, сабли и кинжалы, а роль знамени исполнял котел для приготовления пищи. Некоторые воинские звания также были позаимствованы из "кухонного" лексикона. Так, командир роты, звался "чорбаджи", т.е. "кашевар". Изначально численность корпуса "новых воинов" не превышала одной тысячи. Потом ежегодно набирали еще по тысяче человек. При Сулеймане I Великолепном (1520-1566 гг.) янычар в армии было до 20 тыс. Размер жалованья зависел от продолжительности службы. Во главе корпуса стоял ага. Им по выбору янычар становился человек, прошедший все янычарские должности, начиная с низших. Ага был удостоен особой чести снимать с султана обувь при его входе в мечеть. В одной из комнат янычарских казарм был поставлен трон для султана. Строгий наказ шейха Бекташа первой дружине янычар "проявлять мужество в сражениях и не знать поражений" исполнялся отнюдь не всегда. Во время похода султана Селима I Грозного против иранского Исмаил-шаха (1514 г.) янычары роптали на тяготы, порывались вернуться домой и пытались устроить мятеж. В ответ султан казнил янычарского агу, жестко усмирил непослушных и стал назначать агу сам. Одновременно была введена должность помощника аги, которому подчинялось еще несколько начальников. Однако это не помогло превратить корпус в идеально послушное орудие. Начиная с правления султана Мехмеда II Завоевателя (1451-1481 гг.) у янычар вошло в правило требовать от султана денежные подарки при вступлении его на трон. При этом, несмотря на награды, правилом также стали бунты корпуса против неугодных им чем-либо правителей. После смерти Мехмеда II в ходе янычарского восстания был убит великий визирь Мехмед-Караман. При их же активной поддержке на трон в 1481 году был возведен второй сын Мехмеда Баязид II. Однако и его в 1512 году янычары попросили вон, утвердив на престоле уже упомянутого сына Баязида Селима I. В 1524 году в очередной раз взбунтовавшиеся янычары разграбили таможню в Стамбуле, дома великого визиря Ибрагима и других крупных сановников. Султан Сулейман I Великолепный лично участвовал в подавлении бунта, убил собственными руками нескольких янычар, однако все равно был вынужден уступить и откупиться от восставших. Впрочем, это не слишком ему помогло. В дальнейшем, осознавая свою силу, янычары открыто говорили: "Сулейман стар и глуп, и ему пора на покой. Его сын Мустафа поведет дело лучше, а мы будем в большем почете. А если великий визирь будет тому противиться, мы снимем ему голову". Ближе к концу правления заболевший султан Сулейман был даже вынужден приказать регулярно возить себя на галере вдоль берегов Босфора, чтобы столичные жители не поддавались на распускаемые янычарами слухи о его смерти. Досталось от янычар и последующим султанам. Они бунтовали при Селиме II Пьянице (1566-1574 гг.); свергли Ахмеда III (1703-1730 гг.); низложили Селима III и... "прокололись" на Махмуде II (1808-1839), который решил избавиться от такой ненадежной "гвардии". Очередное восстание корпуса было мастерски спровоцировано сначала учреждением нового постоянного войска, а затем его демонстративным парадом перед янычарскими казармами. В ночь на 15 июня 1826 года янычары приняли вызов. На Мясную площадь (Атмейдан) Стамбула были выставлены полковые котлы, в городе начались погромы. Дома великого визиря и тогдашнего аги были разграблены и сожжены. 12-летний сын последнего жестоко убит. Против янычар выступило население Стамбула и духовенство. Их истребление было официально объявлено богоугодным делом, а смерть в сражении с ними - подвигом за веру. Верные султану войска заняли улицы, и по янычарским казармам ударили пушки. Деревянные здания запылали. Пощады не было никому. Около тысячи пленных были заперты на стамбульском ипподроме, куда прибыли члены военного суда. Приговор был только один - смертная казнь через удушение. Расправы продолжались несколько дней, тела бунтовщиков сбрасывали в море. Котлы янычар были принародно запачканы грязью и нечистотами, знамена разорваны, а знаменитый войлочный колпак мальчишки безо всякого почтения таскали по улицам и бросали собакам. Махмуд II, закрепляя победу, издал фирман о ликвидации корпуса янычар и создании взамен его «Победоносной армии Мухаммеда». Этим же повелением запрещалось громко произносить слово "янычар". Казармы на Мясной площади лежали в развалинах. Были разрушены мечеть янычар, кофейни, которые они обычно посещали, и даже мраморные надгробия, принятые за янычарские из-за изображенной на них войлочной шапки, похожей на широкий рукав халата шейха Бекташа. https://topwar.ru