Yorik

Клеобул из Линда Клеобул, сын Эвагра, был гражданином города Линд на острове Родос. О нем, пожалуй, известно меньше, чем о других мудрецах Древней Греции. Годами его жизни можно условно считать промежуток от 642 до 556 гг. до Р.Х. Клеобул был довольно знатным человеком, так как по отцу он относился к Гераклидам, потомкам самого Геракла, да и его мать принадлежала к одному из самых знатных родов в Карии. Клеобул получил очень достойное по тем временам образование. Вначале он учился на Родосе, а потом его послали для продолжения образования в город Навкратис, что в дельте Нила. В Египте Клеобул прожил 12 лет, не только насыщаясь знаниями древней цивилизации, но и занимаясь торговыми делами. За эти годы он посетил большинство священных мест Египта, получил возможность ознакомиться с мудростью египетских жрецов, и даже был посвящен в некие египетские таинства. Клеобул был принят при дворе фараона Псамметиха I, но сколько времени он пробыл там, нам неизвестно. В возрасте около тридцати лет Клеобул вернулся в свой родной Линд, быстро завоевал уважение сограждан своей мудростью и справедливостью. Около 610 года до Р.Х. Клеобул был провозглашен тиранном Линда, и оставался в этой должности около пятидесяти лет, примерно до 560 года до Р.Х. В историю он вошел как справедливый и мудрый правитель. При нем на острове не было внутренних распрей, выросли ремесла и продуктивность сельского хозяйства, а торговые обороты островитян достигли невиданных прежде размеров. Прославился Клеобул и как поэт. Он сочинил около трех тысяч элегических стихов и множество песен, загадок и поучений. Из его песен сохранилась такая: «Малую долю уделяют люди Музам, Многую – празднословью; но всему найдется мера. Помышляй о добре и не будь неблагодарен». Приписывают Клеобулу и надпись на гробнице Мидаса: «Медная дева, я здесь стою, на гробнице Мидаса, И говорю: пока льется вода, пока высятся рощи, Солнце пока встает в небесах и луна серебрится, Реки текут и моря вздымают шумящие волны, - Здесь, на этой гробнице, оплаканной горестным плачем, Буду вещать я прохожим, что здесь – останки Мидаса». Прославился Клеобул и тем, что восстановил храм Афины, построенный по преданиею еще Данаем. Перейдем к поучениям Клеобула. Клеобул утверждал, что обучение необходимо не только юношам, но и девицам, и рекомендовал согражданам выдавать дочерей замуж по возрасту девицами, а по разуму – женщинами. Он утверждал, что нужно угождать и друзьям, чтобы укрепить их дружбу, и врагам, чтобы приобрести их дружбу, ибо следует остерегаться поношения от друзей и злоумышления от врагов. Клеобул считал, что кто выходит из дома, должен сперва себя спросить, зачем; а кто возвращается домой – спросить с чем. Клеобул советовал: как следует упражнять свое тело; больше слушать, чем говорить; больше любить знание, чем незнание; язык держать в благоречии; добродетели быть своим, а пороку – чужим; неправды убегать; государству давать наилучшие советы; наслаждением властвовать; силой ничего не вершить; детей воспитывать; с враждой не связываться. Клеобул считал, что с женой на людях не следует ни ласкаться, ни ссориться; ибо первое – знак глупости, а второе – бешенства. Вот еще несколько сентенций Клеобула. Пьяного раба не наказывай: покажешься пьян. Жену бери ровню, а возьмешь выше себя – родня ее будет над тобой хозяйничать. Над осмеиваемыми не тешься – наживешь в них врагов. В счастье не возносись, в несчастье не унижайся. Превратности судьбы умей выносить с благородством. Умер Клеобул в очень преклонном возрасте, и на его могиле была сделана такая надпись: «О мудреце Клеобуле скорбит великою скорбью Линд, отчизна его, в море вознесшийся град». Как видим, от Клеобула до нас дошли только морализаторские наставления. Никаких советов по управлению государством он не оставил. Его эпитафия также прославляет Клеобула только как мудреца. Возможно, что причисление Клеобула к древним тиранам, не более, чем дань определенной традиции. До нас дошли сведения и о прославленной дочери Клеобула - Клеобулине, - которая пославилась тем, что сочинила множество загадок, написанных гексаметрическими стихами.

Рейд Шермана. Бои в Вирджинии Армия Шермана, двигаясь по Джорджии, применяла тактику выжженной земли. Продовольствие, скот, а также лошади и мулы просто отнимались у местного населения, а вся инфраструктура штата нещадно уничтожалась. Северяне уничтожали железнодорожное полотно и все железнодорожные строения, телеграфные линии, взрывали все промышленные предприятия и сооружения, закапывали или портили колодцы и источники водоснабжения. Взрывались даже те жилые дома, которые с точки зрения северян можно было использовать, как укрепленные пункты. Никакой жалости по отношению к мятежникам! Шерман нигде особо не задерживался и упорно двигался к океану. В начале декабря первые группы армии Шермана стали выходить на берег океана. Здесь они встретились с отрядом северян-диверсантов, высаженных с судов, которые попытались 6 декабря перерезать железную дорогу Саванна-Чарлстон, чтобы отрезать Саванну от остальной Конфедерации, но южанам удалось пресечь эту попытку. Армия северян устала после долгого марша по Джорджии, и Шерману стали советовать дать отдых своим войскам, одновременно начав осаду Саванны. Генерал и сам склонялся к такому мнению, но тут подоспели данные разведки. Оказалось, что Саванну обороняет менее 6000 солдат регулярной армии конфедератов, а также около 8000 милиционеров, чьи боевые качества были значительно ниже армейских. У Шермана начал складываться план захвата Саванны, но сначала следовало захватить форт МакАлистер, находившийся в 15 милях к югу от города. 11 декабря дивизия генерала У. Хейзена начала атаковать форт МакАлистер, южане ответили сильным артиллерийским огнем, но от больших потерь северян спасла большая впадина, лежавшая на пути к форту. Пройдя по впадине, северяне вынырнули недалеко от стен форта и начали штурм. На удивление быстро им удалось ворваться в форт и захватить его. Ключевой пункт в обороне Саванны оказался в руках у северян, а с захватом Саванны территория Конфедерации оказалась бы разрезанной на части, что предвещало ее уже близкую кончину. 17 декабря генерал У. Харди, руководивший обороной Саванны, получил от Шермана предложение сдать город. Харди понимал, что город ему не удержать, но 18 декабря он ответил Шерману отказом. В тот же день в Саванну прибыл генерал П. Борегар (1818-1893), командовавший всеми силами южан на юго-восточной части Конфедерации. Он настоятельно рекомендовал (но не приказал) Харди спасти хотя бы солдат и поскорее оставить город, пока еще есть шанс отойти к Чарлстону. Харди прислушался к советам Борегара. Его войска скрытно навели три понтонных моста через реку Саванна и в ночь на 21 декабря незаметно покинули город. А в 5 часов утра в Саванну уже вступили первые отряды Шермана. Северяне захватили в городе богатые трофеи. Шерман на радостях телеграфировал Линкольну: "Прошу Вас принять в качестве рождественского подарка город Саванну со 150 тяжелыми орудиями, множеством снаряжения, а также примерно 25 тысячами кип хлопка". Шерман несколько преувеличил величину трофеев. На самом деле северяне захватили около 110 орудий, 12 тысяч кип хлопка, около 800 пленных (в основном, в форте МакАлистер) и пр. Сам же Шерман от Атланты до Саванны потерял немного более 800 человек. Это был блестящий успех, и Шерман сразу же стал национальным героем. На Севере штатов. Одновременно с рейдом по Джорджии завершилась и кампания в штате Теннесси, куда Шерман направил генерала Дж. Томаса (1816-1870). Туда же еще раньше Шерман направил армию Огайо под командованием генерала Дж. Скофилда, которому в ноябре удалось дважды разбить отряды Худа в сражениях при Спринг-Хилле и Франклине. После этого Худ решил осадить Нэшвилл, столицу штата Теннесси, но объединенные силы Скофилда и Томаса в двухдневном сражении наголову разбили армию южан, которые потеряли только пленными около 4500 человек, и еще около 1500 человек было убито и ранено. Так что армия южан в районе Теннесси перестала существовать. Северяне в этих боях потеряли 3061 человека, из них 387 убитыми. Пока Грант и Шерман вели успешные операции против южан летом и осенью 1864 года, в Вирджинии произошли события, которые в очередной раз напугали Вашингтон. Все началось с того, что во время боев в Долине генерал Д. Хантер занял небольшой город Лексингтон, в котором находился Вирджинский военный институт. С этим институтом были связаны имена Вашингтона и ряда других видных деятелей США. [В 1870 году в Лексингтоне умер генерал Ли, и основанный там университет называется университетом Вашингтона и Ли. – Прим. Ст. Ворчуна.] Ни с того ни с сего Хантер приказал сжечь здание института, что вызвало взрыв возмущения не только на Юге, но и многочисленные протесты на Севере. В отместку за это варварское деяние Ли приказал генералу Джубале Эрли (он был преемником Джексона Каменная Стена) совершить налет на Вашингтон, и, если удастся, разбить Хантера. Под командованием у Эрли было более 12 тысяч солдат. Когда Эрли 17 и 18 июня атаковал части Хантера, тот стал спешно уводить своих солдат на запад, даже не оказывая южанам серьезного сопротивления. Не догнав Хантера, Эрли повернул на Вашингтон и 6 июля переправился через Потомак у Шепердстаун. Так началось третье вторжение конфедератов на Север. Во всех попадавшихся на пути его войска городах и селениях Эрли объявлял, что Север должен расплатиться за свое злодеяние, и налагал на них солидную денежную контрибуцию. О грабежах я умалчиваю. В Вашингтоне при получении известий о приближении армии Эрли началась ужасная паника. Стентон умолял Гранта немедленно прислать лучшие части для защиты столицы. Грант вынужден был уступить и отправил два корпуса Потомакской армии на защиту Вашингтона. 9 июля дивизия Л. Уоллеса вместе с ополченцами из Балтимора попыталась остановить наступление Эрли у реки Монокаси, но Эрли быстро развернул свою артиллерию и легко рассеял отряды северян. В этом бою северяне потеряли 1800 человек, а южане – более 600. До центра Вашингтона было около 40 миль и никаких войск, которые могли бы остановить Эрли. За 10 июля южане прошли 30 миль и утром 11-го вышли к форту Стивенс, который фактически уже был городской окраиной. Не встретив на своем пути никаких частей армии северян, Эрли заподозрил ловушку с их стороны и на несколько часов остановился перед не слишком мощными укреплениями Вашингтона. А их защищали лишь слабые части ополченцев, в которые спешно набирали даже юношей допризывного возраста и инвалидов. Когда же Эрли решился атаковать форт Стивенс, было уже слишком поздно, так как соотношение сил к этому моменту решительно переменилось – в Стивенс из-под Питерсберга прибили затребованные подкрепления. Линкольн тоже прибыл 11 июля в форт Стивен, чтобы лично ознакомиться со сложившейся обстановкой. Генерал Дж. Хэй так описал этот визит в своем дневнике: "Он [Линкольн] был в форте Стивенс, когда тот подвергся первой атаке, и стоял прямо на бруствере. Какой-то солдат резко приказа ему спуститься вниз, иначе ему выстрелом может оторвать голову". Но настроение у президента после прибытия подкреплений было довольно хорошим. Утром 12 июля северяне сами перешли в наступление, и армия Эрли стала так поспешно отходить, что бросила около 400 раненых на милосердие северян. Правда, стоит отметить, что собранный за время этого рейда обоз с продовольствием, боеприпасами и различными ценностями южане врагу не оставили. Потерпев неудачу у Вашингтона, Эрли решил отыграться на обратном пути через Пенсильванию. Так 31 июля он потребовал с города Чеймберсберг выкуп в 500 тысяч долларов (или в 100 тысяч золотом). Таких денег у горожан не оказалось (или они не захотели платить проигрывавшим войну южанам), и тогда Эрли велел сжечь город. Теперь возмущался уже Север. Линкольн вызвал Гранта в столицу и приказал ему срочно разделаться с Эрли. Была создана новая армия Шенандоа (по имени Долины) под командованием Шеридана численностью 48 тысяч человек, в составе которых было 6400 отборных кавалеристов. Ли же смог выделить в помощь Эрли только шеститысячный корпус под командованием Лонгстрита.

Мания величия Король Джеймс II (1633-1701) Стюарт остаток жизни после изгнания провел во Франции, существую лишь на пенсию, назначенную ему Людовиком XIV. Время от времени он наезжал в Париж, чтобы лечить людей от золотухи наложением рук. Он не только продолжал считать себя королем Англии, но также считал себя и королем Франции: ведь он был сыном Генриетты Французской, дочери короля Генриха IV. Чрезмерный счет Граф Антуан Гамильтон (1646-1720) однажды в какой-то харчевне так напился, что убил слугу и поднялся к себе, так и не поняв, что он натворил. К нему прибежал испуганный хозяин заведения: "Милорд, вы убили моего слугу!" Граф ответил: "Поставьте его в счет". Страсть к путешествиям Герцог Йоркский, будущий король Джеймс II, однажды подбивал своего брата Чарльза II на какой-то шаг, который мог вызвать недовольство палаты общин. Король ответил: "Брат мой, я устал от скитаний по Европе. Если вам так уж хочется попутешествовать, подождите, пока я умру". Интересно, вспоминал ли Джеймс II эти слова в своем изгнании? Испанцы и португальцы Лорд Килрейн (1690-1773) [Тайроли] будучи послом в Португалии говорил, что если у испанца отнять его достоинства, то получится португалец. Должны за все... Однажды Сардинскому королю доложили, что савойское дворянство совсем обнищало. Как-то король остановился в одном городке, и к нему на приём пришло несколько дворян в роскошных нарядах. Король намекнул им, что, видно, не так уж они и бедны, как об этом говорят. Один из дворян выступил вперед: "Государь, узнав о вашем прибытии, мы сделали всё, что должны были сделать, но мы должны за всё, что сделали". Министры Генриха IV Однажды Генрих IV решил продемонстрировать испанскому послу разницу в характере трёх своих министров: Вильруа (1542-1617), президента Жаннена (1540-1622) и Сюлли (1560-1641). [Сеньёр де Вильруа был статс-секретарем по иностранным делам; Жаннен был при Генрихе IV интендантом финансов, но обычно его называли президентом Жанненом, так как он был президентом дижонского парламента; Герцог де Сюлли, личный друг короля, фактически был первым министром.] Сначала король вызвал Вильруа: "Видите вы эту балку? Она вот-вот обрушится". Вильруа, не поднимая головы, сказал: "Вы правы. Я распоряжусь, чтобы её укрепили". Затем король вызвал президента Жаннена. Тот сказал: "Надо будет посмотреть, в чём там дело". Потом послали за Сюлли. Он внимательно посмотрел на балку и воскликнул: "Да что вы, государь! Эта балка ещё нас с вами переживёт!" Мазарини умер? После смерти кардинала Мазарини в Париже появился листок, где была такая фраза: "Одни говорят, что кардинал Мазарини умер, другие - что он жив, а я не верю ни тому, ни другому". Жена или любовница Английский драматург Бен Джонсон (1573-1637) говорил, что каждый, кто берет Музу в жены, умирает с голоду, тогда как тот, кто делает её своей любовницей, живёт припеваючи.

А в Совете Пятисот накалялись страсти. Во-первых, депутатам была непонятна причина, по которой заседания Совета были перенесены в Сен-Клу. Во-вторых, увидев на улицах города вооруженных солдат Бонапарта, многие депутаты стали догадываться, в чем тут дело, и в зале заседаний начали раздаваться негодующие крики. Бонапарт со свитой спокойно ожидал в соседнем зале, пока депутаты утвердят представленные им декреты, и вдруг ему стали докладывать, что депутаты называют Бонапарта преступником и разбойником, и даже грозятся объявить генерала вне закона. Встревоженный Наполеон провел смотр собранным войскам, и остался доволен увиденным. Однако это мероприятие еще более возбудило и без того возмущенных депутатов. В час дня официально открылись заседания советов, которые совсем не спешили принять предложенные сторонниками Бонапарта декреты. Напротив, страсти накалялись, и даже раболепный совсем недавно Совет Старейшин не спешил уже вотировать незаконные требования Бонапарта. Правда, дальше выкрикивания лозунгов дело не шло, а народных масс, к которым могли бы непосредственно обратиться депутаты, в Сен-Клу не было. Поэтому-то Бонапарт и выбрал это тихое предместье Парижа для заседания советов. К трем часам дня страсти в советах накалились, а Наполеон устал ждать. В сопровождении нескольких адъютантов он вошел в зал заседания Совета Старейшин, надеясь уломать присутствующих напоминанием о своих прошлых победах и заслугах перед Республикой. Депутаты встретили появление генерала внезапной гробовой тишиной. Вот здесь-то в очередной раз и сказалось неумение Бонапарта выступать перед аудиторией. Да, он мог выкрикнуть две-три воодушевляющие фразы перед солдатами, но выступать перед депутатами... Этого Бонапарт никогда не умел делать, да и не хотел, поэтому он всегда предпочитал язык пушек. Речь у Бонапарта не получилась, это был какой-то невразумительный набор слов, среди которых слышались такие стандартные выражения, как "нарушенная конституция", "подземные волнения", "братья по оружию" и пр. Даже верный Бурьен был вынужден так описать эти минуты: "Все речи, которые историки представляют как речь Бонапарта перед Советом Старейшин, ими же измышлены: никакой речи не было. Это был разговор с председателем, в котором вопросы последнего были ясными и четкими, ответы Бонапарта — отрывочными и бессвязными… Несколько раз он повторил: „Я хочу сказать вам только это“, и так и не сказал ничего". Несколько раз председатель просил Бонапарта выражаться яснее, но тот только еще больше начинал путаться в словесных оборотах, состоявших из смутных угроз и невразумительных обещаний. Среди депутатов стал нарастать ропот, и вдруг один из них спросил: "А конституция?" Это простой вопрос окончательно сбил Бонапарта с толку, и он стал бормотать что-то совсем бессвязное и несусветное. Когда же он выкрикнул: "Вспомните, что мне сопутствуют боги победы и удачи!" - Бурьен взял Бонапарта за руку и стал выводить его из зала, приговаривая: "Уйдите, генерал, вы пошли в разнос". Казалось, что дело Бонапарта проиграно, если он даже послушный накануне Совет Старейшин не смог повернуть на свою сторону. К Наполеону подошли его сторонники, которые стали посмеиваться над своим неудачливым предводителем. Генерал Ожеро промолвил: "Ну что, сел в лужу?" Сийес же только грустно вздохнул: "Да, дал ты маху!" А Бонапарту предстояло еще посетить Совет Пятисот. Туда его сопровождали несколько гренадеров и генерал Ожеро. В Оранжерее, где заседал Совет Пятисот, Бонапарт был встречен гневными криками: "Долой тирана!" "Да здравствует Республика!" и "Немедленно объявить его вне закона!" Наполеону не дали вымолвить и слова. Несколько человек набросились на него и стали выталкивать из зала, кто-то даже ударил Бонапарта. Ожеро с гренадерами удалось вывести напуганного Наполеона из Оранжереи, где он упал в обморок, а депутаты стали готовиться, чтобы объявить генерала Бонапарта вне закона. Но не успели. На Совете Пятисот в этот день председательствовал родной брат Наполеона – Люсьен Бонапарт. Когда Люсьен выскочил к потрепанному брату, Мюрат посоветовал ему обратиться к собранным войскам с речью, как председателю Совета Пятисот, и объявить им, что группа "бешеных" депутатов готова посягнуть на жизнь генерала Бонапарта, и надо избавить Совет от них. Произносить такую речь Люсьен поостерегся, но стал везде распускать слух о том, что жизнь Бонапарта в опасности, и что его чуть не убили. Вскоре возбужденные солдаты собрались около дворца, и тогда Мюрат скомандовал: "Отомстим за нашего генерала!" - и под барабанный бой стал быстро вводить гренадеров во дворец. В Оранжерее некоторые депутаты предлагали держаться до конца и умереть на своих местах во имя Республики, когда в зал под барабанный бой вбежали вооруженные гренадеры, а Мюрат скомандовал: "Вышвырните-ка мне всю эту публику вон!" Как вы думаете, уважаемые читатели, сколько было жертв? Правильно, ни одной. Депутаты как тараканы разбегались в многочисленные двери и даже выпрыгивали в окна, и их никто не преследовал. Потребовалось менее пяти минут, чтобы полностью очистить дворец от всех депутатов. Но тут Бонапарт спохватился и велел отловить несколько человек. Три десятка перепуганных людей вернули во дворец, где они уже стали готовиться к смерти, но им всего-навсего было предложено вотировать декреты о консульстве и о самороспуске Совета Пятисот, а затем и подписать их. После чего депутаты были отпущены восвояси. Немного позже в тот же вечер и Совет Старейшин вотировал аналогичные декреты. Тремя консулами были назначены, тьфу ты, черт, конечно же, выбраны граждане Бонапарт, Сийес и Роже-Дюко. Когда поздно ночью Бонапарт вернулся домой, а за всю долгую дорогу Наполеон не проронил ни слова, он обратился к Бурьену: "Ну что, Бурьен, много я им наговорил глупостей?" На что Бурьен ответил: "Да уж, немало, генерал!" Ко всему сказанному выше осталось добавить еще только пару слов. 12 декабря была принята новая конституция, по которой верховная исполнительная власть передавалась Первому Консулу, которым был избран генерал Наполеон Бонапарт. Его помощниками стали Второй и Третий консулы – Жан-Жак Камбасерес (1753-1824) и Шарль-Франсуа Лебрен(1739-1824). Бонапарт сразу же переехал во дворец Тюильри. Войдя в свой новый кабинет, он хлопнул Бурьена по плечу: "Попасть в Тюильри – это еще не все. Надо удержаться здесь!" Обойдя новые апартаменты, Наполеон увидел множество изображений фригийских колпаков Республики. Это вызвало недовольство Первого Консула, и он приказал вызванному архитектору Леконту: "Замажьте все это. Я не желаю глядеть на эту мерзость!"