Yorik

Герман Сакен показал, что до него дошли слухи о том, что марш-комиссар Клейст вызвал на дуэль отставного поручика Сакена из-за нанесённой последним тяжёлой обиды. 28 июня Клейст приехал к нему и сказал, что примирился с Иваном Сакеном, едет в имение Гавезен на охоту и предложил Герману Сакену поехать вместе с ним. По дороге они заехали в имение Кацданген к Мантейфелю и втроём отправились в Гавезен. Рано утром 1 июля все собравшиеся вместе с Иваном Сакеном отправились к месту охоты, и часть охотников сразу же ушла вслед за собаками, но когда Герман Сакен хотел последовать за ними, как Клейст остановил его и Мантейфеля. Клейст сказал им, что они с Иваном Сакеном вовсе не примирились, а решили стреляться здесь в лесу, и он просит их быть его секундантами. В ответ на упрёки Клейст сказал, что опасался остаться без секундантов, если бы они узнали правду об этом деле. Примиряться с Иваном Сакеном Клейст категорически отказался, так как был слишком сильно обижен своим противником. Когда противники схватили дуэльные пистолеты и пошли искать свободное место для завершения их дела, Кетлер и Герман Сакен решились сопровождать их. Так как Кетлер был выше ростом, он отмерил 15 больших шагов, надеясь, что на таком расстоянии выстрелы не причинят никому вреда, а потом удастся легко примирить соперников. Бароны Фридрих Сакен и Мантейфель показали, что они слышали о ссоре между Клейстом и поручиком Сакеном, но им сообщили, что противники примирились. Дальнейшие их показания совпадали с показаниями Кетлера и Германа Сакена, однако они их немного дополнили. Когда двое последних согласились быть секундантами, то данные свидетели хоть и оставались на некотором отдалении от дуэлянтов, но видели окончание дуэли и стали, таким образом, невольными свидетелями оной. Предотвратить же дуэль в тех обстоятельствах было совершенно невозможно. Все опрошенные свидетели дружно подтвердили, что штабс-ротмистр Клейст, асессор Корф и дворянин Ган при поединке не присутствовали, так как сразу же последовали за собаками и о предстоящей дуэли ничего не знали, так как было широко известно о примирении противников. Когда же подсудимых спросили о причине, по которой они утаили факт произошедшей дуэли, то оба Сакена и Мантейфель сказали, что не знали о законе, который обязывал их доносить о подобном происшествии. Кроме того, они считали, что следствие проведённое гауптманом было чисто полицейским, а обнаруженная в кармане Клейста записка о том, что он сам лишил себя жизни, и побудила их скрыть истину. Но они не собирались скрывать истину перед военным судом, что они и сделали. Кетлер кроме того добавил, что после дуэли он узнал от Ивана Сакена о том, что они с Клейстом оба договорились подготовить заранее подобные записки, чтобы уберечь других лиц, которых могли заподозрить в участии в дуэли. Отставной штабс-ротмистр Дидрих Клейст на военном суде показал, что о произошедшем на охоте поединке он ничего не знал, так как всем было известно о том, что после ссоры поручик Сакен и Юлиус Клейст примирились. Кроме того, он видел их мирно разговаривающими друг с другом на мызе Гавезен ещё за час до дуэли. Сам он с Юлиусом о его ссоре с Иваном Сакеном не говорил, так как был старше и тесной дружбы с ним не имел. Когда же Юлиуса нашли в лесу убитым с пистолетом в руке, то у него возникло подозрение о дуэли, но затем в кармане сюртука убитого обнаружили записку, в которой тот прощался с родными и объявлял, что сам себя убил, - и поэтому Дидрих Клейст решил, что его подозрения о дуэли не имеют под собой никаких оснований, и велел донести о случившемся то, что ему было известно. Ведь соучастники дуэли скрыли от него истину, так что до самого суда, на котором секунданты во всём сознались, он ничего о дуэли не знал. Асессор Корф и дворянин Теодор фон Ган на военном суде показали, что они прибыли на мызу Гавезен по приглашению штабс-ротмистра Клейста для участия в охоте на диких коз и даже не подозревали о том, что два участника этой охоты собираются драться на дуэли. Об этой дуэли они ничего не знали до тех пор, пока подсудимые не признались в своём поступке на комиссии военного суда. После тщательного рассмотрения показаний всех подсудимых, генерал-аудитор признал подсудимых камер-юнкера барона Кетлера, баронов Германа Сакена, Фридриха Сакена и Мантейфеля виновными в том, что они 1 июля 1843 года, отправясь вместе с марш-комиссаром Клейстом и отставным поручиком Сакеном, по приглашению их находились свидетелями бывшего между Клейстом и Иваном Сакеном поединка, на котором Клейст был убит. Они также утаили произошедшее от следствия, что дало возможность поручику Сакену скрыться от законного преследования. Было признано, что все оправдания подсудимых не заслуживают уважения, а удержать противников от дуэли они могли с применением силы. Допустив же поединок, они сделались прямыми участниками произошедшего на оном смертоубийства. А потому генерал-аудиториат на основании соответствующих статей военно-уголовного устава постановил: 1) подсудимых камер-юнкера барона Кетлера, барона Германа Сакена, барона Фридриха Сакена и барона Карла Мантейфеля, лишить баронского и дворянского достоинств, а первого из них, Кетлера, звания камер-юнкера и ордена св. Иоанна Иерусалимского, сослать в Сибирь в каторжную работу; 2) бежавшего заграницу отставного поручика Ивана Сакена, за убийство на дуэли марш-комиссара Клейста, по явке или поимке его, предать военному суду. Очень любопытным оказался третий пункт приговора военного суда, который я приведу почти дословно. По делу оказалось, что в числе лиц, собравшихся под предлогом охоты на мызе Гавезен, кроме подсудимых и самих дуэлистов, были ещё отставной ротмистр Клейст, асессор гробинского уездного суда фон Корф и дворянин Теодор Ган. Хотя они отзываются, что о намерении Клейста и Сакена драться на дуэли не знали и самой дуэли не видели, потому что сразу же углубились в лес, чтобы занять свои места, отчего и выстрела не слыхали, но справедливость таких показаний подвергается сильному сомнению. Во-первых, приготовления к дуэли обнаружились сразу же после прибытия в лес, когда они только ещё намеревались занимать свои места; следовательно Клейст, Корф и Ган ещё не имели времени удалиться. Во-вторых, лес Теннен не настолько обширен, чтобы они могли не слышать выстрела. В-третьих, тело убитого на дуэли Клейста лежало близ дорожки, по которой они возвращались к экипажам. В-четвёртых, охоты, под предлогом которой они съехались на мызу Гавезен, на самом деле вовсе не было, и все собравшиеся туда лица тотчас после совершения дуэли разъехались по домам, оставив вовсе намерение, которое по их показаниям, и было целью съезда. Так как все эти улики не составляют ещё полного доказательства, которого требует закон для изобличения обвиняемого, то следует, не подвергая штабс-ротмистра Клейста, асессора Корфа и дворянина Гана определяемой законом ответственности за участие в дуэли, оставить их всех в сильном подозрении. Но генерал-аудитор, определив подсудимым меру наказания, установленную законом, представил на благоусмотрение Его Императорского Величества: во-первых, что подсудимые сами добровольно признались перед военным судом в своём преступлении, повергнув участь свою на Всемилостивейшее Его Величества воззрение; во-вторых, засвидетельствование начальства о прежнем хорошем поведении подсудимых, из коих камер-юнкер Кетлер оказал правительству довольно важные услуги во время бывшего в 1831 году в Литве мятежа и при прекращении свирепствовавшей тогда эпидемической болезни. По сим уважениям генерал-аудитор определил: повергнуть участь подсудимых Монаршему милосердию Его Величества, и всеподданнейше ходатайствовать о смягчении определённого им по законам наказания, заменив оное тем, чтобы всех их, не лишая прав состояния, а из них Кетлера камер-юнкерского звания и ордена св. Иоанна Иерусалимского, выдержать в крепости в казематах каждого по шести месяцев. Это определение генерал-аудитора было Высочайше утверждено 27 января 1844 года. Когда Николай I в мае 1844 года находился с визитом в Лондоне, поручик Иван Остен-Сакен подал ему всеподданнейшую просьбу о дозволении ему возвратиться в Россию. Император согласился удовлетворить эту просьбу при условии, что по возвращении проситель за участие в дуэли будет предан военному суду по всей строгости законов. Об этом решении Императора было сообщено рижскому военному губернатору, так что поручик Сакен по приезду в Ригу был арестован и предан военному суду в Митаве, там же, где были осуждены и другие подсудимые по этому делу. На военном суде Иван Остен-Сакен показал, что в последних числах мая 1843 года в доме митавского дворянского собрания Юлиус Клейст в присутствии нескольких незнакомых Сакену дворян делал весьма обидные насмешки и замечания, касающиеся до его чести. Он, Сакен, вызвал Клейста в другую комнату, сказал ему, что он бесчестный человек и сразу же уехал из собрания. Обратите внимание, что Сакен не объяснил, в чём заключались насмешки Клейста, а военный суд почему-то об этом Сакена не спросил. О причине этой ссоры сводный брат показателя камер-юнкер барон Кетлер и бароны Мантейфель и Герман и Фридрих Сакены ничего не знали, а сам он ничего им об этом не говорил. Через несколько дней Сакен встретил на улице Клейста, который сказал ему, что он должен разделаться с ним дуэлью и велел готовиться к ней. Сакен, якобы, не хотел драться на дуэли, но Клейст настаивал и угрожал в случае отказа Сакена от поединка ославить его трусом и бесчестным человеком. Сакен был вынужден принять вызов Клейста и просил своих братьев, Иоганна Кетлера и Фридриха Сакена, быть на его дуэли секундантами. Они отказались и уговаривали его примириться с Клейстом, а в противном случае они будут вынуждены донести о дуэли начальству. Сакен сообщил об этом Клейсту, который сказал, что у него тоже нет секундантов, и что можно без них обойтись. Клейст предложил Сакену приехать на мызу Гавезен, где на 1 июля была назначена охота, и там закончить их дело. Сакен согласился с предложением Клейста, но никому об этом не говорил в надежде, что ему удастся договориться с Клейстом миром. Однако, при отъезде на охоту Сакен на всякий случай (!) взял пару собственных дуэльных пистолетов. Штабс-ротмистра Клейста, асессора Корфа и дворянина Гана Сакен видел только во время отъезда с мызы Гавезен и по дороге к лесу, но он не помнит, видел ли он их после этого, а потому полагает, что они приехали немного раньше и ушли вслед за собаками, которых уже спустили. На месте оставались только бароны: Кетлер, Мантейфель, а также Герман и Фридрих Сакены. Иван Сакен и марш-комиссар Клейст ещё до отъезда на охоту с мызы объявили данным баронам о своём намерении, убедительно попросив их быть при дуэли секундантами. [Как видим, эти показания Сакена сводят на нет все смягчающие вину других подсудимых обстоятельства.] Они долго отказывались, но, увидев, что примирить противников не удастся, согласились быть секундантами. Сакен не собирался на дуэли убивать своего противника, но увидел, что Клейст прицелился в него и из инстинкта самосохранения “имел несчастие ранить Клейста смертельно”. С места преступления Сакен, терзаемый муками совести, уехал в Гольдинген, где поселился в гостинице, решив, что всем уже известно о дуэли. Через пару дней он ночью покинул город и пересёк прусскую границу между Полангеном и Кретингеном, где он хорошо знал местность. В Лондоне Сакен сразу же явился к российскому посланнику и ещё до приезда туда Государя Императора подал на Высочайшее имя прошение, в котором изъявлял желание вернуться в отечество, чтобы предаться взысканию по законам, в надежде на милость Государя. О Высочайшем повелении предать его, Ивана Сакена, военному суду он не знал. Генерал-аудитор признал подсудимого, отставного поручика Ивана Остен-Сакена, виновным в том, что «он по произошедшей между ним и бывшим марш-комиссаром Клейстом ссоре, вышел с ним на дуэль и нанёс противнику своему смертельную рану, а потом, скрываясь от законного преследования, бежал заграницу». Поэтому генерал-аудитор полагает: подсудимого Остен-Сакена, на основании свода военных постановлений военно-уголовного устава, лишить чинов, ордена св. Святослава 3-й степени и дворянского достоинства, сослать в Сибирь в каторжную работу. Но, учитывая прежнюю беспорочную службу подсудимого, бытность его в походах и пр., а также, что подсудимый Сакен раскаялся в своих проступках и сам добровольно пожелал подвергнуться ответственности по законам... В общем, генерал-аудитор счёл своим долгом повергнуть участь подсудимого Монаршему милосердию его Императорского Величества и всеподданнейше ходатайствовать о смягчении определённого ему по законам наказания. Кроме того, для очищения совести следует предать его церковному покаянию по назначению духовного начальства лютеранского вероисповедания. 17 декабря 1844 года последовало Высочайшее повеление о том, чтобы подсудимого Ивана Остен-Сакена, не лишая дворянства, но сняв с него крест, отправить рядовым на Кавказ до выслуги в сражениях против неприятеля. О дальнейшей судьбе Ивана Остен-Сакена и других подсудимых у меня нет никаких сведений, да и вряд ли они представляют значительный интерес. Но мы так и не смогли узнать, из-за чего произошла дуэль, и кто кого оскорбил? Вспомним, что Иван Остен-Сакен утверждал, что в конце мая 1843 года в дворянском собрании Митавы Юлиус Клейст «в присутствии нескольких незнакомых Сакену дворян делал весьма обидные насмешки и замечания, касающиеся до его чести». Сакен же вызвал Клейста в другую комнату, где и сказал ему, - обратите внимание — без свидетелей, - что он бесчестный человек. После чего Сакен сразу же уехал из собрания. Подобный ход событий не может объяснить, почему же именно Клейст, оскорбивший Сакена, так стремился завершить их ссору дуэлью, а оскорблённый Сакен хотел решить дело миром? Интересно ещё и то, что если Клейст вызвал Сакена на дуэль, то чем он собирался стреляться: ведь пистолеты прихватил на охоту Сакен, якобы всё время стремившийся к примирению.

Исправленная фамилия Один из лифляндских офицеров, полковник фон Засс, выдавал свою дочь за офицера рижского гарнизона по фамилии Ранцев. Так как полковник очень гордился своей древней фамилией, то он потребовал, чтобы молодожёны носили двойную фамилию и более древняя часть должна стоять на первом месте; получилось - фон Засс-Ранцев. Вероятно, полковник фон Засс совсем не владел русским языком. Когда об этой истории стало известно императору Николаю Павловичу, то он Высочайше повелел молодожёну именоваться Ранцев-Засс, чтобы над офицерами русской армии не насмехались из-за их фамилий. Полковник фон Засс был очень недоволен подобным решением императора, но не посмел ослушаться. Эта история была взята Кукольником из воспоминаний Александры Осиповны Смирновой-Россет (1809-1882), которая утверждала, что Н.В. Гоголь был в восторге от этого рассказа. Думный советник В 1699 году после взятия Азова Пётр I послал думного дьяка Е.И. Украинцева послом в Стамбул на корабле “Крепость”, капитаном которого был принятый на русскую службу в 1698 году капитан Питер ван Памбург (?-1702). Когда корабль вошёл в Босфор, ван Памбург приказал дать салют из всех 48 орудий корабля. По этому поводу Украинцев доносил Петру I, что от подобного приветствия “султанские жёнки окорача поползли”, а сам султан “просил больше не салютовать”. На последующих конференциях русские стремились заключить с турками мир, чему сильно противились представители Англии и Франции. По поводу одной из таких конференций Украинцев доносил царю: "...и Аглицкий посол изблевал хулу на твою Высокую Особу, я тогда лаял Аглицкого посла матерно". Как бы там ни было, но Украинцев смог заключить достаточно выгодный для России мир и с почётом вернулся на родину, где был пожалован чином думного советника. Емельян Игнатьевич Украинцев (1641-1708) — посол, думный дьяк. Чернышёвский мир Когда Г.П. Чернышёв проезжал как-то через Калугу, то встречать такого большого вельможу вышли целых две делегации горожан и каждая со своими хлебом-солью. Чернышёв поблагодарил за оказанные ему почести, но спросил: "Какая была причина, что вы разделились на две половины и каждая особо поднесла мне хлеб и соль?" Горожане и купцы смущенно отвечали, что причиной тому была ссора, разделившая город на два лагеря. Это сообщение привело Чернышёва в бешенство: "Как ссора? Одного города жители, одной церкви христиане и одного Государя подданные имеют такую вражду, что и сообщаться друг с другом не хотят? Так-то вы исполняете закон Божий и волю Государя, желающего видеть всех в согласии! Плетей!" Горожане пали на колени и просили о помиловании. Чернышёв же продолжал гневаться: "Какой милости достойны вы, непотребные? Вы мятежники, разрушающие спокойствие города, и должны быть в пример другим быть без милости наказаны". Горожане продолжали выть и плакать, обещали примириться и никогда больше не заводить подобных ссор. Тогда Чернышёв послал в город за протопопом, после прибытия которого он велел купцам присягнуть в том, что они всякую вражду между собою оставляют и что мстить друг другу они никогда не будут. После крестного целования Чернышёв объявил: "Теперь я долгом своим поставляю наведываться всегда, как вы будете себя вести; и ежели узнаю, что вы и после сего заведёте ещё какую-либо между собою ссору, то поступлено будет с вами, яко с клятвопреступниками, нарушителями крестного целования и мятежниками". Сила внушения Чернышёва оказалась столь действенной, что долго после смерти Григория Петровича жители Калуги не смели даже помыслить о ссорах. А этот мир с тех пор стали называть Чернышёвым. Григорий Петрович Чернышёв (1672-1745) — русский военачальник и государственный деятель; генерал-аншеф 1730; граф 1742. Хоть что-то своё А.И. Рибопьер с самых малых лет воспитывался при дворе и рано стал одним из любимчиков Екатерины II. Его мать, провожая сына во дворец, всегда напутствовала его: "Ничего не трогай и ничего не проси". В 1791 году в Петербург приехал граф Эстергази в качестве представителя графа Артуа, то есть эмигрантского короля Людовика XVIII. Граф П.А. Зубов, став последним фаворитом Екатерины II, невзлюбил юного Рибопьера и пытался на его место поставить Валентина, старшего сына Эстергази. Однако маленький Валентин был во дворце очень скован и говорил только то, чему его научили родители дома. Жили Эстергази в Петербурге довольно бедно, и питание у них в доме было соответствующее — не более двух блюд на обед. Екатерина II скоро заметила, что ребёнок повторяет только то, что выучил заранее. Но однажды мальчик при всех громко пукнул — вероятно, сказались горох или репа на обед. Императрица на это изволила заметить: "Ну, наконец, услыхала я кое-что его собственное". Аграфена Александровна Рибопьер (Бибикова, 1755-1812). Александр Иванович Рибопьер (1781-1865) — граф с 1856. Граф Валентин Ладислав Эстергази (1740-1805). Валентин Филипп Эстергази (1786-1838) — сын предыдущего. Платон Александрович Зубов (1767-1822) — граф 1793, светлейший князь 1796; последний фаворит Екатерины II. Недостатки есть у всех Когда Екатерине II донесли о том, что Волков грабит население своей губернии, то она лишь сказала: "Это умный человек, а недостатки есть у всех". Алексей Андреевич Волков (1738-1796) — правитель Рязанского наместничества 1780-1788; и.о. Пермского и Тобольского генерал-губернаторства 1788-1796. Графиня фон Ромбек (Халда) Графиня фон Ромбек (van Rumbeke) была родной сестрой графа Кобенцля, который прослужил 20 лет австрийским посланником в Петербурге. Графиня фон Ромбек много лет прожила в Петербурге и в совершенстве овладела русским матом. Когда графиня вернулась с мужем в Вену, она часто встречалась с русскими дипломатами. Тогда в доме российского посланника графа Разумовского проживали молодые дипломаты: А.И. Рибопьер и племянник графа А.В. Васильчиков. Однажды на обеде в русском посольстве молодые дипломаты оказались напротив графини фон Ромбек, которая вдруг стала щеголять своими познаниями в русском языке. Тем временем всем гостям начали менять куверты, а крепостной гайдук Васильчикова, прислуживавший молодым людям, вдруг куда-то исчез. Пришлось послать за гайдуком: "Куда ты исчез?" Гайдук стал оправдываться: "Помилуйте, старая халда ругается — совестно стало". Мария Каролина Шарлотта фон Ромбек (урожд. фон Кобенцль, 1755-1812). Кретьен Шарль Мари де Тьенне, граф ван Ромбек (1758-1831). Граф Йохан Людвиг Иоганн фон Кобенцль (1753-1809) - австрийский дипломат. Граф Андрей Кириллович Разумовский (1752-1836) — русский дипломат. Алексей Васильевич Васильчиков (1776-1854) — дипломат, сенатор с 1820. Император или слон Приехав однажды в Москву, император Павел I очень радовался тому, что народ бегает за ним и толпится везде, где бы он ни показался. Император с удовольствием сказал об этом сопровождавшему его П.Х. Обольянинову: "Мне очень приятно это доказательство народной любви". Обольянинов был едва ли не единственным человеком в окружении императора, который мог разговаривать с ним без обиняков, и он “простодушно” ответил: "Простите меня, но я тут никакой любви не вижу. За две недели до приезда Императорского Величества проводили чрез Москву слона, и так же народ бегал за ним". Пётр Хрисанфович Обольянинов (1752-1841) — любимчик Павла I; генерал-от-инфантерии 1799; генерал-прокурор 1800. Готовы на всё Император Александр Павлович однажды прогуливался в царскосельском саду под дождём, но тем не менее там собралась целая толпа дам, поглядеть на Государя. Когда царь приблизился к дамам, они в знак уважения опустили свои зонтики. Император удивился и сказал: "Пожалуйста, поднимите зонтики! Не мочитесь". Дамы дружно ответили: "Для Вашего Императорского Величества мы готовы и помочиться". На мели В дружеском кружке петербургских литераторов часто говорили о многих благих мерах, предпринимаемых правительством, которые по различным причинам не достигают указанной или желаемой цели. В.А. Жуковский однажды высказался по этому поводу: "Наш фарватер годен только пока для мелких судов, а не для больших кораблей. Мы часто жалуемся, что корабль, пущенный на воду, не подвигается, не замечая, что он попал на мель". Василий Андреевич Жуковский (1783-1852) — русский поэт; наставник молодых членов императорской семьи с 1817. Человеколюбие Александра I Командир гвардейского корпуса Ф.П. Уваров в начале двадцатых годов XIX века жил в Зимнем дворце. Однажды император Александр Павлович после возвращения из Царского Села позвал к себе Уварова. Когда старший генерал-адъютант вошёл к нему, Александр Павлович с тревогой сказал: "Въезжая сегодня в город, я обогнал лейб-гренадерский батальон, шедший на ученье, и с ужасом увидел, что за батальоном везут воз палок". Уваров ответил, что без этого, к прискорбию, обойтись нельзя. Тогда Государь посоветовал Уварову: "Вы хоть бы приказали прикрыть эти палки рогожей". Фёдор Петрович Уваров (1769-1824) — генерал-от-кавалерии 1814; старший генерал-адъютант в свите Александра I; орден св. Георгия II класса 1810 (№ 40).

Во втором томе издания "Русские уголовные процессы" (изд. Александра Любавского, Спб, 1867) я обнаружил “Дело о дуэли между бароном Иваном Остен-Сакеном и Юлиусом Клейстом”, Изучение этого дела показало, что и в спокойных остзейских провинциях Российской империи порой кипели нешуточные страсти, и я решил ознакомить вас, уважаемые читатели, с этой кровавой историей и ходом её расследования. Никаких выводов я делать не буду. Для начала я приведу довольно обширную цитату из описания рассматриваемого дела, которая позволит вам сразу же оказаться в гуще событий: "1 июля 1843 года в Курляндской губернии, близ Митавы, на мызе Гавезен, принадлежащей отставному капитану Клейсту, во время отсутствия последнего по приглашению его сына, отставного штабс-ротмистра Дидриха Клейста, участвовать в охоте за дикими козами собралось несколько человек соседних дворян, именно: двоюродный брат Клейста, марш-комиссар добленского гауптманского суда Юлиус Клейст, камер-юнкер барон Кетлер, бароны Фридрих и Герман Сакены, Карл Мантейфель, отставной поручик Иван Остен-Сакен, наконец, куратор имения Прекульн фон Ган. Охота происходила в принадлежащем к мызе Гавезен лесу, называемом Теннен, в 3½ верстах от мызы и продолжалась от половины девятого до 10 часов утра. Охотники возвратились на мызу вместе (исключая Юлиуса Клейста), а вскоре все и разъехались оттуда. Остались на мызе только штабс-ротмистр Клейст и фон Корф. Между тем для отыскания Юлиуса Клейста штабс-ротмистр Клейст послал с мызы несколько человек крестьян, которые нашли его в том лесу, где происходила охота, мёртвым с простреленною грудью". Я не смог разобраться в запутанных генеалогических линиях прибалтийских немцев, и поэтому оставляю их имена, титулы (звания) и фамилии так, как они упоминаются в данном уголовном деле. Ведь на самом деле Юлиус Клейст должен был бы именоваться Юлиусом Карлом Дитрихом Леонардом фон Клейстом, Иван Остен-Сакен — Иоганном... фон дер Остен-Сакеном, и т.п. Так что, продолжим, как есть... Дидрих Клейст не стал особо затруднять себя этим происшествием: тело покойника крестьяне доставили на мызу Гавезен, о случившемся он приказал доложить в гауптманский суд уездного центра Гробин, а сам в тот же день вместе с фон Корфом отправился в Либаву. Удивительное легкомыслие, или... Впрочем, в этом деле будет ещё несколько удивительных моментов. Крестьяне, перевозившие тело Клейста, при расследовании сообщили следующее: тело Клейста, когда они нашли его, лежало на спине; в правой руке Клейста был пистолет, из которого был произведён выстрел; слева от тела лежали заряженной охотничье ружьё, охотничья сумка и пальто; справа — шейный платок. При осмотре покойника, у него был обнаружен золотой футлярчик в виде сердечка, внутри которого лежала бумажка с надписью “люблю тебя”, а на пальце левой руки было надето кольцо в виде незабудки. В кармане кафтана лежала записка: "Дабы вы, любезные мои оставшиеся по мне родственники, не сомневались более насчёт моего исчезания, я сим признаюсь вам, что безотрадная жизнь заставляет меня искать свою смерть посредством самоубийства; Бог моим молитвам взять меня к себе не внимал, почему я сам себе причиняю смерть. Прощайте". Подпись: “ваш Юлиус Клейст”. Медик при осмотре трупа обнаружил на правой стороне груди Клейста рану от огнестрельного оружия возле пятого ребра. Окружность пулевого ранения соответствовала “дулу” (то есть калибру) найденного возле трупа пистолета. Выходное отверстие пули располагалось между 4-м и 5-м рёбрами, но уже с левой стороны спины. Других внешних повреждений тела не было обнаружено. Вскрытие показало, что вся грудь наполнена кровяной жидкостью. Пуля раздробило пятое ребро, прошла через правое лёгкое и сердце в левое лёгкое и вышла через спину. Клейст был правшой, поэтому нанести себе дуэльным пистолетом подобную рану он никак не мог, однако медика это обстоятельство нисколько не смутило. На основании найденной на теле записки, а также любовных символов в виде кольца и золотого сердечка, медик сделал вывод о том, что причиной самоубийства Клейста была неудачная любовь и последовавшее разочарование в жизни. Вместе с тем, прохождение пули через тело Клейста ясно показывало, что во время выстрела он стоял боком к огнестрельному оружию, как это обычно бывает во время дуэлей. После вердикта медика о самоубийстве Юлиуса Клейста, следствием было допрошено большинство участников той охоты: барон фон Кетлер, бароны Герман и Фридрих Сакены, Карл Мантейфель, штабс-ротмистр Клейст, асессор Корф и дворянин фон Ган. Все допрошенные дали сходные показания, суть которых сводилась к следующей последовательности событий. Когда они прибыли на место, предназначенное для охоты, то оставили свои экипажи на большой дороге, а сами разошлись по лесу, чтобы занять назначенные им места. Однако они быстро потеряли из слуха собак и по причине сильной жары они решили бросить охоту, Охотники сошлись около своих экипаже и отправились на мызу Гавезен, не дожидаясь Юлиуса Клейста, так как решили, что тот пошёл вслед за собаками. Поручика Ивана Остен-Сакена во время этого следствия не допросили из-за отсутствия последнего на месте следствия. Следователи решили, что из-за сходства показаний всех участников охоты, допрос ещё одного охотника не может дать никакой дополнительной информации. Однако уже во время следствия стали распространяться слухи о том, что Юлиус Клейст не покончил жизнь самоубийством, а был убит на дуэли. Эти разговоры стали звучать громче после обнародования результатов вскрытия тела Клейста и всем стало ясно, что подобную рану марш-комиссар сам себе нанести не мог. Да и какой смыл приставлять себе пистолет к правой стороне груди? Однако повторный допрос охотников проводился формально, и все они дружно показали, что о бывшей на охоте дуэли им ничего не известно. Диссонансом на этом благостном фоне прозвучали показания дворовых. Правда, Эрнест Гримберг лишь сообщил, что штабс-ротмистр Дидрих Клейст дал ему приказания насчёт охоты ещё вечером 30 июня. Поэтому на рассвете 1 июля он, Гримберг, уехал верхом с собаками. Охотники, по его словам, должны были подъехать позднее на своих экипажах. Возле кладбища в лесу Теннен он пустил гончих собак, которые вскоре выгнали дикую козу, погоняли её некоторое время, но из-за очень жаркой погоды вскоре упустили её. После этого Гримберг связал собак сворою и отправился домой. Только на мызе он узнал, что Юлиуса Клейста привезли из леса домой мёртвого. Однако Гримберга так и не спросили, видел ли он в лесу кого-либо из охотников, и в какой части леса он находился, то есть, на каком расстоянии он был от того места, на котором был обнаружен труп. Сенсационно прозвучали лишь показания кучера Бекманна, который сообщил, что он вёз в бричке своего хозяина, штабс-ротмистра Клейста, которого сопровождали Юлиус фон Клейст и трое незнакомых кучеру охотников. Барон фон Кетлер ехал в своём экипаже с асессором фон Корфом и тремя другими незнакомыми ему охотниками. Когда все въехали в лес, господа покинули свои экипажи и пошли дальше пешком, оставив повозки на большой дороге. Ожидая возвращения охотников, Бекманн точно слышал выстрел, а через некоторое время возвратились охотники, но без Юлиуса Клейста, и поехали домой. Другой кучер, Ян Эгтетт, дал аналогичные показания, только он выстрела не слыхал, так как стоял от лесу дальше, чем Бекманн. Замолчать обстоятельства странной смерти Юлиуса Клейста местные власти уже не смогли и отправили донесение о случившемся в Петербург. В середине июля того же года шеф жандармов А.Х. Бенкендорф передал военному министру А.И. Чернышёву: 1) до сведения Его Величества дошло, что под предлогом охоты на мызе Гавезен марш-комиссар Клейст имел дуэль с Остен-Сакеном, и что секундантами при том были дворяне: Кетлер, двое Сакенов и Мантейфель; 2) Государь Император 21 того июля Высочайше повелеть изволил: “судить виновных военным судом”. Александр Христофорович Бенкендорф (1782-1844). Александр Иванович Чернышёв (1785-1857) - граф с 1826, светлейший князь с 1841; военный министр 1832-1852. Когда данное Высочайшее повеление было передано рижскому военному губернатору барону М.И. Палену, выяснилось, барон Иван Остен-Сакен в настоящее время находится уже не в Гольдингене, по месту своего постоянного проживания, а в прусском городе Мемеле, а потому допросить его пока не удаётся. По этой уважительной причине военный суд был учреждён только над остальными участниками роковой дуэли: бароном Кетлером, баронами Фридрихом и Германом Сакенами и Мантейфелем. Барон Матвей Иванович Пален (1779-1863) — Карл Магнус фон дер Пален в 1830-1845 гг. был рижским военным губернатором, а также курляндским, лифляндским и эстляндским генерал-губернатором. На первом же заседании военного суда все подсудимые оказались весьма разговорчивыми и припомнили множество деталей, о которых не говорили на полицейском следствии. Все признали, что 1 июля они действительно присутствовали на дуэли между марш-комиссаром Клейстом и отставным поручиком Остен-Сакеном. Они передают свой поступок и добровольное признание на Всемилостивейшее рассмотрение Государя Императора. Хм, добровольное... Интересно посмотреть, как подсудимые разъясняли не только подробности дуэли, но и своё участие в оной. Камер-юнкер барон Кетлер показал, что ещё 24 июня в Митаве он узнал о том, что его сводный брат, отставной поручик Остен-Сакен, вызван на дуэль марш-комиссаром Клейстом. Однако, когда он стал расспрашивать брата об этом деле, тот ответил, что он действительно вызван на дуэль Клейстом, но друзья стараются их примирить, и что этим всё, наверное, и закончится. Такой ответ успокоил Кетлера, и он больше не беспокоился об этом деле. Через пару дней в Либаве его брат Иван получил какое-то письмо и сказал ему, что они с Клейстом окончательно примирились. Интересно, что никто из подсудимых не объяснил причину возникновения ссоры между Клейстом и Остен-Сакеном, а военный суд почему-то не заинтересовался этим вопросом. В конце июня Кетлер получил от Клейста приглашение на охоту, для чего ему следовало прибыть к нему на мызу Гавезен к 1 июля, чтобы пострелять диких коз. В назначенный день Кетлер со своим братом Иваном прибыли рано утром на мызу Гавезен, где застали ещё некоторых лиц, которые тоже были приглашены на охоту: Гана, Корфа, марш-комиссара Клейста, Фридриха и Германа Сакенов и Мантейфеля. Вскоре всё общество отправилось в лес, собаки были уже спущены, когда Иван Сакен остановил сводного брата Кетлера и родного брата Фридриха Сакена. В то же самое время он увидел, что Клейст отвёл в сторону Германа Сакена и Мантейфеля. На удивлённый вопрос Кетлера Иван объявил, что они с Клейстом вовсе не примирились, а наоборот, письменно договорились драться на дуэли во время специально организованной для этой цели охоты. В охотничьих сумках они привезли дуэльные пистолеты и надеются, что присутствующие согласятся быть на ней секундантами. Кетлер и другие присутствующие попытались примирить противников, но безуспешно. Клейст решительно утверждал, что он очень сильно обижен своим противником, чтобы довольствоваться извинением, а так как все отказались быть секундантами, то он просит Ивана Сакена отправиться с ним в лес, чтобы найти подходящее открытое место, где они могли бы без секундантов закончить своё дело. Противники взяли дуэльные пистолеты и ушли, оставив остальных участников охоты. Кетлер, да и другие подсудимые, утверждали, что никакого присутственного места, куда они могли бы сообщить о происходящем и тем остановить дуэль, поблизости не оказалось. Подсудимые оказались перед сложным выбором: или допустить дуэль без свидетелей, или подвергнуться ответственности в качестве секундантов и свидетелей поединка. Кетлер посовещался с Германом Сакеном и сообщил противникам, что они согласны быть секундантами. На найденном просторном месте Кетлер отмерил 15 больших шагов, рассчитывая, что на таком расстоянии первый выстрел окажется неопасным, а секундантам после этого удастся примирить противников. Но, к несчастью, первая пуля Ивана Сакена убила Юлиуса Клейста.

В своих "Мемуарах" королева Марго уделила некоторое место описанию событий той страшной ночи, которые она увидела собственными глазами. Впрочем, она утверждает, что даже не подозревала о готовящейся резне и сама могла бы стать жертвой: "Что касается меня, то я пребывала в полном неведении всего. Я лишь видела, что все пришли в движение: гугеноты пребывали в отчаянии от покушения, а господа де Гизы перешёптывались, опасаясь, что им придется отвечать за содеянное. Гугеноты считали меня подозрительной, потому что я была католичкой, а католики – потому что я была женой гугенота, короля Наваррского. Поэтому никто ничего мне не говорил вплоть до вечера, когда я присутствовала на церемонии отхода ко сну королевы моей матери. Сидя на сундуке рядом со своей сестрой герцогиней Лотарингской, я видела, что она крайне опечалена. Королева-мать, разговаривая с кем-то, заметила меня и сказала, что отпускает меня идти спать. Но когда я сделала реверанс, сестра взяла меня за руку и остановила. Заливаясь слезами, она произнесла:"Ради Бога, сестра, не ходите туда", - и её слова меня крайне испугали. Королева-мать обратила на это внимание и, подозвав мою сестру, не сдержала свой гнев, запретив ей что-либо мне говорить. Сестра ответила, что нет никакой надобности приносить меня в жертву, поскольку, без сомнения, если что-нибудь откроется, они [гугеноты] выместят на мне всю ненависть. Королева-мать тогда сказала, что Бог даст, ничего плохого не произойдёт, и как бы то ни было, нужно, чтобы я отправлялась и не вызывала у них никаких подозрений, которые могут помешать делу. Я хорошо видела, что они [королева-мать и герцогиня Лотарингская] спорили, но не слышала их слов. Королева-мать вновь мне жёстко приказала отправляться спать, а моя сестра, вся в слезах, пожелала мне спокойной ночи, не осмеливаясь что-либо добавить. Я ушла, оцепенев от страха и неизвестности, не в силах представить, чего я должна бояться". Клод де Валуа (1547-1575) - Клотильда Французская, герцогиня Лотарингская, вторая дочь Генриха II и Екатерины Медичи, жена Карла III, герцога Лотарингского (1543-1608) с 1559. Встревоженная Маргарита вернулась в супружеские покои, где Генрих де Бурбон успокоил жену и рекомендовал ей ложиться спать. Супруги, по обычаю, ночевали в различных комнатах. Вокруг Генриха собрались несколько десятков вооружённых гугенотов, которые всю ночь обсуждали покушение на Адмирала и своё требование к королю Карлу IX о справедливом расследовании этого инцидента и наказании провинившихся. Организатором покушения они считали герцога Генриха де Гиза. Генрих I де Лоррен (1550-1588) — 3-й герцог де Гиз по прозвищу "Меченый". Картину, которую застала Маргарита в своих покоях, поясняет выдержка из мемуаров сеньора де Мерже, который в то время был секретарём графа де Ларошфуко: "Названный граф позвал меня и поручил вернуться в покои короля Наваррского, чтобы сказать ему, что получил известие о том, что господа де Гиз и Невер остались в городе и не ночуют в Лувре. Я так и поступил, найдя короля спящим вместе с королевой, его женой, и сказав ему на ухо то, что велел мне передать ему господин граф... Король [Франции] попросил названного короля Наваррского призвать к себе по возможности как можно больше дворян, поскольку он опасался, что господа Гизы что-то затеяли; по этой причине вооружённые дворяне вернулись в гардеробную названного короля Наваррского". Франсуа III (1524-1572) – граф де Ларошфуко, принц де Марсийак; капитан, командующий отрядом тяжёлой кавалерии. Жан де Мерже (Mergey, 1536-1615) - секретарь графа де Ларошфуко; мемуарист. Луи де Невер (Лодовико де Гонзага, 1539-1595) — герцог Ретель с 1581 г. На рассвете Генрих Наваррский вместе с сопровождающими покинул супружеские покои и сказал Маргарите, что он собирается поиграть в мяч до пробуждения Карла IX. Маргарита решила, что ничего страшного уже не случится, велела запереть двери и легла спать. Однако долго спать ей не пришлось: "Час спустя, когда я была погружена в сон, какой-то мужчина стал стучать в дверь руками и ногами, выкрикивая:"Наварра! Наварра!" Кормилица, думая, что это вернулся король, мой муж, быстро отворила дверь и впустила его. В комнату вбежал дворянин по имени Леран, племянник господина д’Одона, раненный ударом шпаги в локоть и алебардой в плечо, которого преследовали четверо вооруженных людей, вслед за ним проникнувших в мои покои. Ища спасения, он бросился на мою кровать. Чувствуя, что он схватил меня, я вырвалась и упала на пол, между кроватью и стеной, и он вслед за мной, крепко сжав меня в своих объятиях. Я никогда не знала этого человека и не понимала, явился ли он с целью причинить мне зло или же его преследователи желали ему того, а может и мне самой. Мы оба закричали и были испуганы один больше другого. Наконец, Бог пожелал, чтобы господин де Нансей, капитан [королевских] гвардейцев, подоспел к нам и, найдя меня в столь печальном положении и проникшись сочувствием, не смог таки сдержать улыбку. Довольно строго отчитав военных за оскорбительное вторжение и выпроводив их вон, он предоставил мне возможность распоряжаться жизнью этого бедного человека, который все еще держал меня. Я велела его уложить в своем кабинете и оказывать помощь до тех пор, пока он полностью не поправится. Пока я меняла свою рубашку, поскольку вся она была залита кровью, господин де Нансей рассказал мне, что произошло, и уверил, что король мой муж находится в покоях короля [Карла] и ему ничего не угрожает. Меня переодели в платье для ночного выхода, и в сопровождении капитана я поспешила в покои своей сестры мадам Лотарингской, куда вошла скорее мертвая, чем живая. Из прихожей, все двери которой были распахнуты, [сюда] вбежал дворянин по имени Бурс, спасаясь от гвардейцев, идущих по пятам, и пал под ударом алебарды в трех шагах от меня. Отшатнувшись в сторону и почти без чувств, я оказалась в руках господина де Нансея, решив, что этот удар пронзит нас обоих. Немного придя в себя, я вошла в малую комнату моей сестры, где она почивала, и когда я там находилась, господин де Миоссан, первый камер-юнкер короля, моего мужа, и Арманьяк, его первый камердинер, пришли ко мне умолять спасти их жизни. Тогда я отправилась к королю и бросилась в ноги ему и королеве-матери, прося их об этой милости, каковую они в конце концов оказали". Габриель де Леви (1550-1638) – барон де Леран, сын Гастона VII де Леви (?-1559), барона де Лерана, и племянник Жана-Клода де Леви (1520-1598), барона д’Одона – известных гугенотских капитанов, активных участников гражданских войн. Габриель стал бароном после смерти своего брата Филиппа де Леви, барона де Лерана, который погиб то ли во время Варфоломеевской ночи, то ли во время последующих боевых действий в том же 1572 году. Впрочем, в родословном древе синьоров де Леви много неясностей. Гаспар де Ла Шатр (1539-1576) – сеньор де Нансей; капитан королевских гвардейцев с 1568 года. Жан де Монморанси (Bourse, 1520-1572) - сеньор де Бурс. Генрих д’Альбре (1536-1599) – барон де Миоссанс и де Коарраз, в то время первый камер-юнкер Генриха Наваррского. Жан д’Арманьяк (?-1591) - сеньор д’Изоре, первый камердинер короля Наваррского. Об инциденте с Лераном во время Варфоломеевской ночи упоминает и Брантом: "Мне рассказали об этом те, кто там был, и я знаю только то, что от них услышал. Она [Маргарита] отнеслась к избиениям с большим нетерпением и спасла многих, в том числе одного гасконского дворянина (мне кажется, что его звали Леран), который, весь израненный, бросился на кровать, где она спала, а она [королева] прогнала убийц, преследовавших его вплоть до дверей; ибо она всегда была милосердна и проявляла доброту ко всем, как подобает дочерям Франции". Удивительно, но этот же эпизод, правда, в очень сжатом виде, поместил и Агриппа д'Обинье в своей "Всеобщей истории": "Виконт де Леран, получив первые удары, поднялся на ноги и бросился на кровать королевы Наваррской. Камеристки спасли его". Как видим, д'Обинье даже не упомянул имени королевы Маргариты, но он с ней и не был в дружеских отношениях и не симпатизировал уже бывшей королеве. Теодор Агриппа д'Обинье (1552-1630) — поэт, писатель и историк. Свидетельство Маргариты Наваррской о спасении мужа Брантом тоже подтверждает: "Я слышал от одной принцессы, что она спасла ему [Генриху Наваррскому] жизнь во время Варфоломеевской ночи, ибо, несомненно, он был обречён и внесён в кровавый список, как говорили, потому что высказывалось мнение, что следует уничтожить на корню короля Наваррского, принца де Конде, адмирала и прочих знатных лиц. Однако названная королева [Наваррская] бросилась в ноги королю Карлу, прося его сохранить жизнь своему мужу и господину. Король Карл дал ей своё согласие с большим трудом, и только потому, что она была его доброй сестрой". Вот и всё, что Маргарита Наваррская сообщила потомкам о событиях Варфоломеевской ночи. Мы так и не узнали, как и где она укрывала Лерана? Сколько времени он находился возле королевы, и каким образом ему удалось покинуть Париж? Были ли у них интимные отношения? Ответа на эти вопросы у нас нет, так как записи Маргариты за последние месяцы 1572 года и первые месяцы 1573 года отсутствуют. Возможно, сама королева уничтожила записи за этот период.

Я с самого начала ржал, как до мины дочитал... Спасибо!

Кровавая свадьба 10 июня 1572 года умерла мать Генриха Наваррского, королева Жанна д'Альбре, и корона этого маленького королевства перешла к её сыну. Однако эта смерть не привела ни к отмене свадьбы между Маргаритой де Валуа и Генрихом де Бурбоном, ни даже к некоторой отсрочке этой церемонии, так как все стороны торопились к заключению этого союза. 20 июля Генрих со свитой прибыли в Палезо, где их торжественно встретила делегация знати из Парижа. Короля Наваррского сопровождали 800-900 всадников, одетых в чёрные траурные одежды, а парижскую знать прибыла в сопровождении 500 всадников. Жанна д'Альбре (1528-1572) - королева Наварры в 1555-1572; мать Генриха IV. Помимо смерти Наваррской королевы, были и другие обстоятельства, препятствующие заключению брака между Генрихом и Маргаритой. Во-первых, Генрих де Бурбон был гугенотом, а его невеста — истовой католичкой, и никто из них не собирался менять своё вероисповедание. С большим трудом мать и её брат, король Франции Карл IX, уговорили Маргариту выйти замуж за гугенота. Но этого, во-вторых, было мало, так как для законности подобного брака требовалось специальное разрешение папы. В Рим был послан запрос для получения соответствующего разрешения, но новоиспечённый папа Григорий XIII не спешил. Шарль Максимилиан (1550-1574) — король Франции Карл IX в 1560-1574 гг. Григорий XIII (1502-1585) — Уго Бонкампаньи, папа с 13.05.1572. Тогда Екатерина Медичи сфабриковала письмо из Рима, подписанное французским посланником, в котором сообщалось, что папа благословил заключение брака между католичкой Маргаритой де Валуа и гугенотом Генрихом де Бурбоном. Это разрешение должно якобы вскорости прибыть в Париж. Чтобы правда, - или, не дай Бог, папский запрет, - ненароком не проникли в Париж, Екатерина Медичи приказала задерживать на границе любых курьеров из Италии. Кстати, папа Григорий XIII всё-таки благословил этот брак, но разрешение прибыло в Париж уже после свадьбы, к концу 1572 года. Это обстоятельство позднее было позднее использовано как одна из главных причин для оформления развода между Генрихом IV и его первой женой. Екатерина Медичи (1519-1589) — жена Генриха II с 1533. Основываясь на этой фальшивке, Екатерина Медичи стала спешить с проведением свадебной церемонии, но тут заупрямился кардинал де Бурбон, которому поручили проведение свадебной церемонии. Он потребовал, чтобы во время проведения свадебной церемонии столь высокого ранга ему прислуживал кто-нибудь из епископов. Несколько опрошенных епископов отказались участвовать в подобном мероприятии, и только епископ Диня (Digne) ле Меньен согласился помочь кардиналу. Бракосочетание было назначено на 18 августа 1572 года, понедельник, в Соборе Парижской Богоматери. Карл I де Бурбон (1523-1590) — кардинал, архиепископ Руана; один из немногих католиков среди Бурбонов. Анри I ле Меньен — епископ Диня в 1568-1587 гг. Маргарита в своих "Мемуарах" уделила описанию свадебной церемонии несколько строк: "...принц Наваррский, отныне ставший королём Наварры, продолжая носить траур по королеве, своей матери, прибыл сюда [в Париж] в сопровождении восьмисот дворян, также облаченных в траурные одежды, и был принят королём и всем двором со многими почестями. Наше бракосочетание состоялось через несколько дней с таким торжеством и великолепием, каких не удостаивался никто до меня. Король Наваррский и его свита сменили свои одежды на праздничные и весьма богатые наряды; разодет был и весь двор, как вы знаете, и можете лучше об этом рассказать. Я была одета по-королевски, в короне и в накидке из горностая, закрывающей плечи, вся сверкающая от драгоценных камней короны; на мне был длинный голубой плащ со шлейфом в четыре локтя, и шлейф несли три принцессы. От дворца епископа до Собора Богоматери были установлены [деревянные] помосты, украшенные золочёным сукном, что полагалось делать, когда выходят замуж дочери Франции. Люди толпились внизу, наблюдая проходящих по помостам новобрачных и весь двор... Мы приблизились к вратам Собора, где в тот день отправлял службу господин кардинал де Бурбон. Когда перед нами были произнесены слова, полагающиеся в таких случаях, мы прошли по этому же помосту до трибуны, разделявшей неф и хоры, где находилось две лестницы – одна, чтобы спускаться с названных хоров, другая, чтобы покидать неф. Король Наваррский спустился по последней из нефа и вышел из Собора..." К нашему счастью сохранились и другие воспоминания об этой церемонии. Перед восхищёнными глазами двора предстали король Карл IX в роскошном праздничном одеянии и Екатерина Медичи, которая впервые после смерти мужа появилась на людях не в траурном одеянии, а в прекрасном шёлковом платье, украшенном бриллиантами. Но в совершеннейший восторг Брантома привёл вид невесты: "Так красива, что на свете просто не с чем сравнить, ибо, не говоря уже о прекрасном лице и изумительно стройной фигуре, на ней был восхитительный наряд и необыкновенные украшения. Её красивое белое лицо, похожее на небо в минуты самой высокой чистоты и безмятежности, обрамляло такое множество огромных жемчужин и драгоценных каменьев, особенно бриллиантов в форме звёзд, что невольно эту естественность лица и искусственность окаменевших звёзд можно было принять за само небо, когда оно бывает усеяно звёздами настолько, что благодаря им словно оживает". Пьер де Бурдейль (1540-1614) — сеньор де Брантом, французский писатель. Когда свадебный кортеж подъехал к собору, партии жениха и невесты разделились: католики поднялись на паперть перед входом в собор, где кардинал де Бурбон и должен был отслужить мессу, а Генрих Наваррский с другими гугенотами прогуливался по галерее вокруг собора. Во время свадебной церемонии у алтаря вместо жениха стоял Генрих Анжуйский в роскошном жёлтом одеянии, которое, естественно, было усыпано жемчугом и бриллиантами, а за ними располагались король и Екатерина Медичи. Невеста была так поглощена своими невесёлыми мыслями, что даже не среагировала на ритуальный вопрос кардинала, и Карлу IX пришлось довольно сильно толкнуть сестру, чтобы она хотя бы кивнула головой в знак согласия. Тогда этому эпизоду не придали особого значения, но он всплыл, когда начались переговоры о разводе. Генрих III де Валуа (1551-1589) — герцог Анжуйский и пр.; король Франции с 30.05.1574. Но до этого ещё довольно далеко, а пока жених слегка поцеловал невесту и все отправились в Лувр, где в зале Кариатид был устроен роскошный пир. Последующий бал по традиции открыла невеста, и Брантом опять полон восхищения: "Столько удовольствия доставила она [Маргарита] своим исполнением испанского павана, итальянского пассемаццо, танца с факелами, столь изящны, величественны и плавны были все её движения, что весь зал, восхищёнными взглядами следивший за этим прекрасным спектаклем, не мог ни наглядеться, ни налюбоваться ею". Закончим на этой ноте восхищения описание свадебных торжеств первого дня. Свадьба высокопоставленных гугенота и католички вроде бы была призвана закрепить мир между враждующими сторонами и успокоить Францию, но на деле всё обернулось иначе. До пятницы 22 августа в Париже продолжались различные праздничные мероприятия, связанные со свадьбой, но вечер этого дня был омрачён покушением на адмирала Колиньи. Гугеноты стали требовать от короля справедливости и наказания виновников этого покушения. Граф Гаспар II де Колиньи (1519-1572) — синьор де Шатийон, адмирал Франции, один из предводителей гугенотов. Резню гугенотов, которая последовала в ночь на 24 августа 1572 года, многие французские историки склонны выдавать за меру предосторожности, предпринятую Екатериной Медичи с целью обеспечить безопасность королевской семьи, которой могли угрожать собравшиеся в Париже гугеноты. Они утверждают, что все мероприятия по массовому убийству гугенотов были подготовлены за одни сутки, а их инициаторами были только королева-мать и Генрих Анжуйский, а Карл IX будто бы бы до последнего момента препятствовал готовящейся расправе с гугенотами. Но эти натянутые объяснения не могут объяснить факт одновременной резни гугенотов по всей Франции. Описание кровавых событий Варфоломеевской ночи я оставляю за рамками данного очерка, и мы попытаемся взглянуть на них глазами королевы Маргариты Наваррской. Да, королевы, ведь она уже вышла замуж за короля Наваррского, хотя и не была коронована.

В бой под флейты Греческий историк Фукидид писал, что самые отважные и славные воины древнего мира, лакедемоняне, для создания правильного построения войск в бою использовали сигналы не рогов или труб, а мелодии флейтистами. Он пишет в своей "Истории": "И после этого началось сражение: аргосцы и союзники выступили вперёд стремительно и яростно, лакедемоняне же медленно и под музыку множества расставленных [в строю] флейтистов - не ради священнодействия, но чтобы выступать, шествуя согласно с ритмом, и чтобы не ломать строй, как обыкновенно случается при наступлении большого войска". Пояснение Аристотеля Объяснение этого обычая можно найти у Аристотеля в его труде под названием "Проблемы": "Ведь неуверенность и страх менее всего согласуется с такого рода выступлением, и унылые и робкие чужды этому столь спокойному и благородному воодушевляющему ритму". В другом месте Аристотель выражается ещё яснее: "Почему, когда предстоит опасное дело, выступают под флейту? Чтобы распознать ведущих себя недостойно трусов". Что читать на пирах? В одной из сатир Марка Теренция Варрона (116-27) под названием "Не знаешь, что принесёт вечер" говорится: "На пиру следует читать не всё и главным образом то, что в одно и то же время может быть полезно для жизни и приносить удовольствие, [причем] лучше, чтобы казалось, что и этого достаточно, чем будто слишком много". Где следует вершить суд? Однажды Сципион Африканский осаждал в Испании один сильно укреплённый город, который к тому же находился в труднодоступной местности. Город, снабжённый большими запасами продовольствия, имел к тому же очень сильный гарнизон, так что осада Сципиона и многочисленные штурмы долгое время не приносили никакого результата. Однажды он в лагере вершил суд, и один из провинившихся солдат спросил его (так было принято по обычаю), в какой день и на какое место приказывает он явиться в суд. Сципион указал рукой на акрополь осаждённого города и сказал: "Послезавтра явитесь вон на то место". Так всё и произошло: на третий день римляне взяли штурмом этот город. В тот же день на акрополе Сципион и разобрал то дело. Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (235-183). Даже немой заговорил Эхекл, атлет с Самоса, долго был немым, но обрёл голос при необычных обстоятельствах. Во время неких священных игр между его командой и командой соперников была проведена нечестная жеребьёвка, и Эхекл заметил это мошенничество, когда был подброшен фальшивый жребий с именем. Это так возмутило атлета, что он громко закричал жулику, что он всё видел. С тех пор до самой смерти Эхекл говорил вполне стройно и без запинки. Жажда знаний Философ Тавр рассказал о том, как сократик Евклид (или Эвклид) из Мегар был вынужден посещать уроки знаменитого мудреца. Не следует путать данного Евклида со знаменитым математиком, который жил и преподавал лет на сто позже героя нашей истории. Во время Пелопоннесской войны (431-404) соседние города Афины и Мегары оказались во враждебных лагерях. Тогда в Афинах издали указ, согласно которому, любого мегарца, оказавшегося в Афинах, следует немедленно казнить. Тавр рассказывает: "Тогда Эвклид, происходивший также из Мегар, который до этого постановления весьма часто бывал в Афинах и слушал Сократа, после того как декрет вошёл в силу, [стал действовать следующим образом]: к ночи, когда начинало смеркаться, облаченный в длинную женскую тунику, закутавшись в пёстрый плащ и покрыв голову платком (rica), он отправлялся из своего дома к Сократу, чтобы хотя бы на часть ночи сделаться участником его собраний и бесед, и на рассвете, одетый в то же платье, снова проходил обратно без малого двадцать миль". Двадцать римских миль — это примерно 29-30 км. Вряд ли Эвклид ходил слушать Сократа каждую ночь. Эту историю Тавр рассказал, чтобы обличить современных ему философов: "А теперь можно увидеть, как философы добровольно бегут к дверям богатых юнцов, чтобы обучать [их], и сидят, ожидая до полудня, пока ученики не проспятся после ночной попойки". Эвклид Мегарский (450—380 гг. до н. э.) — ученик Сократа, основал философскую школу в Мегарах. Луций Кальвизий Тавр (II век до Р.Х.) - философ-платоник. Rica — четырехугольный кусок ткани с бахромой по краям, который женщины надевали во время исполнения религиозных обрядов. Метелл Нумидийский После консульства Метелл стал командующим римской армией в войне с Югуртой. Он быстро навёл порядок в войсках и одержал несколько побед над противником в 108 году. Однако когда потребовалось продлить его полномочия на следующий год, против него начал интриговать Гай Марий, в пользу которого стал агитировать народный трибун Тит Манлий, рассказывая в народном собрании небылицы про Метелла, не брезгуя при этом и грязной клеветой. Всё это сильно раздражало Метелла, который однажды не выдержал и выступил против Манлия: "Теперь, граждане, что касается этого [человека]: поскольку он полагает, что возвысится, постоянно называя себя моим недругом, - он, которого я не принимаю ни как друга, ни как врага себе, - более о нём я говорить не собираюсь. Ведь я считаю его совершенно недостойным как похвалы, так и порицания порядочных людей. Ибо, заговорив о таком ничтожном человечишке тогда, когда не можешь его наказать, скорее окажешь ему честь, чем нанесёшь оскорбление". Агитация Манлия и других сторонников Мария имела успех, и полномочия Метелла не были продлены. Тем не менее, римский народ и Сенат по достоинству оценили деятельность Метелла: в 107 году он получил триумф и когномен Нумидийский, а в 102 году его избрали цензором. Квинт Цецилий Метелл Нумидийский — консул 109 года до Р.Х. Тит Манлий Манцин — плебейский трибун 107 года. Кто чего достоин? Римский философ-стоик I века Гай Музоний Руф однажды приказал выдать 1000 сестерциев некоему побирушке, выдававшему себя за философа. Когда ему стали говорить, что это мошенник, плохой и злой человек, недостойный ничего хорошего, Музоний только улыбнулся: "Тогда он достоин денег". Запретные имена для рабов Когда в Афинах победила демократия, на общенародном собрании был принят декрет, согласно которому было запрещено давать рабам имена Гармодий и Аристогитон. Ведь эти юноши пожертвовали жизнью ради свободы, и не следует осквернять их имена соприкосновением с рабством. Вино не подешевеет! Консул 133 года до Р.Х. Луций Кальпурний Пизон Фруги известен как автор "Анналов", не сохранившихся до нашего времени. В одном из сохранившихся отрывков говорится о поведении царя Ромула во время трапезы: "Про того же Ромула рассказывают, будто он, будучи зван на обед, [во время трапезы] много не пил, потому что на следующий день, [по его словам], у него была важная встреча. Ему стали говорить:"Ромул, если так будут вести себя все люди, то вино станет дешевле". Он им ответил: "Напротив, [останется] дорогим, если каждый будет пить столько, сколько захочет, ибо я выпил столько, сколько хотел". Римский писатель II века Авл Геллий поясняет это место: "Иными словами, Ромул хотел сказать следующее:"Каждый пьёт столько, сколько хочет. Пусть я выпил мало, но другие всё равно пьют столько, сколько хотят, то есть много, и, следовательно, цены на вино не упадут".

Случай в Вильне Когда молодой император Александр Павлович совершал поездку по стране, он посетил и Вильну, которая, естественно, готовилась к приезду Государя. В числе многочисленных праздничных мероприятий городская дума подготовила 20 молодых мещан, одетых в специально пошитые для этого случая костюмы, которых предполагалось запрячь в карету императора. Люди из свиты императора приехали в Вильно заранее и пытались объяснять членам думы, что Его Величество не одобряет подобные знаки внимания. Однако к их мнению городская дума не прислушалась — возможно, им было жалко выбросить деньги, уже потраченные на костюмы. В результате, эти молодые люди прибежали в то место под Вильной, где молодой Император принимал городские депутации, чтобы выполнить свою миссию, изображая всенародный восторг. Но получилось так, что во дворец вместо Императора они привезли в карете лакея Его Величества, а также кучера, который важно восседал на козлах и правил ими, как настоящими лошадьми. Сам же Александр Павлович не мог ехать на подобных себе людях и приехал во дворец в карете одного из своих адъютантов. Ошибка императора В апреле 1814 года в Париже императора Александра I посетила депутация польских генералов, которая обратилась к императору с просьбой позволить польским легионам, сражавшимся на стороне французов, возвратиться домой. Александр Павлович в данном случае проявил слишком много великодушия и благородства, но не дальновидности. Император не только позволил им вернуться, но даже разрешил полякам сформировать отдельный корпус под названием "войско герцогства Варшавского" в качестве зародыша будущей польской армии. При этом Император указал рукой на Константина Павловича и добавил: "Командовать вами будет брат мой". Торжества в Варшаве 18 (30) сентября 1816 года Александр Павлович в очередной раз приехал в Варшаву. В честь приезда Императора на Саксонской площади состоялся парад, в котором принял участие и прибывший Государь. Он ехал верхом на белом коне в польском мундире, а на его шляпе красовался бело-зелёный султан. Вечером наместник Царства Польского дал бал в честь Императора. Госпожа Шуазёль-Гуфье в своим мемуарах описала последующие торжества: "На следующий день состоялся большой смотр польских войск на Пованской равнине, где днём съехалось бесчисленное количество экипажей и собралась громадная толпа лиц, прибывших пешком и верхом, чтобы присутствовать на этом блестящем военном зрелище. Чудное осеннее солнце освещало эту двигающуюся живую картину. По прибытии Его Величества войска прокричали “ура”, и военная музыка заиграла любимый гимн “God save the king”. Его Императорское Величество великий князь Константин, казалось, был счастлив, что может показать своему августейшему брату прекрасное войско с такой отличной выправкой. По окончании смотра войска продефилировали в полном порядке, причём офицеры гарцевали на своих боевых конях, отдавая концом шпаги салют Его Величеству, который, когда проходили войска, всё время держал руку под козырёк". Князь Юзеф Зайончек (1752-1856) — генерал, первый наместник Царства Польского с 1815 года. София Шуазёль-Гуфье (урожд. Тизенгаузен, 1790-1878) — фрейлина при дворе Александра I; польско-литовская писательница. Варшавские обещания 15 (27) марта 1818 года Александр I произнёс речь на открытии Варшавского сейма, в которой сделал два важных обещания — конституции для России и возвращение литовских провинций Польше. Как отмечали современники, поляки ликовали, а русские обижались, но пока ещё надеялись. П.А. Вяземский приехал в Варшаву в качестве чиновника канцелярии Н.Н. Новосильцева, который в то время был представителем Александра I в комитете по управлению Царством Польским. Вяземский в письме своему другу А.И. Тургеневу так прокомментировал услышанную речь: "Впрочем, речь Государя, у нас читанная, кажется должна быть закускою перед приготовляемым пиром... Я стоял в двух шагах от него, когда он произносил её, и слёзы были у меня на глазах от радости и от досады: зачем говорить полякам о русских надеждах! Дети ли мы, с которыми о деле говорить нельзя? Тогда нечего и думать о нас. Боится ли он слишком рано проговориться? Но разве слова его не дошли до России? Тем хуже, что Россия не слыхала их, а только что подслушала. Подслушанная речь принимает тотчас вид важности, вид тайны; а тут разродятся сплетни, толки, кривые и криводушные. Как бы то ни было, Государь был велик в эту минуту: душою или умом, но был велик". Пётр Андреевич Вяземский (1792-1878) — русский писатель и государственный деятель. Александр Иванович Тургенев (1784-1846) — русский литератор и историк. Николай Николаевич Новосильцев (1761-1838) — государственный деятель. Приём принца Когда принц Генрих Прусский гостил в Петербурге, всё время шли дожди. Император Александр Павлович выразил сожаление по этому поводу, но А.Л. Нарышкин осторожно заметил: "По крайней мере, принц не скажет, что Ваше Величество его сухо приняли". Фридрих Генрих Карл, принц Прусский (1781-1846) — брат прусского короля Фридриха Вильгельма III (1770-1840, король с 1797). Александр Львович Нарышкин (1760-1826) — обер-камергер. Не хочу в губернаторы! В Российской империи при Александре Павловиче управление откупами было возложено на вице-губернаторов, что приносило им огромные доходы, особенно, на винных откупах при министре финансов Гурьеве. (Да и потом, впрочем, тоже.) Однажды Император удивился большому количеству губернаторов, съехавшихся в Петербург: "Отчего здесь так много губернаторов?" А.Л. Нарышкин сразу же нашёлся: "Приехали, Ваше Величество, проситься в вице-губернаторы". Дмитрий Александрович Гурьев (1751-1825) — граф с 1819, министр финансов 1810-1823. Весь в отца В войне с французами в кампанию 1813 года Л.А. Нарышкин получил от главнокомандующего приказ удерживать какую-то высоту. Император перед боем сказал А.Л. Нарышкину: "Я боюсь за твоего сына: он занимает важное место". Нарышкин спокойно ответил: "Не опасайтесь, Ваше Величество. Мой сын весь в меня: что займёт, того не отдаст". Лев Александрович Нарышкин (1785-1846) — шталмейстер с 1824, генерал-адъютант с 1843, генерал-лейтенант с 1844; орден св. Георгия IV класса в 1813. Вежливость по-французски Когда Людовик XVIII торжественно въехал в Париж 3мая 1815 года, союзные государи обедали во дворце Тюильри. Людовик XVIII первым проследовал в королевский банкетный зал: вероятно, он следовал этикету французских королей, но забыл, кто здесь победители. Александр Павлович удивлённо улыбнулся, обращаясь к другим присутствующим: "Мы, северные дикари, более вежливы в своей стране". Людовик XVIII (1755-1824) — Луи Станислас Ксавье, граф Прованский, король Франции с 1814 с перерывом на “Сто дней Наполеона” в 1815 году. Сдержанность после Победы Когда после окончания кампании 1814 года император Александр I через Англию и Голландию собирался возвратиться в Петербург, он узнал, что на родине ему собираются утроить пышные торжества. Тогда Государь отправил на имя петербургского главнокомандующего генерала Вязмитинова рескрипт следующего содержания: "Осведомлённый о приготовлениях к приёму, которые делаются по случаю нашего возвращения, и относясь всегда отрицательно к такого рода приветствиям, я считаю их теперь более излишними, чем когда-либо. Один Всевышний совершил великие деяния, положившие конец кровавой войне в России. Мы все должны преклониться перед Провидением. Передайте же мою неизменную волю, дабы прекратить всякие приготовления к церемониалу по случаю нашего возвращения в наше государство. Пошлите губернаторам всех провинций приказ, ни под каким видом не уезжать из их губерний. Я возлагаю на Вас исполнение этого приказа". Сергей Кузьмич Вязмитинов (1744-1819) — главнокомандующий в Санкт-Петербурге в 1812-1816 гг.; председатель комитета министров в тот же период; Неласковая Вильна 2 июня 1822 года Александр Павлович прибыл в Вильну, чтобы произвести армейский смотр. Однако, когда Государь проезжал в своём экипаже по бульвару вдоль реки Вилии, он был поражён тем, что местные жители при виде его не выражают никакой радости. Позднее Император сказал княгине Трубецкой [возможно, это была Екатерина Ивановна Трубецкая (1800-1854)], что теперь его не скоро увидят в Вильне. Так и произошло, но кто же знал...

Анекдоты о русском театре. Александр Николаевич Островский (1823-1886) Как получить свои деньги Первые свои известные произведения А.Н. Островский печатал в “Москвитянине”, который издавал М.П. Погодин, имевший свою систему оплаты авторов. Он платил молодому литератору 25 рублей за печатный лист, но... Если Островский сдавал пьесу в пять авторских листов, то Погодин соглашался заплатить за неё 125 рублей, однако выплачивал только по 25 рублей в месяц, и никакие мольбы молодого литератора не помогали. Островский позднее рассказывал: "“Но мне необходимы деньги!” — умоляешь его. “Э, батюшка! Вы человек молодой, начинающий. Для вас достаточно и 25 рублей в месяц на житьё. А то сразу получите этакую сумму денег — шутка ли - 125 рублей, ведь это 437 с полтиной ассигнациями! И прокутите! А у меня деньги вернее”. Никакие заявления о нужде пе помогали". Наконец, Островский нашёл способ, как избавиться о такой зависимости. Погодин был должен Островскому 125 рублей, и литератор написал на своего приятеля задним числом вексель на 125 рублей, срок погашения которого уже истёк. Островский отправил проинструктированного приятеля к Погодину, сопроводив того слёзным посланием от Островского с просьбой об уплате долга. Погодин сурово спросил приятеля: "А что вы сделаете с Островским, если я не уплачу за него денег?" Приятель был хорошо подготовлен к подобному вопросу и оставался непреклонным: "Завтра же потащу его в “Яму”!" “Ямой” называлась московская долговая тюрьма у Иверских ворот. Погодин попытался повторить свой любимый трюк: "А не согласны ли вы будете получить по 25 рублей в месяц в уплату?" Приятель Островского стоял твёрдо: "Или всё, или “Яма”!" Погодин покряхтел, но всё же смилостивился и заплатил всю сумму. Александр Николаевич Островский (1823-1886) — русский драматург. Михаил Петрович Погодин (1800-1875) — издатель, журналист и историк. Ночное угощение Вскоре после этой истории Погодин стал платить Островскому 50 рублей в месяц, но за это молодому писателю приходилось заниматься и корректурой текстов, и написанием критических статей, да и работать часто приходилось до глубокой ночи. Погодин из-за своей скупости сотрудников журнала на ужин не оставлял, а ночью поесть им было уже негде. А.Н. Островский позднее вспоминал: "Так мы с голоду и холоду заходили по дороге к знакомому аптекарю на Кузнецком мосту, и тот угощал нас “аптечной” водкой — спиртом, разбавленным дистиллированной водой. А на закуску предлагал нам девичью кожу..." Не пугайтесь, уважаемые читатели! Девичьей кожей в XIX веке называлась своеобразная пастила, приготовленная из отвара алтейного корня с яичными белками и с сахаром. А аптека на Кузнецком мосту? Возможно, это была аптека Ф.Ф. Рейсса. Фёдор Фёдорович Рейсс (1178-1852) — профессор химии в Московском университете; в 1814 году открыл на Кузнецком мосту аптеку с продажей минеральных вод. Рядом с рысаками Когда А.Н. Островский был председателем Московского артистического кружка, дебютировать на его сцене очень сильно стремился некий провинциальный актёр N. Его просмотрели на пробной репетиции и ответили, что дебюта он не получит. Тогда N на следующее утро пришёл к Островскому и заявляет ему: "Александр Николаевич! Очень может быть, что я страдаю множеством недостатков, но я пригляжусь к здешним артистам, воспользуюсь их приёмами и сделаюсь хорошим артистом". А.Н. Островский, поглаживая свою рыжую бородёнку, с ухмылкой рассказал N такую историю: "Знаете что? Еду я вчера на извощике, а лошадь к него не везёт, да и всё тут. Он и вожжами, он и кнутом — нет, не везёт. Я ему и говорю:"Лошадь-то у тебя — не того". А он мне: "Вот поди ж ты... А ведь кажинный вечер у театра возле рысаков стоит. Раза три господ на бега возили. Могла бы, кажется, позайматься, как другие лошади действуют... А вот она у мена какая". Этот N всё-таки служил потом на казённой сцене, играл вместе с хорошими московскими актёрами, но сам хорошим актёром так и не стал. Что теперь делать в театре? Однажды, году в 1880-м, П.М. Невежин спросил Островского: "Александр Николаевич, отчего вы теперь никогда не бываете в театре?" Островский с грустью ответил: "А что я там буду делать? Смотреть стряпню Крылова или переводы Тарновского? Да мне, как обойдённому, неловко смотреть на актёров. Я для театра чужой теперь. Просветлеет, разгонит шушеру, тогда и мы пойдем туда, где послужили делу". Петр Михайлович Невежин (1841-1919) — писатель и драматург. Виктор Александрович Крылов (1838-1908) — плодовитый русский драматург; автор 120 пьес, но только 30 из них были оригинальными текстами, а остальное — переделки развлекательных пьес, в основном, иностранных авторов. Константин Августович Тарновский (1826-1892) - переводчик, драматург, и музыкант; автор, в основном, развлекательных пьес. Ремесло актёра А.Н. Островский утверждал: "Актёр должен пропитаться своим ремеслом и слиться с ним. Артисты, в благородном смысле слова, те же акробаты; тех выламывают физически, а актёра нужно выломать нравственно. Походка, красивые повороты, пластика и мимика... всё это приобретается легко, когда тело и нервы гибки. Равномерная и выразительная речь также несравненно лучше могут быть усвоены в детском возрасте, чем тогда, когда жизнь искалечила человека. Посмотрите на большинство актёров. Как они держат себя на сцене? Увальни, неповоротливы, косолапы, движения не изящны. И это вполне понятно. Люди редко перерождаются, и большинство живёт приёмами, усвоенными в детстве. Есть исключения, но о них не говорят". На актёров нельзя сердиться В другой раз А.Н. Островский с сочувствием говорил об актёрах и об отношении к ним: "Актёрам надо прощать, потому они все ведут ненормальную жизнь. Сколько каждому из них приходится выучить ролей, то есть набить себе голову чужими мыслями, словами, ещё чаще выражать чужие чувства. А зависть, интриги, клевета... В конце концов, ему так очертеют люди, что он никого не любит, кроме себя, да и себя-то любит ли? Потому нельзя же назвать любовью то, когда люди не дорожат семьями, а сходятся и расходятся, не имея подле себя постоянного верного друга. Устоев ни у кого нет, а без этого якоря можно сделать и сказать что угодно. Поэтому-то на них и нельзя сердиться". Что взять с восточного человека? Однажды пришёл к Островскому никому неизвестный тогда автор, А.И. Сумбатов, и предлагает: "Александр Николаевич, я написал пьесу, но цензура не пропускает её. Помогите мне обойти препятствия, и мы поделим пополам гонорар". Островский взял текст пьесы, сделал поправки, и автору тотчас же выдали две тысячи рублей. Но с тех пор этого автора Островский не видал. Когда Островскому, напомнили об этом, он отшутился: "Он с востока, а там набеги уважаются". Так Островский ничего и не получил от Сумбатова, но когда встречался с этим автором, всегда благодушно здоровался с ним. Александр Иванович Южин (Сумбатов, 1857-1927) — русский актёр и драматург грузинского происхождения. Пенсия драматургу Каким-то образом император Александр III узнал, что драматург Островский находится в тяжёлом материальном положении. При первой же встрече с братом драматурга, Михаилом Николаевичем, император обратился к нему: "Как живет ваш брат?" М.Н. Островский молча поклонился. Государь продолжал: "Как его материальное состояние?" На этот раз М.Н. Островский был вынужден ответить: "Очень дурное, Ваше Величество. Своих средств у него нет почти никаких; за труды же он получает очень мало, а у него жена и шесть человек детей". Император закончил беседу с явным неудовольствием: "Странно, что до сих пор мне об этом никто не сказал. Я сделаю, что нужно". Через несколько дней состоялся Высочайший указ о назначении драматургу и губернскому секретарю Александру Николаевичу Островскому, пенсии в 3000 рублей в год. Друзья бросились поздравлять драматурга, но он встречал их в грустном расположении духа. Позднее А.Н. Островский пояснял: "Обо мне судачат некоторые господа, что я сделался пенсионером по протекции. Пускай так, но моих литературных заслуг отнять никто не может, и я с гордостью могу сказать, что назначение мне пенсии есть только то, на что имеют право и другие литературные работники, с честью послужившие государству. При нашей апатичности достигнуть этого, конечно, трудно, но надо стараться, и я буду стараться. Образчиком я хочу взять маленькую Норвегию, где стортинг в числе других государственных дел рассматривает заслуги писателей и назначает им пенсии. У нас нет подобного учреждения, как стортинг, так пусть народных представителей заменят члены Академии наук". Михаил Николаевич Островский (1827-1901) — младший брат драматурга; член Государственного совета с 1878; министр Государственных имуществ 1881-1893. Об отмене “разовых” Когда наступило время театральной реформы 1882 года, А.Н. Островский ратовал за отмену разовой системы. Режиссёр С.А. Черневский прямо сказал драматургу: "Вы спасаете актёров, а губите театр". Александр Николаевич возражал: "Позвольте, зачем предполагать одно дурное? Надо верить. Я убеждён, что истинные артисты никогда не забудут своего долга. Не хуже же мы немцев, французов, а посмотрите, какой у них стройный порядок! Все работают для дела". В.И. Родиславский горячо и обоснованно протестовал: "Если вы уничтожите разовые, то какая охота будет большому актёру играть маленькие роли? Покойный Шуйский великолепно шутил:“Что за чудная роль в “Горячем сердце”! Слов у меня почти нет, закину удочку и тридцать пять рублей вытащу”. Заставьте же вы без разовой системы сыграть кого-нибудь то же самое, и вы увидите, что вам швырнут роль. Немец дорожит репутацией. Если он будет отказываться от ролей или прослывет лентяем, то его ни один порядочный антрепренер не возьмёт, да и от товарищей услышит то, чему не обрадуется. Я весь век при театре. Без ошибки могу вам перечесть все пьесы, какого числа они шли, и все бенефисы. Я тоже в хороших отношениях с артистами, но умею отделить актера от человека. Большинство из них люди прекрасные, а как вдохнут театрального воздуха и газом запахнет, словно туман найдет на всякого". Здесь следует сделать пояснение: до театральной реформы 1882 года бОльшую долю актерского оклада составляли так называемые “разовые”, то есть плата за выступления в тех спектаклях, в которых актера занимали уже сверх положенной нормы. Разовые оплачивались от четырёх до тридцати пяти рублей за выход, в зависимости от квалификации артиста. Реформа, сильно увеличив оклад артистов и уничтожив разовые, ликвидировала стимул для участия крупных актеров в маленьких, невыигрышных ролях. Сергей Антипович Черневский (1839-1901) — театральный режиссёр. Владимир Иванович Родиславский (1828-1885) — писатель, драматург и переводчик; основатель и секретарь Общества Русских драматических писателей (РОДП) с 1870 г. Ругань прессы Островский часто с возмущением отзывался о литературно-критических статьях в современных ему газетах и журналах: "Меня возмущает несправедливость. Если собрать всё, что обо мне писали до появления статей Добролюбова, то хоть бросай перо. И кто только не ругал меня? Даже Писарев обозвал идиотом. От ругани не избавится ни один драматург, потому успех сценического деятеля заманчив и вызывает зависть. Роман или повесть прочтёт интеллигенция, критика появится для интеллигенции, и всё закончится в своем кругу. Сцена - другое дело. Автор бросает мысли в народ, в чуткий элемент, и то, что простые люди услышат, разнесётся далеко-далеко. А внешний восторг, а крики, а овации - от них хоть у кого закружится голова. В особенности соблазнительны деньги, которые зарабатывает драматург, и счастливцу это не прощается. Зависть всюду кишит, а в таких случаях она принимает гигантские размеры; нередко друзья перестают быть друзьями и начинают смотреть на драматурга как на человека, которому везёт не по заслугам. Невозможно!" Николай Александрович Добролюбов (1836-1861) — русский литературный критик и публицист. Дмитрий Иванович Писарев (1840-1868) - русский литературный критик и публицист. Мастер переделок А.Н. Островский с презрением относился к плагиаторам и передельщикам чужих пьес, самым ярким представителем которых был уже упоминавшийся В.А. Крылов. Когда становилось известным, что Крылов написал “новую пьесу”, то Островский при встрече спрашивал его: "У кого стяжал?" В том, что что пьеса у кого-нибудь взята, никто не сомневался. Вопрос был только в том - у кого? Однажды В.А. Крылов пришёл к В.И. Родиславскому, секретарю РОДП, за расчётным листом на гонорар и увидел, что его пьеса “На хлебах из милости” причислена к переделкам. Крылов возмутился: "Это неправильно. Пьеса оригинальная". Тогда Родиславский выдвинул ящик своего письменного стола, вынул оттуда экземпляр пьесы на немецком языке и спокойно заметил: "Оригинал-то вот, а это - переделка". Пристыженный Крылов ретировался, но заниматься переделками не прекратил.

Честно говоря, мне тоже видится период ВПН.