Yorik

Там есть информация по датировке.

Фото бы покрупнее, да размер...

В Каннануре, куда Вартема прибыл под видом врача из Египта, португальцы предложили ему большое вознаграждение в случае, если он убедит миланцев покинуть Каликут или сможет убить их. Это был последний шанс португальцев, чтобы устранить оружейников, ведь Лодовико Вартема был единственным европейцем, который мог без подозрений пробраться в Каликут. Вартема взялся за это поручение, но в Каликуте он решил появиться в виде египетского врача. В качестве врача Вартема в Каликуте не прославился, едва не угробив одного своего "соотечественника", поставив тому неправильный диагноз, однако ему удалось вступить в контакт с миланскими оружейниками. Вартема открыл оружейникам, что он европеец из Италии, странствующий по Востоку с познавательными целями. Миланцы раскрылись перед своим соотечественником-итальянцем, и вот что написал об этом сам Вартема: "Они, миланцы, сказали мне, что находятся в большой дружбе с царём Каликута, но очень хотят вернуться домой, хотя и не знают, как это сделать. Раз уж они убежали от португальцев, то не смеют снова попасть к ним в руки, потому что сделали много пушек для царя Каликута". Миланцы не напрасно опасались мести со стороны португальцев – ведь они сделали для саморина более четырёхсот пушек разного калибра и обучили своему искусству местных мастеров. Своему соотечественнику миланцы доверились, так как только Вартема мог оказать им помощь в бегстве из Каликута и избежать при этом встречи с португальцами. Вартема со своей стороны убеждал миланцев не делать больше пушек для врагов Христа, и готовиться к бегству. Тем временем в Каликуте стало известно, что к Индии приближается очередной португальский флот. В городе были ужесточены меры безопасности, а саморин стал готовиться к новой войне. Вартема в таких условиях всё же умудрялся тайком по вечерам навещать миланцев. Он склонял оружейников к бегству, не дожидаясь прибытия новой эскадры их врагов, и обещал свою помощь. Наконец, миланцы согласились бежать из Каликута. Теперь Вартема должен был связаться с португальцами, но при попытке покинуть Каликут его задержали местные таможенники. При задержании ему заявили, что так как он знает европейские языки, то может выдать важные секреты португальцам, даже если он и не является их лазутчиком. Однако местные власти оставили Вартема на свободе. Через несколько дней Вартема всё же сумел покинуть Каликут: он незаметно выбрался из города и прошёл несколько миль по песчаным пляжам, прежде чем нанял рыбака, доставившего его на своей лодке в Каннанур. Там Вартема остановился в мусульманской части города, но ночью он пробрался в дом коменданта португальской крепости. Комендант немедленно отправил Вартема к вице-королю португальской Индии Франсишку д’Алмейде. Вартема сообщил Алмейде о военных приготовлениях саморина, о возможном прибытии египетского флота и о необходимости срочно разделаться с миланскими оружейниками. Теперь Алмейда мог успешно подготовиться к "внезапному" нападению каликутского флота. Относительно оружейников Алмейда согласился с неожиданным гонцом и приказал коменданту крепости в Каннануре выдать Вартема "столько денег, сколько будет необходимо". Сам Вартема уже не мог появиться в Каликуте. Поэтому в Каннануре он купил раба-индуса и пообещал ему свободу, если тот выполнит его поручение: надо было передать миланцам письмо от Вартема и вручить им внушительную сумму денег. В письме Вартема написал миланцам, что он сумел добиться у вице-короля Алмейды полного прощения для оружейников. Алмейда якобы даже выделил миланцам значительную сумму денег на дорогу домой, чтобы они только покинули саморина и не отливали больше для него пушек. Присланное оружейникам золото должно было придать вес заверениям Вартема и устранить все сомнения миланцев. Вартема велел миланцам оставить в Каликуте всё своё имущество, а с собой взять только золото и драгоценные камни. Миланцы стали спешно готовиться к бегству, но так как им было жалко бросать своё довольно значительное имущество, то они начали распродавать его. Один из рабов в их доме заподозрил неладное и донёс о готовящемся побеге саморину. Одновременно кто-то донёс об этом же местному судье. Считается, что это сделал сам Вартема, который приличной суммой денег подкупил судью. Судите об этом сами, уважаемые читатели, по тому, как развивались события. Саморин приказал доставить миланских оружейников к себе, чтобы провести расследование и выяснить, не собираются ли оружейники передать секретные сведения об армии и флоте Каликуте португальцам. Однако посланцы саморина обнаружили в доме только трупы оружейников. Стражники судьи опередили посланцев саморина. Они обнаружили у миланцев компрометирующее их письмо от Вартема и большую сумму денег. После этого предателям просто перерезали горло. Судью было не в чем упрекнуть. Убийство оружейников, впрочем, не очень сильно огорчило саморина, так как миланцы не только уже отлили для него множество пушек и ядер для них, а также изготовили большие запасы пороха. Кроме того, миланцы обучили оружейному делу много местных умельцев. Гораздо больше саморина беспокоила утечка секретной информации о том, что против португальцев готовится совместное выступление каликутского и египетского флотов. Не удивляйтесь, ведь Египет тоже терпел убытки из-за португальского хозяйничанья в Индийском океане. Саморин поспешил выступить против португальцев, не дожидаясь прибытия египетского флота, и 16 марта 1506 года корабли Каликута и его союзников появились близ Каннанура. Португальцы были уже готовы к этому нападению. Их флот, которым командовал Лореншу д’Алемйда, насчитывал, правда, всего одиннадцать каравелл, но он смело атаковал противника, значительно превосходившего его численностью судов. Португальцы уже давно презирали флотилии своих врагов. Ну и что с того, что у саморина были пушки? Во-первых, из них надо было уметь стрелять; а, во-вторых, индийские и арабские корабли были совершенно не приспособлены для оборудования их пушками. Все детали этих кораблей крепились друг к другу или канатами, или/и деревянными шпонами, так что выстрелы из пушек с таких кораблей приносили больше вреда самим стрелявшим. Лореншу д’Алемйда придерживался в этом сражении уже хорошо зарекомендовавшей себя тактики: португальцы стреляли по кораблям противника с большой дистанции, нанося им значительный ущерб, а сами при этом находились вне пределов досягаемости луков и пращей индусов; индийских пушек португальцы не опасались. Вначале Лореншу д’Алемйда приказал сосредоточить огонь почти всех орудий на флагманском и самом крупном кораблях саморина, но на этот раз португальцы встретили сильный отпор и потеряли довольно много людей, прежде чем им удалось потопить флагман и взять на абордаж почти разрушенный ядрами их пушек самый крупный корабль саморина. Потеряв самые крупные корабли и понеся очень большие потери от огня португальских пушек, флот саморина обратился в бегство. Португальцы потеряли в этом сражении 78 человек убитыми и около двухсот ранеными. Потери саморина были значительно больше – только на берегу близ Каннанура было найдено более трёх с половиной тысяч трупов. Примерно в это же время Франсишку д’Алемйда легко рассеял египетский флот, спешивший на помощь саморину. Однако это поражение не сломило воли союзников к сопротивлению, так что Египет, Каликут и их союзники стали готовить новые эскадры для борьбы с португальцами. Кстати, в сражении при Каннануре был ранен и некий Фернанду ди Магальяиш, более известный нам как Фернан Магеллан. Это было уже не первое боевое ранение славного мореплавателя. После победы у Каннанура Франсишку д’Алемйда решил, что он надолго сломил сопротивление противника на Малабарском побережье, и направил свои усилия на укрепление уже имеющихся опорных пунктов в Индийском океане и на основание новых. Он также начал поиски путей к самим источникам пряностей, так как на Малабарском побережье португальцы получали товары уже не из первых рук. Для начала вице-король Индии отправил экспедицию на поиски Мальдивских островов, которые, по слухам, были богаты пряностями. Командовал экспедицией Лореншу д’Алмейда, который не знал точного расположения островов. Заблудившись в незнакомых водах, Лореншу случайно открыл остров Цейлон, который оказался богат корицей. Это тоже считалось большим успехом. Пришли к вице-королю и тревожные вести из Восточной Африки, где начались волнения в Килве, а в Софале восставшие аборигены даже убили коменданта крепости. Для наведения порядка в Восточной Африке Франсишку д’Алемйда направил туда в октябре 1506 года эскадру под командованием Нуну Важ Перейры. Как выяснилось по прибытии на место, волнения в Килве были вызваны борьбой за власть между наследниками умершего правителя, и одного появления португальских кораблей оказалось достаточно для установления порядка. Сложнее ситуация была в Софале, где местные жители несколько месяцев осаждали в форте гарнизон из тридцати шести португальских солдат. Перейре даже пришлось применить корабельную артиллерию, чтобы разогнать восставших. Так как порт в Софале являлся одним из главных центров восточноафриканской торговли, то Перейра взял командование фортом на себя и занялся модернизацией портовых сооружений и укреплений. В Софале Перейра пробыл до сентября 1507 года, когда он присоединился к очередному португальскому флоту, следовавшему в Индию. По дороге португальцы провели долгую стоянку в Мозамбике, где они также подновили крепость, а также выстроили каменную церковь и госпиталь. В Индию Перейра со спутниками вернулся только весной 1508 года.

Когда Андроник в очередной раз пришёл в палатку Евдокии, заговорщики окружили её, чтобы убить Андроника при выходе из этой палатки после любовного свидания. Евдокия оказалась очень наблюдательной дамой, как пишет Никита Хониат, "она была наделена умом острым и уж никак не женской проницательностью". Она заметила подозрительных людей возле своей палатки и предупредила Андроника об этом, который сразу же вытащил свой меч, чтобы сразиться с врагами. Евдокия остановила своего любовника и предложила ему переодеться женщиной. Потом она громко потребовала бы от своей прислужницы огня, и так Андроник мог бы скрыться. Андроник сказал, что он предпочтёт смерть такому переодеванию – он побоялся оказаться посмешищем, если его узнают и в женской одежде доставят к императору, а это было бы для нашего героя хуже смерти. Никита Хониат так описывает очередной подвиг Андроника: "Обнажив меч и взяв его в правую руку, он косым ударом рассекает палатку, выскакивает вон и одним огромным прыжком перескакивает и плетень, случайно примыкавший к палатке, и всё пространство, которое занимали колья и верёвки. Сторожившие его разинули рты от удивления и считали чудом и чем-то необыкновенным этот побег пойманной добычи". Мануил сделал заговорщикам строгое внушение, после чего те стали действовать тоньше. По лагерю поползли слухи, что Андроник хочет захватить императорский трон и готовится убить Мануила. Особенно усердствовал в этом протосеваст Иоанн, брат Евдокии, который и распространял эти клеветнические слухи, и доносил о них императору. Клевета быстро делала своё дело. А однажды Мануил увидел, как Андроник ласкает своего коня и поинтересовался, почему он так за ним ухаживает. Адроник честно ответил: "Это для того, чтобы бежать отсюда после того, как я отрублю голову моему злейшему врагу". Андроник имел в виду протосеваста Иоанна, а Мануил принял всё на свой счёт. Он решил, что держать такого опасного человека на свободе больше нельзя и велел арестовать Андроника и заковать его в цепи. Так в 1155 году наш герой оказался запертым в одной из башен императорского дворца в Константинополе. В тюрьме Андроник провёл в общей сложности девять лет, и вышел он на свободу в 1164 году. Надо отметить, что император Мануил проявил редкое для византийских правителей милосердие: он не казнил своего кузена и даже не ослепил его. В заключении наш герой не прозябал в горе, а искал пути к бегству, и, - представьте себе, - нашёл! Сначала Андроника содержали в кандалах, но так как заключённый вел себя смирно и никто не делал попыток освободить его, то через некоторое время оковы с узника сняли. Осмотревшись, Андроник начал расшатывать половые доски своей камеры и в щели он увидел, что под ним находится такая же камера, но замурованная. Что-то заинтересовало Андроника в этой камере, и он продолжил свои попытки. Наконец, вынув одну из досок, он привязал верёвку к крюку в половой доске и спустился вниз. Откуда у нашего узника взялась верёвка, спросите вы, уважаемые читатели? Андроник разорвал на полосы некоторые из своих одежд и сплёл из них достаточно крепкую верёвку. Нижняя камера была завалена всевозможным мусором и хламом – нашему узнику сразу стало ясно, что её давно не использовали для содержания заключённых. Однако было в этой камере и нечто интересное, а именно, старый заброшенный водосток. День за днём Андроник голыми руками расчищал этот водосток от грязи и мусора и добился того, что он превратился в небольшую траншею внутри нижней камеры. Получившуюся траншею он заполнил для утепления разными старыми вещами и тряпками. Однажды ночью Андроник спустился в нижнюю камеру, предварительно положив половую доску на место. Затем он отвязал верёвку и спрятался в подготовленной траншее, завалив себя всяческим хламом. Пропажу узника обнаружили только на следующий день, когда Андронику принесли обед. Тюремщики тщательно осмотрели всю камеру, в которой содержался Андроник, но не обнаружили никаких повреждений: всё было в целости и сохранности - и решётки на окнах, и дверные петли и запоры, и все стены, и крыша. Только пол тюремщики не осматривали, так как нижнее помещение было давно замуровано. Исчезновение Андроника молва быстро приписала нечистой силе: или Нечистый помог Андронику, или сам Андроник был сильным колдуном. А иначе как объяснить, что он исчез из неприступной крепости? О пропаже Андроника тут же донесли императрице, так как Мануил в это время воевал в Киликии, и отправили донесение императору. Нечистая сила ли помогла бежать Андронику или что иное, но по всему Константинополю были посланы команды для поиска беглеца. Тщательно стерегли не только городские ворота и пристани, буквально на всех перекрёстках столицы были расставлены наблюдатели. Обыскивали подозрительные дома в городе и все корабли в порту, но Андроника нигде не было. Кроме того, во все края Империи были разосланы донесения с описанием беглого преступника и повелением поймать его и доставить в Константинополь. Одновременно на всякий случай арестовали жену Андроника, как вероятную соучастницу его побега, и посадили в ту же камеру, где прежде содержался Андроник. Никита Хониат по этому поводу пишет: "Очевидно, эти люди [тюремщики] не знали, что Андроник по-прежнему остается их узником, что они напрасно изливают свой гнев на несчастную женщину и чрез то благоприятствуют Андронику". Ночью Андроник выбрался из своего убежища и явился перед своей перепуганной женой, но тут я снова дам слово Никите Хониату: "Выбравшись из подземелья чрез подземный проход и встретившись с женою, Андроник сначала был принят ею за демона из преисподней или за тень из царства мертвых, и неожиданностью своего появление привел ее в страх. Потом он обнял ее и заплакал, хотя и не так громко, как требовали несчастье и тогдашние бедственные обстоятельства, остерегаясь, чтобы плачь его не дошел до слуха темничных сторожей". Андроник быстро доказал жене, что он совсем не демон и помирился с ней, а меньше чем через год на свет появился его сын Иоанн. Днём Андроник прятался в своём убежище, а ночью поднимался к своей жене. Так прошло некоторое время, надзор за женщиной скоро ослабел, а потом её и вовсе отпустили на свободу, убедившись, что она не причастна к бегству своего мужа. Пустую камеру уже никто не охранял, так что Андроник беспрепятственно смог покинуть свою темницу, миновав дремавших тюремщиков, и пуститься в бега. Жена уже заранее наняла для него лодку, так что Андроник смог переправиться на азиатский берег Босфора и продолжить бегство на восток. Но погода ему не благоприятствовала – ударил сильный мороз, и продрогший Андроник вынужден был попросить убежище в одном из крестьянских домов. Он ведь не знал, что по всей Империи уже были разосланы грамоты с его подробным описанием как государственного преступника. Гордая господская осанка в сочетании с грязной одеждой и усталым видом путника возбудили у хозяина сильные подозрения, так что пока Андроник отдыхал в тепле, хозяин успел сообщить властям о подозрительном путнике. Утром Андроника арестовали и немедленно доставили в Константинополь. Этот знаменитый, но неудачный, побег произошёл в декабре 1158 года. Андроника на этот раз заковали в двойные кандалы. Теперь Андроник повёл другую игру: он стал притворяться очень больным человеком и всё время утверждал, что скоро умрёт, но эта уловка очень долго не приносила никаких плодов. Он только смог получить для услуг мальчика-раба, который даже не знал греческого языка. Через несколько лет оковы с узника сняли и даже разрешили ему получать с воли еду и вино для лечения. Слуга Андроника подучил греческий язык и привязался к своему хозяину. У этого мальчика было одно, но очень важное достоинство – он мог беспрепятственно ходить по всей крепости, входить и выходить из неё и доставлять припасы своему хозяину, которые никто внимательно не осматривал. Андроник уговорил своего слугу снять со спавших стражников ключи от своей камеры, сделать с них восковые слепки и положить ключи на место. Восковые слепки ключей были переданы старшему сыну Андроника, Мануилу, который тайно изготовил по ним ключи для своего отца. Вскоре ключи от камеры были переданы Андронику. Кроме того, для удачного бегства были необходимы верёвки, которые поместили в одну из амфор для вина. Стражники были небрежны и ничего не заметили. Итак, всё было подготовлено для нового побега. На это раз Андроник решил бежать в светлое время суток, когда стража отдыхала в послеполуденную жару. После обеда с помощью своего слуги Андроник открыл двери камеры. Чтобы не вызывать у стражников никаких подозрений, мальчик, как обычно, свернулся на полу у дверей камеры своего хозяина. Если стражники захотят войти в камеру, мальчик должен был сказать, что его хозяину очень плохо, что он, наверно, скоро умрёт, а сейчас он спит. Андроник тем временем выбрался в тюремный двор и спрятался в зарослях густого кустарника, который заполнял задний двор. Вечером стражники немного поболтали с мальчиком и ушли. Ночью Андроник привязал верёвку к одному из зубцов стены и осторожно спустился с очень высокого обрыва на берег Мраморного моря. Вскоре он увидел лодку со слугой, которую подготовила для бегства его жена. Андроник поспешил к этой спасительной лодке, вот он уже забрался в неё, и путь к свободе казался открытым, когда лодку внезапно кто-то окликнул. Неужели новая неудача, неужели бегство Андроника уже открылось?

Король предлагает, чтобы члены его семейства, особенно дети, выспались до утра, а затем они вернутся в Париж. Ромёф не возражает, но Байон разгадал замысел короля: "Ах, они не желают возвращаться. Буйе уже близко, они ждут его!" Эти слова взбудоражили людей, которые решили немедленно отправить короля и его семейство в Париж. Солдаты Шуазеля блокированы и ничем не могут помочь королю. К дому Сосса спешно подкатывают карету, впрягают свежих лошадей и требуют, чтобы королевское семейство немедленно отправлялось в столицу. Король и королева пробуют тянуть время, ссылаются на сильную усталость детей, но всё напрасно. Им позволяют лишь немного перекусить перед дорогой. А солдат Буйе всё нет! Королевское семейство собирается в путь, но тут одна из камеристок падает в обморок. Тут же находится врач и даёт симулянтке успокоительные капли. Всё, больше предлогов для задержки нет. Король первым спускается по лестнице. За ним идет королева, которую поддерживает герцог Шуазель. У кареты Мария Антуанетта спрашивает герцога: "Как вы думаете, удалось ли Ферзену спастись?" Королевская семья уселась в карету, которая под охраной национальных гвардейцев, наконец, трогается, но, - увы, - в сторону Парижа. Через двадцать минут после отправления королевской кареты в город ворвались всадники генерала де Буйе. Узнав, что король уступил и согласился вернуться в Париж, Буйе не рискнул догнать королевский кортеж и приказал своим войскам отойти назад. Недаром Суворов позднее в присутствии французских эмигрантов говорил, что если бы во Франции было дворянство, то королю не дали бы погибнуть – и французы подавленно молчали. На середине обратного пути королевское семейство встретили три члена Национального собрания: роялист Мобур (Латур-Мобур), адвокат Барнав и якобинец Петион. В карете Петион пытается задеть королеву, он говорит, что, как им известно, во время бегства у королевского дворца их ждал фиакр с кучером. Этим кучером был какой-то переодетый швед. Не помнит ли королева его имени? Мария Антуанетта спокойно отвечает: "Не в моих привычках запоминать имена моих конюхов". Но этот наскок показал королеве, что власти уже в курсе того, кто организовал побег. На обратном пути депутаты увидели, что члены королевского семейства ведут себя как обычные люди, и даже прониклись к ним, особенно к Марии Антуанетте и детям, некоторой симпатией. Петион в своих мемуарах написал: "Я нахожу, что они в обращении просты и непринужденны, и это мне нравится. Ни следа королевской надменности, легкость и семейная бесхитростность… Королева разрешает принцу прыгать на её коленях, юная принцесса играет со своим братом, а довольный король с гордостью посматривает на членов своей семьи, хотя сам малоподвижен и туповат". Когда карета с пленниками проезжала по улицам Парижа, город был на удивление тих. Многотысячные толпы народа, пришедшие поглядеть на пленников нации, молчали. Дело было в том, что приветствовать короля никто бы и не решился, а расклеенные по всему Парижу объявления гласили, что каждый, кто будет хулить или срамить пленников нации, получит солидную порцию розог. Королевское семейство опять разместили в Тюильри, но охрану значительно усилили. Мария Антуанетта уже поняла, что всё потеряно, но король был спокоен и равнодушен. Петион отметил: "Он был спокоен, как будто бы ничего не случилось, как будто он вернулся с охоты". В своем заточении королева продолжала беспокоиться о Ферзене. Она пишет: "Я живу ещё… но мне страшно за Вас, и как терзает меня то, что Вы страдаете, не получая о нас никаких известий! Если небу будет угодно и эта записка дойдёт до Вас, Бога ради не отвечайте мне, ответ навлечёт на всех опасность, и ни под каким предлогом не пытайтесь прийти к нам. Уже известно, что именно Вы помогали нам выбраться отсюда. И стоит лишь Вам появиться здесь – всё пропадет. Нас стерегут день и ночь, но мне это совершенно безразлично… Не беспокойтесь, со мной уже ничего не случится. Собрание хочет отнестись к нам снисходительно… Я не смогу Вам более писать…" Однако через день она вновь пишет ему: "Я хочу лишь сказать, что люблю Вас, и даже не имею на это времени. Мне хорошо, не беспокойтесь обо мне, как хотелось бы мне услышать подробнее о Вас. Шифруйте письма ко мне, пусть адрес пишет Ваш камердинер… Скажите лишь, кому адресовать письма к Вам, без них я не могу жить более. Прощайте, самый любящий, самый любимый человек на земле. Я обнимаю Вас от всего сердца". Если это не письма влюбленной женщины, то я не знаю, что это ещё может быть? Мне не очень хочется писать о жизни королевской семьи в заточении, об их ухудшавшемся положении, а затем и о казни. Об этом и так уже слишком много всего написано. Братья короля, разместившиеся в Кобленце, своим поведением и высказываниями вызывали лишь настороженное отношение королевских домов Европы к судьбе Людовика XVI и его семьи. Да и сами правители больше думали о том, какую выгоду их страны смогут извлечь из создавшейся во Франции ситуации, чем о спасении царственных пленников. Мария Антуанетта тоже не могла четко для себя сформулировать, чего же она больше хочет – войны или мира. Война могла принести им свободу, но могла ведь и бросить их на гильотину, а мир медленно, но верно, вёл их туда же. Так что её противоречивые послания, рассылаемые по всей Европе, в силу своей противоречивости не увеличивали симпатий к ней, так как никто не мог понять, чего же она, собственно, хочет? Даже её брат в Вене (теперь это был уже Леопольд II, который наследовал корону после смерти в 1790 году своего бездетного брата Иосифа II) демонстрировал полное равнодушие к судьбе своей сестры. У него хватало и других, более важных, проблем. Что уж говорить о других правителях? Густав III вернул Людовику XVI нераспечатанным письмо, в котором тот сообщал о принятии во Франции конституции. Екатерина II писала: "Что следует думать о людях, которые всё время ведут себя непоследовательно, непрерывно противореча самим себе". Она даже насмешливо высказывалась в том плане, что очень печально, если у Марии Антуанетты нет более никаких надежд, кроме молитв. Но наша героиня и сама не очень-то чётко представляла себе, что же следует делать? То она обвиняет во всех своих несчастьях братьев короля и прочих эмигрантов и пишет, что "это презренная порода – всё время они объявляли, что преданы нам, а на самом деле они делали и делают нам одно лишь зло". Она может написать про братьев короля, что "их поведение поставило королевскую семью в то положение, в котором она сейчас находится". Действительно, граф Прованский и граф Артуа вели себя не самым геройским образом; часто они вредили своими демаршами родственникам во Франции, но не их же вина в том, что побег королевской семьи не удался, а им посчастливилось скрыться. Иногда Мария Антуанетта чувствовала, что её заносит, и тогда она писала: "Я сама не знаю более, какого поведения, какого тона держаться мне. Весь мир обвиняет меня в притворстве, в фальши, и никто не поверит, а ведь это именно так, что мой брат высказывает так мало участия в ужасном положении своей сестры, что он беспрерывно подвергает её опасности, не ставит её в известность о своих планах. Да, он подвергает меня опасности, и в тысячу раз больше, чем если бы действовал на самом деле". Действительно, никто в мире и не собирался особенно спешить на помощь пленной королеве. В этом случае особенно сильно против Марии Антуанетты играла и её репутация, заработанная в годы беззаботного царствования. Один лишь верный рыцарь королевы, верный Ферзен, ещё пытался что-то сделать для спасения своей несчастной возлюбленной. Через графа Эстергази Марии Антуанетте удается тайно передать Ферзену золотое кольцо, на котором выгравированы три королевские лилии и надпись: "Трус, кто покинет её". Ферзен решает любой ценой проникнуть в Париж и попытаться встретиться с Марией Антуанеттой Он знает, что объявлен во Франции вне закона, и что любой встречный может убить его, а толпа просто растерзает его живьем, но ничто не в силах остановить его. Тюильри теперь круглосуточно охраняют 1200 национальных гвардейцев, но Ферзен уже принял решение. С королем Швеции он разрабатывает новый план бегства королевской семьи. 11 февраля 1792 года Ферзен со своим адъютантом выезжает якобы в Лиссабон. "Якобы", так как адъютант Ферзена имеет документы шведского посланника, едущего в Лиссабон, а Ферзен сопровождает его в качестве слуги. Вечером 13 февраля Ферзен уже в Париже. Как ни странно, но в пути их серьёзно не досматривали и не придирались к документам. У Ферзена сохранился ключ от одной из потайных дверей в Тюильри, и он сразу же отправляется во дворец. Ему везет, так как эта потайная дверца почему-то никем не охраняется. И вот Ферзен во дворце. В последний раз он видится со своей возлюбленной королевой. Оба понимают, что это – последний раз. В официальном донесении своему королю Ферзен написал, что дважды, 13-го вечером и 14-го встречался с их величествами. Однако в своем личном дневнике Ферзен сделал такую запись: "Пошёл к ней; моим обычным путем. Волнение из-за Национальной гвардии, её покои чудесны. Остался там". Ясно, что Ферзен не мог рисковать, покидая Тюильри, чтобы на следующий день вернуться туда же. Он провёл всю ночь в покоях Марии Антуанетты. Они, конечно же, много беседовали, но вряд ли они занимались только разговорами. Не будем больше ничего говорить об их последней ночи. Людовик XVI вёл себя очень тактично и появился в покоях своей жены только в шесть часов вечера 14-го февраля. Пора было, наконец, и поговорить с этим вестником свободы. Предложенный Ферзеном план побега король сразу же отвергает. Во-первых, как человек чести, король не может нарушить своё обещание оставаться в Париже, данное Национальному собранию. Во-вторых, он считает этот план невыполнимым, т.е. король больше не желает рисковать. Всё, разговор на эту тему закончен. Далее король попытался объяснить Ферзену своеобразие их положения. Он говорил, что странность некоторых их поступков объясняется только тем, что они не свободны в своих действиях, что у них больше нет никакой надежды на спасение, и что спасение может прийти только извне. (Король не желает действовать сам, как, впрочем, и всегда.) Они же могут только пытаться выиграть время… В полночь Ферзен прощается с королевой и покидает Тюильри. Ферзен оставляает Париж, а король и Мария Антуанетта начинают свой путь на эшафот, - правда, у каждого из них он был особым. На этом я заканчиваю свой и без того длинный цикл рассказов о жизни Марии Антуанетты.

Больше книг! Министр двора при Людовике XVI Амело де Шайу как-то сказал королевскому библиотекарю Биньону: "Покупайте побольше книг для королевской библиотеки - надо же, наконец, разорить Неккера". [Жак Неккер (1732-1804), женевский банкир, был с 1777 по 1781 годы генеральным контролером финансов Франции.] Закрыты все пути Маршал де Бройль был женат на дочери одного очень богатого, но незнатного, негоцианта. Этот неравный брак перекрывал маршалу все пути к тому, чтобы стать кавалером одного из высших орденов. Однажды маршалу посоветовали отдать одну из своих дочерей в какой-нибудь монашеский орден. Де Бройль ответил: "Мой брак с госпожой де Бройль закрыл мне дорогу во все ордена". Жена подхватила: "И в богадельню". Везучий герцог Герцогу де Шуазелю (1719-1785) однажды сказали, что ему беспримерно везет в жизни. Герцог ответил: "Да, везет, и на удачи, и на неудачи". Его попросили разъяснить ситуацию, и герцог продолжал: "Судите сами. Я всегда был очень обходителен с потаскушками, но одною все-таки пренебрег, а она взяла и стала некоронованной королевой Франции. [Из-за происков мадам Дюбарри Шуазель был отправлен в отставку и сослан в свое имение. - Прим. Ст. Ворчуна.] Я пекся о войсковых инспекторах, осыпая их золотом и отличиями, но к одному из них, всеми презираемому, отнесся несколько свысока, а он - это господин де Монтенар (1703-1791) - сделался военным министром. Известно, как я заботился о всех наших послах, за исключением одного тугодума, которого остальные дипломаты не ставили ни в грош и с которым они не желали знаться из-за его нелепого мезальянса, а он - это господин де Верженн (1717-1787), - он-то и стал министром иностранных дел. Согласитесь, я имею основания утверждать, что мне беспримерно везет во всех смыслах - и на удачи, и на неудачи". Разделенная скорбь Маршал де Ноайль как-то бранил одну новую пьесу. Ему возразили: "Но господин д'Омон, из чьей ложи вы смотрели эту пьесу, уверяет, что она исторгла у вас слезы". Маршал удивился: "У меня? Да что вы! Просто он сам заплакал после первой сцены, а я счел пристойным разделить его скорбь". Почти янсенист Янсенистов во Франции XVII-XVIII веков часто узнавали по длинному воротнику их плащей. Лионский архиепископ Антуан де Монтазе (1712-1788) произвел на свет немало детей, и при каждом таком подвиге он удлинял на дюйм воротник своего плаща. Вскоре воротник достиг у него такой длины, что его стали считать янсенистом. И он довольно долго был на подозрении у двора. Кричи: "Вор!" Этот Монтазе был и довольно ловким политиком. Он знал за собой провинности, которые могли легко погубить его в глазах епископа Буайе (1675-1755), бывшего наставником дофина. Он написал на себя анонимное письмо, полное явных нелепых клеветнических измышлений, и отправил его епископу. Епископ имел с ним объяснение, при котором Монтазе намекнул на происки своих тайных врагов. Когда же Буайе стал получать анонимные письма с правдивыми обвинениями в адрес Монтазе, то он, будучи однажды обманутым, уже не обращал на них никакого внимания. Какой "народ"? Господин Омер де Флери (1715-1810) будучи генеральным прокурором парижского парламента незадолго до Революции сказал в присутствии нескольких литераторов: "Последнее время я замечаю, что в разговорах о делах правления стали употреблять слово "народ". Вот вам плоды новой философии! Да разве можно забывать, что третье сословие всего лишь придаток к государству?" Мужа - в самом конце Герцогиня де Шон, жившая в разводе с мужем, находится при смерти. Ей докладывают: "Вас пришли соборовать". Герцогиня: "Еще минутку!" Новый доклад: "Вас желает видеть герцог де Шон". Герцогиня: "Он здесь?" Ответ: "Да". Герцогиня: "Пусть обождет. ВпУстите его вместе со святыми дарами". Честная потаскуха Одна дама легкого поведения вышла замуж за некого добропорядочного господина, на что ее подруга заметила: "Даже будучи потаскухой, я все равно осталась бы честной женщиной: мне и в голову бы не пришло взять в любовники того, кто способен на мне жениться".

А поискать инормацию про Мартыновский клад тяжело?