Yorik

Рассказывают, что во время боя Хокинс потребовал пива, и слуга принес ему серебряный кубок с затребованным напитком. Хокинс выпил пиво и поставил кубок на палубу. В этот момент испанское ядро сбило кубок буквально рядом с Хокинсом, но капитан поспешил успокоить свою команду: "Ничего не бойтесь! Бог, который спас меня от этого выстрела, избавит нас и от этих предателей и негодяев!" Но огонь испанцев был очень силен, а "Джезус оф Любек" еще и серьезно пострадал во время штормов. Через некоторое время Хокинс понял, что корабль тонет. Тогда он велел "Юдифи" и "Миньону" подойти к бортам своего флагмана, чтобы перегрузить в их трюмы находившиеся на борту "Джезус оф Любек" ценности, а также для эвакуации людей. Операция уже заканчивалась, когда на англичан стали надвигаться еще два испанских брандера. В этот момент "Юдифь" и "Миньон" разделились и встретились потом уже только в Плимуте. Так как уход англичан от тонущего флагмана происходил уже в спешке, то не приходится удивляться тому, что эвакуированная команда распределилась неравномерно по двум судам. "Юдифь" плыла в Англию, имея на борту 65 человек, в то время как на "Миньоне" скопилось около 200 человек. Нам кажется странным то обстоятельство, что два корабля разделились и не попытались встретиться снова, но следует учесть, что англичане находились во вражеских водах, и всякое промедление после сражения у Веракруса грозило им виселицей. Следует также учесть, что точность определения координат судна тогда была не слишком высока, особенно это касалось определения долготы. Обвинять в разделении кораблей не следует ни Дрейка, ни Хокинса, во всяком случае, у них после возвращения оставались прекрасные отношения. Хокинс в своем сообщении об экспедиции писал, что Дрейку было приказано забрать с "Миньона" "людей и необходимые вещи, что он и сделал". Значит "Миньон" оказался переполнен людьми по решению самого Хокинса, а вот почему он принял такое решение, нам остается только догадываться. Правда, вначале он в предварительном отчете написал, что "”Юдифь” бросила нас в нашем несчастье", - но в окончательный отчет об экспедиции эти слова уже не вошли. Более того, когда Адмиралтейство провело расследование обстоятельств экспедиции Хокинса и гибели английских судов, Дрейку не было предъявлено никаких обвинений. Скорее всего, Хокинс и Дрейк считали, что главной задачей "Юдифи" является благополучная доставка ценных грузов и денег в Англию, а о людях должен был позаботиться Хокинс. Посмотрим же, что из этого получилось. "Юдифь" 20 января 1569 года благополучно прибыла в гавань Плимута, и судно находилось в очень приличном состоянии. Значительно труднее пришлось "Миньону". Продовольствия на 200 человек на борту не было, на корабле начался голод. Да и само судно было так потрепано, что с трудом держалось на плаву. Поэтому не приходится удивляться тому, что Хокинс принял рискованное решение и привел "Миньон" в Виго. С другой стороны, риск был не так уж и велик: ведь совсем недавно испанский король Филипп II был мужем английской королевы Марии I, и после ее смерти он не оставлял попыток жениться на Елизавете I, а сообщение о событиях в Веракрусе до Испании еще не успели дойти. Во враждебных отношениях Англия и Испания еще не состояли, так что Хокинс рискнул. По словам испанских наблюдателей, в бухту Виго вошел чуть не разваливающийся на части английский корабль с умирающей от голода командой на борту. Хокинс добился у местных властей разрешения на некий ремонт корабля, высадил на берег около сотни человек из команды – добровольцев – и закупил продовольствие и прочие необходимые припасы, но их удалось достать в слишком малом количестве. Через несколько дней "Миньон" с трудом отправился в дальнейший путь – дольше Хокинс не рискнул оставаться в испанском порту, - и 25 января прибыл в Плимут, всего на пять дней отстав от "Юдифи". На борту корабля в живых оставалось лишь 15 человек, а очевидцы прибытия Хокинса в Англию удивлялись, как "Миньон" еще ухитряется оставаться на плаву. Теперь становится понятным, почему корабль Дрейка с ценной добычей плыл отдельно. А добыча оказалась настолько велика и ценна, что все акционеры экспедиции получили очень приличную прибыль даже несмотря на гибель трех английских кораблей. Не остались внакладе и героические моряки, не забыли и о семьях моряков, оставленных в Испании. Правда, тем моряком пришлось несладко. Они попали в цепкие лапы испанской инквизиции, и те из них, кто остался в живых после суда, попали на галеры. Только два человека из этой сотни смогли выжить и в самом конце XVI вернуться домой. Хокинс удостоился приема у королевы, был пожалован дворянским титулом и стал членом Адмиралтейства. С этих пор он перестал ходить в дальние плавания, но разгром Армады без него не обошелся. Дрейк тоже прославился как выдающийся капитан, стал одним из доверенных лиц королевы Елизаветы I, и мог теперь надеяться на получение важных заданий. Здесь следует сказать о том, что за время плавания Хокинса отношения между Англией и Испанией существенно испортились. В ноябре 1568 года испанская эскадра перевозила большую сумму денег для оплаты наемников в армии герцога Альба, воевавшего в Нидерландах. На эту эскадру в Английском канале (Ла-Манше, если вам так более привычно) напали французские пираты и изрядно потрепали самоуверенных испанцев, но ничего захватить не смогли, так как испанские корабли укрылись в Плимуте, Фалмуте и Саутгемптоне. Испанский посланник Гуэро де Спес обратился к Елизавете I с просьбой о перевозке всех денег с испанских кораблей в Дувр, где их следует погрузить на испанские корабли, которые и доставят ценный груз в Нидерланды. Королева согласилась исполнить просьбу испанской стороны и даже предложила эскорт из своих судов для сопровождения испанской эскадры, но от этого заманчивого предложения испанцы почему-то отказались. Правда, как мы увидим чуть позже, это не спасло испанские деньги. Вроде бы все складывалось просто замечательно для испанцев, но была одна закавыка, которая заключалась в том, что эти деньги были взяты Филиппом II взаймы у банкиров Спинола из Генуи. В конце ноября 1568 года Бенедикт Спинола, возглавлявший английский филиал банка Спинола, получил сообщение от своих агентов из Испании о том, что экспедиция Хокинса окончилась полной неудачей, все английские корабли погибли, а сам Хокинс погиб в сражении. Это было не совсем точное сообщение, но дело не в этом, а в том, что Спинола догадался о значительном ухудшении отношений между Англией и Испанией, что могло значительно осложнить обстановку во всей Европе и привести к потере денег. Генуэзцам этого совсем не хотелось, и Спинола решил, что если деньги задержать в Англии, то банк Спинола их не потеряет. Бенедикт Спинола в Плимуте передал полученное сообщение о страшной катастрофе английским властям, и это письмо оказалось в руках Уильяма Хокинса, родного брата Джона. Уильям Хокинс сразу же послал соответствующее донесение государственному секретарю Уильяму Сесилу, в котором рекомендовал тому лично встретиться с Бенедиктом Спинолой, проверить поступившую информацию, и в случае, если она подтвердится, наложить секвестр на все испанские деньги, попавшие в руки англичан. Сесил колебался совсем недолго, 8 декабря все испанские деньги были арестованы, и началась их переправка в Тауэр. После этого события стали развиваться в нарастающем темпе. Испанский посол Гуэро де Спес рекомендовал герцогу Альба наложить эмбарго на собственность всех англичан в Нидерландах, что тот и сделал 19 декабря. В тот же день де Спес потребовал от англичан возврата всех захваченных испанских денег. Ага, как же, разбежались! Елизавета I тут же наложила эмбарго на всю испанскую собственность в Англии, а стоимость этого имущества значительно превышала стоимость арестованного в Нидерландах английского имущества. Эта мера касалась и испанских кораблей со всем их грузом, которых к моменту обострения испано-английских отношений скопилось изрядное количество в портах Англии.

Уильям в свое время договорился со своим братом Джоном, тоже писателем, что они никогда не станут вмешиваться в работу друг друга, и никогда не будут говорить о ней с посторонними. В своей книге "Мой брат Билл" Джон простодушно пишет: "Мы оба выполнили наш договор. И хотя мне не раз предлагали повышенные гонорары за критические статьи о книгах Билла, я всегда отказывался о нем писать. Уверен, что и Биллу делали подобные предложения, и он их тоже отверг". Интересно, кто мог делать Биллу такие предложения? И кто больше выиграл от такой сделки? Джон писал о брате: "Не могу припомнить, чтобы Билл обращался за помощью к кому бы то ни было и в каких бы то ни было обстоятельствах. Он всегда полагался только на самого себя". Однажды Фолкнер согласился принять студента, который писал о нем свою дипломную работу. Убедившись, что студент относится к делу серьезно, Уильям даже сделал несколько замечаний о его работе. Студент пожаловался писателю, что книгу, о которой он пишет, он смог достать только в самом дешевом двадцатипятицентовом издании. Фолкнер без всякой рисовки заметил: "Вот это и есть ее настоящая цена. Больше она не стоит". Однажды Фолкнер вышел на своей яхте покататься по большому водохранилищу, образованному большой земляной плотиной на реке Талахатчи, в пятидесяти милях от Оксфорда. Он отошел на яхте уже на милю от берега, когда ветер совершенно стих. Проходившие мимо катера предлагали Фолкнеру отбуксировать его яхту к берегу, но Уильям твердо отказывался. Уговоры друзей тоже ни к чему не привели, и Билла оставили в покое. Ночью подул легкий ветерок, и Билл пошел к берегу. Вернулся домой он только на рассвете. Переволновавшаяся жена писателя Эстель после этого случая настояла на том, чтобы Билл установил на яхте двигатель. Фолкнер согласился на это, чтобы успокоить свою жену, но так никогда и не воспользовался этим двигателем. Когда репортеры пришли к Фолкнеру, чтобы сообщить ему о том, что он получил Нобелевскую премию по литературе и взять у него интервью, он во дворе за домом пилил дрова для камина. В первых сообщениях Фолкнера назвали пятидесятидвухлетним фермером, и это ему очень понравилось. Фолкнер никогда по-настоящему не занимался сельским хозяйством, но он владел участком земли и считал себя человеком, кровно связанным с землей. В первом своем заявлении в качестве нобелевского лауреата Фолкнер поблагодарил репортеров за то, что они взяли на себя труд приехать и сообщить ему о том, что он теперь лауреат. Вот и все. На следующий день Фолкнер заявил, что он не поедет в Швецию для получения премии. В Госдепартаменте забеспокоились, но Билл стоял на своем. Он заявлял, что как только написанная им книга появляется на прилавках магазинов, она становится достоянием любого человека, который в состоянии ее купить. А вот он, Билл, после выхода книги в свет по-прежнему остается частным лицом и принадлежит лишь себе. Он также сказал, что, если кому-нибудь заблагорассудилось присудить его книгам премию, отлично, пусть присуждают, однако никому не дано права решать, ехать ли ему, Биллу, за границу за этой премией или не ехать. Возможно, это был лишь ловкий рекламный трюк, но, следует признать, что он великолепно удался, и внимание широкой публики в течение долгого времени было приковано к фигуре Фолкнера. В результате он только выиграл. Мало того, что к нему был прикован интерес публики. Были переизданы все его книги, а издатели лихорадочно охотились за всеми упущенными ранее произведениями Фолкнера. Книжный рынок был буквально затоплен его произведениями. Только старому приятелю Билла, полковнику Ивенсу, удалось как-то уговорить Билла поехать в Швецию вместе со своей дочерью Джил. Интерес к его персоне во всем мире был огромным. Помимо многочисленных фотографий писателя в различных газетах и журналах, и многочисленных статей о нем и его творчестве, на него обрушился настоящий град различных наград, медалей и дипломов. Иностранные правительства награждали его своими орденами, а Франция сделала его кавалером ордена Почетного легиона. Билл очень гордился этой ленточкой на лацкане своего пиджака.