Yorik

Александр Блок в последние годы жизни Уважаемые читатели! Данный выпуск рассказов об Александре Блоке, как и два следующих с таким же названием, основаны на воспоминаниях Надежды Павлович. А. Блок перед выступлениями всегда очень волновался. Но его беспокоил не страх неуспеха, а чувство глубокой ответственности. Когда Блок читал свои стихи, он стоял, немного наклонившись вперед, опираясь о стол кончиками пальцев. Жестов он почти не делал. В его выговоре был некоторый дефект, особенно выделялись звуки "т" и "д". Блок очень точно и отчетливо произносил окончания слов, при этом разделял слова небольшими паузами. Чтение его было строго ритмично, но он никогда не "пел" свои стихи и не любил, когда "пели" другие. Блок любил порядок во всем. В последние два года у Блоков уже не было домработницы. Блок сам таскал дрова на второй этаж, а частенько ему приходилось и самому убирать квартиру. Он тогда наводил в ней фантастический порядок. Блок говорил: "Этот порядок мне необходим, как сопротивление хаосу". Блок говорил: "Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда я кутил в ресторанах, я сохранял счет..." Когда Блока спросили, неужели он никогда не терял своих записных книжек, он ответил: "У меня их 57. Я не потерял ни одной. И если уж потеряю, то все разом". [Всего у Блока была 61 одна записная книжка, но 15 из них он сжег в 1921 году.] До гимназии Блок жил довольно уединенной семейной жизнью и почти не встречался со сверстниками. Когда он первый раз вернулся из гимназии, он был взволнован, но сдержан. Мать долго допытывалась, что же было в классе. Саша долго молчал, а потом тихо сказал: "Люди". Однажды при Блоке зашел разговор о том, что скоро детей будут отбирать у матерей для коммунистического воспитания. Блок долго не вмешивался в спор, а потом неожиданно сказал: "А может быть, было бы лучше, если б меня... вот так взяли в свое время..." Блок как-то сказал о себе: "Хоть я и ленив, я стремлюсь всякое дело делать как можно лучше". После поэмы "Двенадцать" многие поэты и писатели перестали здороваться с Блоком, в том числе и Владимир Пяст (Владимир Алексеевич Пестовский), который долго не подавал ему руку. Блок говорил о нем: "Я его понимаю и не сержусь на него". Наконец Пяста уговорили помириться с Блоком, и на одном вечере в Доме искусств он подошел к Блоку с протянутой рукой. Блок улыбнулся и ответил на рукопожатие, но прежняя близость между ними так и не восстановилась. Следует отметить, что Блок был очень добрым человеком. Если какой-нибудь хороший человек или знакомый поступал плохо, то Блок говорил: "Это только факт", - но никогда не ставил креста на человеке.

Андроника Комнина окликнули стражники, располагавшиеся караулами у дворцовых стен со стороны моря. Андроник в своём заточении совсем забыл про обычай, которому было почти двести лет. В 969 году император Никифор Фока (912-969) по просьбе своей жены Феофано вернул из ссылки Иоанна Цимисхия (925-976). Цимисхий чувствовал, что император ему не полностью доверяет, и вступил в сговор с Феофано, чтобы убить императора. В заговор были вовлечены и несколько высших офицеров Империи. Ночью 10 декабря 969 года лодка с Цимисхием и несколькими офицерами приблизилась к дворцовым стенам. Из покоев Феофано вниз были спущены верёвки с привязанными к ним большими корзинами. Так Иоанн Цимисхий проник в императорские покои и убил Никифора Фоку. Стражники, услышав шум, попытались выломать двери в императорские покои, однако Цимисхий надел пурпурные туфли императора и показал стражникам отрубленную голову Никифора Фоки. Увидев это, императорская гвардия тут же провозгласила Иоанна Цимисхия императором. Патриарх допустил Цимисхия в Святую Софию только после того, как была сослана Феофано и отменены антицерковные законы Никифора Фоки. С тех пор вдоль дворцовых стен со стороны моря каждый вечер выставлялись караулы, чтобы не допустить приближения ко дворцу какой-нибудь лодки. Вот такие стражники и поймали Андроника Комнина. Беглеца спасли его актёрский талант и находчивость лодочника. Андроник был ещё в кандалах; он бросился в ноги стражникам и на ломаном греческом языке стал объяснять им, что он беглый раб, сбежавший от своего жестокого хозяина, от его постоянных издевательств и побоев. Он умолял их не возвращать его злому хозяину, который гонится за ним. Стражники только расхохотались и сказали, что если бы знали, где находится его хозяин, то сразу же отвели бы раба к нему за умеренное вознаграждение. Тут внезапно со стороны моря раздался голос лодочника: "Держите его! Я его хозяин – два часа за ним гоняюсь. Если вернёте мне его, то я дам вам по монете". Так Андроник Комнин, который уже и не надеялся на спасение, оказался в посланной за ним лодке. "Беглый раб" приналёг на весла, и лодка быстро поплыла к его дому во Вланге, расположенному у самого берега. Родственники уже поджидали Андроника: его быстро постригли, сняли кандалы и переодели. Проделав ещё некоторый путь на лодке, Андроник высаживается на противоположном берегу Босфора, где его в поле уже поджидал сын Мануил с осёдланными конями. Затем Андроник достиг города Анхиала, что на берегу Чёрного моря, губернатор которого Пупаки раньше сражался вместе с Андроником и был его сторонником. Пупаки снабдил Андроника деньгами, провиантом, кораблём и проводниками до Галича, куда стремился попасть Андроник – ведь ещё во время службы на венгерской границе он вступил в контакт с Галицким князем Ярославов Владимировичем (?-1187) по прозвищу Осмомысл. Кроме того, в те годы император Мануил сблизился с Киевом, тогда как Галич ориентировался на союз с венграми. Высадившись в Валахии, Андроник с проводниками поскакал на север, но тут счастье изменило ему. Согласно преданию, Андроника опознали валашские пастухи, которые схватили его и выдали солдатам, получив обещанное вознаграждение за поимку беглого преступника. Солдаты хотели быстро доставить Андроника в ближайший порт, чтобы на корабле отвезти пленника в Константинополь. Однако наш герой изобрёл блестящий путь к спасению. Андроник начал жаловаться солдатам, что у него болит живот, что его мучает понос и т.п. Он очень часто слезал с лошади и отходил в кусты, изображая человека, справляющего большую нужду. Андроник так делал и днём, и ночью, так что солдаты даже стали насмехаться над своим пленником, а между собой солдаты даже заключали пари о том, как скоро Андроник опять пойдёт в кусты. И вот ночью Андроник опять отошёл в кусты и присел, воткнув в землю свой посох, которым он пользовался как больной человек. На этот посох он накинул плащ и одел свою шляпу, так что чучело начало походить на присевшего человека. Сам же Андроник рванул через лес в горы. Через некоторое время стражники окликнули Андроника, подошли к нему, и обман раскрылся, но наш герой был уже далеко от этого места. На оклики солдат Андроник, естественно, не отозвался. Так как его преследователи не знали, куда направлялся Андроник Комнин при его поимке, то они двинулись в сторону Константинополя, а Андроник – в сторону Галича, которого он и достиг через несколько дней, представ перед Ярославом Осмомыслом в виде оборванного и загорелого бродяги. Пупаки, тем временем, пострадал значительно сильнее Андроника. По приказу императора Мануила он был арестован, доставлен в Константинополь и принародно наказан множеством ударов плетью по спине и плечам. Потом Пупаке надели верёвку на шею и в таком виде водили по городу, а глашатай кричал: "Так наказывается бичами и всенародно водится всякий, кто принимает к себе в дом приходящего к нему врага басилевса, даёт ему необходимое на дорогу и отпускает его!" Пупаки же с весёлым выражением на лице глядел на собравшийся народ и говорил: "Пусть, кто хочет, бесчестит меня так за то, что я не выдал пришедшего ко мне благодетеля и не выгнал его с жестокостью, но сколько можно было услужил ему и проводил его в радости!" С князем Ярославом у Андроника сразу же установились прекрасные отношения. Андроник очаровал князя своими манерами, так что они вместе пировали и охотились, и князь даже стал приглашать своего гостя на заседания совета. Став советником князя, Андроник начал формирование отряда из живших там греков доя войны с Империей, которую собиралась начать союзная с Галичем Венгрия. Венгерский король Гёза II (1130-1162) настойчиво предлагал Андронику поступить к нему на службу. Пока Андроник не мог решить, как же ему поступить, в Галич прибыл гонец от императора Мануила, до которого дошли сведения о деятельности его двоюродного брата. Мануил в это время готовил армию к походу на Венгрию, и он не мог позволить себе иметь в рядах венгров такого сильного противника, как Андроник. Кроме того, Евдокия Комнина уже снова была замужем, на этот раз за полководцем Михаилом Гаврой, и вроде бы за девять лет успела полностью забыть своего любовника, так что с этой стороны опасности для императорского семейства не было. Мануил писал, что Андроник был брошен в тюрьму по навету клеветников, но теперь все разъяснилось и император сообщает своему двоюродному брату о полном оправдании от всех обвинений. Император прощает Андроника, но если тот не согласится вернуться в Константинополь, то Мануил будет вынужден арестовать и казнить жену Андроника и его детей. Естественно, что на таких условиях Андроник решил "добровольно" вернуться в столицу Империи. Вначале отношения братьев складывались очень хорошо, даже прекрасно. Обняв и расцеловав своего кузена, император Мануил поручил ему командование армией, выделенной для захвата венгерской крепости Землин. Забыв о том, что он недавно искал союза с венграми, Андроник успешно штурмовал и захватил означенную крепость. Однако после заключения мира с Венгрией в 1164 году в отношениях между братьями стало проступать охлаждение. Мануил был связан клятвенным обещанием не трогать Андроника и его семью, но независимое поведение кузена раздражало императора. Дело вертелось вокруг вопроса о престолонаследовании. Ведь в 1159 году умерла императрица Ирина (до замужества графиня Берта фон Зульцбах), оставив дочь Марию (1152-1182), и император Мануил начал присматривать себе новую жену. В этом вопросе главную роль стали играть вопросы внешней политики, так как Мануил искал себе союзников для борьбы с турками-сельджуками, и рассчитывал найти их в Палестине, в латинских государствах крестоносцев. Поэтому император пренебрёг знатными византийскими невестами. Вначале он хотел жениться на графине Мелисенде Триполийской, дочери графа Раймунда III Триполийского (1140-1187), и даже после донесения послов состоялась их помолвка. Брат Мелисенды уже потратил очень приличные средства, чтобы отправить в Константинополь свою сестру с пышностью, достойной великой монархини, но перед самым отплытием невеста внезапно заболела неизвестной болезнью. Вскоре выяснилось, что графиня страдает тяжёлым психическим заболеванием, её прославленная красота исчезала буквально на глазах, и императорские послы поспешили расторгнуть эту помолвку. После этого Мануил обратил своё внимание на первую красавицу всего христианского востока – Марию Антиохийскую (1145-1182), которая была дочерью Раймунда Пуатье (1099-1149), князя Антиохийского, и Констанции Антиохийской (1127-1163). Византийский летописец так писал о новой невесте императора Мануила: "Она была прекрасна, более чем прекрасна, прекрасна до такой степени и такой поразительной красотой, что рядом с нею представлялись чистым вымыслом все рассказы об Афродите со сладкой улыбкой, с золотыми волосами, о Юноне, белокурой, с громадными глазами, о Елене с такой гибкой шеей, с такими прелестными ногами, и о всех прекрасных дамах, поставленных древними за красоту наряду с богами". Мануил официально просил её руки, и их венчание состоялось в конце 1161 года в Святой Софии. После окончания победоносной войны с Венгрией в 1164 году Империя не только вернула себе Хорватию и Далмацию, но ещё прихватила себе некоторые земли, а в качестве заложника в Константинополе оказался младший брат нового венгерского короля Иштвана III (1147-1172) Бела, будущий король Венгрии Бела III (1148-1196). Еще его отец король Гёза II в своё время сделал Белу герцогом Хорватии и Далмации. Императору Мануилу, который сам был наполовину венгром (по матери) и обладал большой физической мощью, пришёлся по душе этот двухметровый венгр. Мануил присвоил Беле титул наместника Хорватии и Далмации и обручил его со своей дочерью Марией. Андроник на эти деяния императора почти никак не отреагировал. Но когда Мануил объявил, что его наследниками престола будут дочь Мария и её будущий супруг, Андроник категорически отказался приносить присягу новым басилевсам, как того потребовал император от всех высших вельмож. Андроник вполне разумно аргументировал свой отказ тем, что, во-первых, император находится в таком возрасте, когда ещё вполне может дать Империи наследника мужского пола; во-вторых, ромеям (так называли себя византийцы) будет стыдно, если ими станет управлять чужестранец. Никита Хониат более подробно описывает позицию нашего героя: "Он [Андроник] говорил: так как царь вступил во второй брак, то очень может статься, что у него будут дети мужеского пола, и если мы должны будем впоследствии предоставить царство и присягнуть этому будущему рождению царя, то очевидно, давая теперь клятву дочери, мы будем клясться несправедливо. Да притом, что за сумасбродство у царя, что он всякого ромея считает недостойным женихом для своей дочери, а избрал этого иноземца и человека приписного, и, к поношению ромеев, ему предоставляет царство над ромеями и ставит его над всеми господином". Мануил вначале довольно снисходительно отнёсся к позиции, занятой Андроником, но когда того стали поддерживать и другие вельможи Империи, он решил удалить от двора строптивого кузена. Андроник в 1166 году был назначен наместником Киликии и отправлен в свою провинцию для ведения войны с Торосом II Армянским (1145-1169).

Френсис Дрейк и Непобедимая Армада. Подготовка Непобедимой Армады заняла у Испании несколько лет, но только в 1586 году начался масштабный сбор судов для этой экспедиции. Главной целью плавания Армады было не уничтожение английского флота, которого, по мнению Филиппа II, у англичан попросту ещё не было, а высадка мощного десанта в Англии. Этот десант при поддержке католической пятой колонны в стране должен был свергнуть власть еретички Елизаветы I и вернуть Англию в подчинение Риму, а также сделать её зависимой от Его Католического Величества. В 1586 году все испанские корабли, находившиеся в Атлантическом океане, стали собираться у берегов Испании. Исключение было сделано только для кораблей, необходимых для охраны конвоев с сокровищами из Нового Света. Этих сил было явно недостаточно для организации масштабного вторжения, но ситуация благоприятствовала испанцам: в это время началась большая война между Турцией и Персией, так что Испания смогла направить на соединение с Армадой большие силы, базировавшиеся в Средиземном море. Армада собиралась из довольно разношёрстных контингентов кораблей, и это должно было сказаться на качестве всей экспедиции. Атлантические корабли испанцев были слишком громоздки, неповоротливы и медлительны. Средиземноморские корабли не слишком подходили для плавания в Атлантическом океане, так как были, в основном, плоскодонными. Только португальские корабли, подготовленные к длительным плаваниям в Индию, могли составить достойную конкуренцию английским кораблям. А тут испанцев начали преследовать неудачи. Вначале Дрейк совершил блистательный набег на Кадис, поставив под угрозу само плавание Непобедимой Армады. Филипп II принял решение отложить нападение на Англию ещё на один год. Потом умер маркиз де Санта-Крус, и Филипп II не нашёл лучшего решения, чем назначить командующим Армады герцога Медина Сидонию. Герцог был хорошим воином, но не имел никакого опыта в морских делах. Впрочем, Филипп II считал, что это и не важно. Если герцог будет точно следовать инструкциям, вручённым ему лично королём, то Армада сможет успешно высадить десант в Англии, а уж там-то и развернётся полководческий гений герцога Медина Сидония. Королева Елизавета старалась как-то смягчить гнев Филиппа II после набега Дрейка, хотя и получила свою долю дохода в размере сорока тысяч фунтов стерлингов. Лицедействуя, королева однажды высказалась при дворе о Дрейке так: "Он никогда не разбивал, а только раздражал врага к большому для меня ущербу". Это при таком разовом доходе! Но королева рассчитывала, что её слова дойдут до Мадрида. Действительно, лорд Берли, оправдывая королеву, писал в Мадрид: "Её Величество послала корабль с письмом, приказывавшим Дрейку воздерживаться от каких-либо вооружённых действий, но посланное судно не смогло его догнать. И, таким образом, независимо от желания Её Величества, Дрейк совершал те действия, которые вызвали неудовольствие Её Величества". Однако, как бы ни была недовольна королева действиями Дрейка, не шло и речи о возмещении нанесённого испанцам ущерба. Филипп II на это и не надеялся, а продолжал подготовку к вторжению в Англию. Но отсрочка вторжения в Англию на один год дезорганизовала действия Александра Фарнезе, герцога Пармского, в Нидерландах. Парма, как его часто называют, и так не горел желанием вторгаться в Англию – ему хватало забот с восставшими провинциями. Однако с 1586 года он начал концентрировать в районе Дюнкерка экспедиционный корпус, численностью около двадцати тысяч солдат, и собирать там же громадную флотилию небольших судов для перевозки десанта в Англию под прикрытием Армады. Все порты Фландрии, Брюгге, Гент и другие, превратились в судостроительные верфи, спешно изготовлявшие плоскодонные суда для перевозки солдат и лошадей. В разгар этой масштабной подготовки Филипп II обратился к банкирам Генуи с просьбой о предоставлении крупного займа для финансирования Непобедимой Армады – с наличностью у него всегда были проблемы, несмотря на потоки золота и серебра из Америки. Но тут случился налёт Дрейка на Кадис, генуэзцы призадумались, а потом и вовсе отказали Филиппу II в займе. Проницательными оказались эти итальянцы! Но вернёмся к Дрейку. 25 июля 1587 года он подал королеве прошение об отдаче под суд его вице-адмирала Бороу за неподчинение приказам. Этому воспротивился канцлер лорд Берли. Королева в этот момент политических игр поддерживала партию мира с Испанией, так что Бороу не только был прощён, но и получил повышение: его назначили одним из инспекторов королевского флота. Уолсингем через своих агентов постоянно получал информацию о ходе подготовки Непобедимой Армады, о количестве судов в портах, их вооружении и оснастке, о численности экипажей и солдат и т.д. Он своевременно получил сообщение о том, что в 1587 году вторжение в Англию не состоится, и доложил об этом королеве Елизавете. Страна получила ещё один год для подготовки к отражению испанской агрессии. Несмотря на свои заигрывания с партией мира, Елизавета прекрасно понимала, что избежать войны с Испанией не удастся. Она снова обратилась к своим морякам за советом, как лучше бороться с морским могуществом Испании. Дрейк предложил направить большую эскадру для нападения на испанский флот прямо в портах Пиренейского полуострова – экспедицию в духе Кадиса. Джон Хокинс считал, что после отказа Генуи в займах, успех Армады целиком зависел от прибытия очередного "золотого флота" из Америки. Поэтому он рекомендовал направить английские корабли в район Азорских островов, чтобы там попытаться перехватить ценный караван. Без денег вторжение испанцев становилось маловероятным. У этого плана было, как минимум, два крупных недостатка: во-первых, приходилось слишком сильно полагаться на удачу – ведь флот с золотом можно было и упустить; во-вторых, для этой операции было необходимо отправить очень большую эскадру – "золотой флот" испанцев состоял обычно из 20-30 галеонов, - а тем временем значительная часть побережья Англии оставалась бы без прикрытия. Елизавета, в общем, одобрила план Дрейка и в конце 1587 года назначила его командующим эскадрой, создаваемой для уничтожения испанских кораблей. В состав эскадры должно было войти около 30 кораблей, но у Дрейка не возникло никаких проблем с комплектованием экипажей, настолько велик был наплыв желающих оказаться рядом с прославленным мореплавателем. Однако королева была в своём репертуаре, и если она одной рукой разрешала Дрейку воевать, то другой – тормозила подготовку эскадры. У Дрейка постоянно возникали проблемы с обеспечением своих кораблей пушками, порохом, такелажем и пр., всё время ему не хватало денег. Частые обращения Дрейка к королеве и её фавориту Роберту Эссексу не давали никакого результата. Чтобы не терять времени даром, Дрейк направил два небольших разведывательных судна к берегам Пиренейского полуострова. Англичанам удалось захватить несколько рыболовецких судов и даже войти в Тахо, так что вскоре Дрейк узнал о том, что только в Лиссабоне собралось большое количество испанских военных кораблей. Тогда Дрейк обратился за содействием к первому лорду Адмиралтейства Чарльзу Хоуарду. Хоуард и сам был очень обеспокоен положением дел: опасность испанского вторжения всё нарастала, а английский флот бездействовал. Более того, Хоуарду и Адмиралтейству постоянно не хватало средств для снабжения флота всем необходимым. Заручившись поддержкой Хоуарда, Дрейк решил снова обратиться к королеве, но по подсказке первого лорда Адмиралтейства адресовал своё послание Тайному совету. Дрейк писал, что Англия ещё никогда не находилась в таком опасном положении. Он просил выделить ему 50 судов и дать разрешение напасть на испанские корабли, стоявшие в Лиссабоне: "Мои дорогие лорды! С 50 кораблями мы нанесём испанцам бОльший ущерб у их собственных берегов, чем со значительно большими силами здесь, в Англии. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше". Дрейк также просил срочно выделить порох для его кораблей, так как имеющихся на них запасов хватит лишь на один день боя. Порох Дрейку выделили, но плыть к испанским берегам запретили. Елизавета хоть и не верила уже в успех мирных переговоров с Филиппом II, однако начинать войну первой не хотела. Нельзя сказать, что англичане не вели никаких приготовлений. Наш старый знакомый Джон Хокинс последние годы руководил работами по модернизации английского флота. Он стремился сделать английские корабли более быстроходными и манёвренными, и хотел значительно увеличить дальнобойность корабельной артиллерии. Во многом его усилия увенчались успехом, и к моменту столкновения с Армадой на воду уже было спущено 34 новых корабля. А у испанцев подготовка к вторжению шла со скрипом. Герцог Пармский, Александр Фарнезе, хоть и скептически относился к вторжению в Англию, но подготовку вёл активно. Он трезво оценивал ситуацию и понимал, что гавани Дюнкерка и Слейса слишком мелководны для больших кораблей Армады. Фарнезе предлагал Филиппу II до выхода Армады захватить Флиссинген с его удобной стоянкой, но получил отказ. Тогда Фарнезе начал жаловаться Филиппу II на малочисленность своей армии, на быстрое распространение опасных заболеваний среди своих солдат, на нехватку денег, оружия и боеприпасов. Кроме того, получив опыт боевых действий в Нидерландах, Фарнезе начал понимать, что его может ожидать в Англии. Он писал Филиппу II: "Когда я произведу высадку, мне придётся давать одну битву за другой, придётся терять людей от ран и болезней, придётся оставлять за собой отряды для охраны моих путей сообщения. В короткое время силы моей армии ослабеют настолько, что я буду не в состоянии идти вперёд на глазах неприятеля, а еретики и другие враги Вашего Величества получат время вмешаться. В то же время могут появиться и другие большие затруднения, которые погубят всё, и я не буду в состоянии их устранить". Филипп II напомнил герцогу, что вначале тот был готов вторгнуться в Англию и без помощи Армады. Поэтому король отклонял все доводы и жалобы герцога и требовал усилить приготовления к вторжению. Новый командующий Армадой герцог Медина Сидония тоже не слишком верил в успех предстоящей операции. Только Филипп II торопил своих командующих и настаивал на необходимости вторжения в Англию в 1588 году – он опасался, что турецко-персидская война может закончиться, и тогда значительной части испанских кораблей придётся вернуться в Средиземное море для противодействия турецкому флоту.

Содержать обвиняемого в деревне было негде. К Татьяне и детям Трофим не захотел идти, а его новая жена Нинка Амосова уже уехала из деревни и вышла замуж за другого. Пришлось охранникам поселить Трофима у родителей. Здесь-то и выяснилось, кто донёс, когда Пашка пришёл в дом к деду. Трофим спросил сына о доносе, но Пашка сначала всё отрицал. Только через некоторое время, когда родственники уже отчаялись вычислить доносчика, Пашка сообщил, что только благодаря ему и будет этот суд. По показаниям очевидцев, Трофим заплакал, а дед подскочил к Пашке и пару раз закатал ему в ухо. Пашка заревел, а дед тогда впервые и закричал: "Убью паразита!" Но с горя и не такое говорят, а мужики забрали Пашку и отвели домой. Так что к началу суда на селе уже все знали имя доносчика: с подачи деда жители Герасимовки стали его называть "Пашка-куманист", и мальчишки кидали в него камнями. Дед Сергей с тех пор перестал пускать невестку и внука к себе на двор. Суд не нашёл никаких улик против Трофима и не смог доказать его вину, но этого в то время и не требовалось. Достаточно было обвинения и "единодушного требования всех трудящихся". Татьяна Морозова и Пашка не были вызваны на суд в качестве свидетелей, но они явились на заседание, и Татьяна стала давать показания на Трофима. Стало ясно, что она если и не сама донесла на мужа, то знала о сути доноса. Стал давать показания на отца и Пашка, обвиняя его в пособничестве кулакам и в выдаче липовых справок за деньги, но судья попридержал пацана: "Ты маленький, посиди пока". Да, судья сразу не понял важности факта доноса сына на отца. Зато это немного позднее оценили сотрудники ОГПУ, хотя в деревне были и взрослые доносчики. Никаких улик для осуждения обвиняемого так и не было предъявлено, тем не менее, "самый гуманный суд в мире" приговорил Трофима Морозова к десяти годам ссылки с конфискацией имущества. Такой приговор указан в Бюллетене ТАСС и других газетах того времени. За что был дан такой срок? Ведь вина Трофима не была доказана на суде. Мы не знаем, что было написано в приговоре по делу Трофима Морозова, но в приговоре суда по делу об убийстве братьев Морозовых сказано, что он "будучи председателем сельсовета, дружил с кулаками, укрывал их хозяйства от обложения, а по выходе из состава сельсовета способствовал бегству спецпереселенцев путём продажи документов". Неожиданным для Татьяны Морозовой и Пашки оказался результат их доноса. По приговору суда всё имущество Трофима Морозова подлежало конфискации, но в новой семье у него ничего не было, да и самой второй жены уже не было в Герасимовке. Тогда советская власть конфисковала всё имущество в старой семье, то есть у Татьяны Морозовой, которая стала теперь бедствовать с детьми, а тесть/дед Сергей Морозов помогать доносчикам категорически отказался. Остался у Татьяны вроде бы только один телёнок, которого летом ещё смогли прокормить на пастбищах, но к осени пришлось зарезать, так как некому было заготовить кормов на зиму, и помощи было ждать неоткуда. Но это так, к слову. На весну и лето 1932 года приходится самый героический период деятельности Пашки в Герасимовке. В книгах о юном герое понапридумано множество его подвигов, перечислять эти выдумки даже не хочется, но реально Пашка сделал за это время всего два доноса и оба на своих же родственников. Вначале он донёс на своего дядю Арсения Силина, что тот продаёт картошку и прячет зерно. В тот же день у Силина конфисковали два воза пшеницы и воз кож и овчин. Второй донос Пашка сделал на своего дядю и крёстного Арсения Кулуканова, мол, тот прячет в соседней деревне воз хлеба. Но по этому доносу у Кулуканова ничего не нашли. Кстати, о птичках. Силина уже судили в 1930 или 1931 году "за злостный зажим хлебных излишков", но оправдали. Судили ранее и Кулуканова, и даже приговорили к ссылке с конфискацией имущества, но по какой-то причине приговор был отменён. Не из-за их прошлых судимостей выбрал себе Пашка жертвы для доносов? Или за родственниками он ещё мог как-то подсматривать, а остальные жители села после Пашкиного доноса на отца его остерегались? Трудно сказать. Выше я вам привёл весь список дел реального Пашки Морозова. Явно маловато для подвига, и советские писатели стали создавать образ горячего дознавателя и соглядатая, от глаз которого ничего не могло ускользнуть. Он и ребят деревенских организовал для слежки за кулаками, и восьмилетнего брата Федьку сделал своим помощником в доносительстве. В общем, Павлик Морозов якобы держал в страхе всю деревню, всех кулаков и всех врагов советской власти, тайных и явных. Но это всё позднейшие фантазии советских писателей. Даже будущий сотрудник органов, а тогда осведомитель ОГПУ и кандидат в члены ВКП(б), двоюродный брат героя Иван Потупчик признавал: "Серьёзно можно говорить только о донесении Павлика на отца, а всё остальное было прибавлено впоследствии для красоты". Ему вторит учительница Зоя Кабина: "Павлик донёс на отца, а, в сущности, больше ничего не сделал. За колхоз он не ратовал, да и не понимал он ничего". Дмитрий Прокопенко, одноклассник Пашки Морозова вспоминал: "Всё это раздуто, - Пашка хулиганит, и всё. Доносить – это, знаете, серьёзная работа. А он был так, гнида, мелкий пакостник". Может и так, но помимо доноса на отца, Пашка сделал всё-таки ещё два доноса. Выходит, что доносчиком Павел Морозов был. Так обстояли дела в Герасимовке к сентябрю 1932 года. Считается, что Павел и Фёдор Морозовы были убиты 3 сентября 1932 года. Официальная версия последовательности событий гласит, что 2 сентября их мать Татьяна Морозова поехала в Тавду с мясом зарезанного накануне телёнка. Сдавать или продавать на рынке – это никого потом не интересовало. Перед отъездом Татьяна отправила двух братьев на болото для сбора клюквы. В шалаше на болоте ребята собирались переночевать. 3 сентября Павел и Фёдор Морозовы были убиты в лесу не слишком далеко от Герасимовки. 5 сентября на селе заволновались и попробовали искать пропавших ребят, но только после прибытия в Герасимовку участкового милиционера Титова 6 сентября были обнаружены трупы братьев Морозовых. Их тела нашёл Иван Потупчик. Никакого протокола при обнаружении тел Титов не составлял, и только позднее по указанию сверху им был составлен задним числом "Протокол подъёма трупов" на одной странице. Протокол был написан Титовым от руки, и в нём указано, что он составлен 6 сентября в 1 час дня в присутствии нескольких крестьян, но подписи крестьян в протоколе отсутствуют. Скорее всего, из-за их неграмотности. В протоколе написано, что Павел был убит двумя ударами ножа, но указаны три раны на его теле, так как помимо двух смертельных ран у Павла "в левой руке разрезана мякоть". Фёдору был нанесён один удар палкой в висок и один удар ножом. В газетных статьях, а затем и в книгах количество ран значительно увеличилось и дошло у журналиста Губарева до 16, но это будет уже через тридцать лет после смерти братьев Морозовых. Пока же Онисим Островский, один из дядьёв братьев Морозовых, требовал от сельского фельдшера, чтобы тот составил медицинский протокол осмотра трупов. Он говорил, по словам свидетелей: "Ведь нужно только описать раны. Они не ограблены, не задавлены, вином не опились, а злоумышленно убиты". Однако фельдшер был предусмотрительным человеком и категорически отказался быть ещё и патологоанатомом. А ведь он был единственным достаточно квалифицированным человеком, который видел тела убитых братьев Морозовых. Однако ни следователи, ни суд не сочли нужным даже опросить такого важного свидетеля. Ещё до приезда следователей тела братьев похоронили, но кто дал такое указание, суд не поинтересовался. Следователи вроде бы прибыли в Герасимовку 11 сентября, во всяком случае, именно этим числом датирован первый допрос районным уполномоченным ОГПУ Быковым Татьяны Морозовой в качестве свидетельницы. Однако достоверно установить последовательность розыскных мероприятий, а также кто и когда их проводил, из материалов следственного дела № 374 не удаётся. В этом деле вообще много странного, путаница с датами, некоторые следственные документы составлены явно задним числом. Из дела совершенно неясно, чем же занимался милиционер Титов до прибытия следователей, проводил ли он обыски и арестовывал ли он кого? Пытаясь подстраховаться, Титов уже явно задним числом составил следующий любопытный документ: "Я, участковый инспектор 8-го участка Управления РК милиции Титов, принимал протокол-заявление от гражданина Морозова Павла, за ложные показания предупреждён... 27 августа в 9 часов дня я, Морозов Павел, пришёл к Морозову Сергею за своей седелкой, где меня Морозов Данила избил и говорил, что я тебя в лесу убью. Больше показать ничего не могу. Протокол со слов составлен верно, прочитан мне вслух, в чём подписуюсь. Морозов. Протокол принял участковый инспектор 8-го участка – Титов". Эта бумага не спасла Титова. Татьяна Морозова вначале показала, что Павел к Титову ходил, но позже заявила следователям, что не ходил. Милиционера Титова быстро освободили от расследования убийства братьев Морозовых. Вначале его предполагали использовать как свидетеля на суде, но потом было решено привлечь Титова к уголовной ответственности за то, что не защитил братьев Морозовых от кулаков и инкриминировали ему политическую близорукость. После показательного суда над убийцами братьев Морозовых Титов был арестован и приговорён Уральским военным трибуналом к семи годам заключения.

Дожили... :( Начали снимать фильм про трех украинских богатырей: Илью Муромца (из Мурома Ростовской обл., хотя есть версия, что он из Черниговщины), Добрыню Никитича и Алешу Поповича (из Ростова). Олексий Попович встречается в украинских думах, которые созданы значительно позже основного цикла. Причем и там он фигурирует как ростовский богатырь. Школьник Витя через портал времени попадает в Киевскую Русь — съемки фильма про украинских супергероев "Сторожевая застава" Фото: Film.ua Продолжаются съемки фильма о первых украинских супергероях "Сторожевая застава". В основе сюжета одноименная книга Владимира Рутковского. Приключенческое фэнтези рассказывает о современном школьнике Викторе, который через загадочный портал времени попадает в сказочное прошлое. Там мальчик встречается с Олешко Поповичем, Ильей Муромцем и Добрыней Никитичем. Вместе с богатырями Витя становится на защиту Сторожевой заставы от половцев. Он сражается с мифическими героями, борется со своими страхами и одновременно взрослеет. Премьера ленты запланирована на конец 2016 года. - "Сторожевая застава" - не совсем буквальная экранизация одноименной книги, мы вместе со сценаристами Сашком Дерманским и Ярославом Войцешеком скорее использовали ее как конструктор, взяли идею и лучшие детали, и "пересобрали" по-новому, согласно законам жанра. Это моя первая полнометражная работа и мне хочется доказать, что в Украине мы можем снимать достойное жанровое кино. Если украинское авторское кино уже заняло свою нишу и заявило о себе на многочисленных международных кинофестивалях, то сейчас нам нужно показать нашему зрителю, что мы умеем снимать хорошее кино для широкой аудитории: зрелищное, интересное и небанальное, - отмечает режиссер фильма Юрий Ковалев. – Жанровое кино ко многому обязывает, требует определенного ритма, построения и законченности, и это для меня своего рода вызов. Мне интересно почувствовать этот размер и формат, а также заставить людей прийти в кинотеатр и не просто посмотреть фильм, а посмотреть качественный украинский приключенческий фильм. Роль богатыря Олешка Поповича в фильме сыграет Роман Луцкий. Известный своими работами в лентах "Параджанов", "Братья". - Мне понравился и сам материал, и то, что наконец-то из сундуков истории достают нашихнациональных украинских героев, настоящих суперменов, - комментирует Роман Луцкий. – Я играю очень интересного персонажа - Олешка Поповича. Раньше я всегда думал, что был Алеша Попович, но нет, когда начал интересоваться историей, узнал, что он изначально был Олешко. Я бы не хотел делить, но все-таки он - наш украинский богатырь, и сейчас мы его наконец-то открываем, после долгой паузы возрождаем своих героев. Художник по костюмам Антонина Белинская на разработку эскизов костюмов главных героев потратила полтора месяца. По жанру "Сторожевая застава" является художественным фэнтези, поэтому костюмы помогают подчеркнуть характер того или иного персонажа. - Была проведена колоссальная работа по изучению исторических источников,было много консультаций, как с историками, так и с реконструкторами. Потом для усиления образа и характера добавлялись художественные детали, и уже на основании всего этого создавались костюмы наших героев, - рассказывает Белинская. – Я сторонник ручной работы, ведь у таких вещей совершенно иная энергетика и выглядят они совершенно иначе, поэтому все, что мы видим на наших актерах, создавалось вручную, вплоть до ткани, литья и вышивки. Съемки фильма проходили в Карпатах на скале Олексы Довбуша. - Чтобы зрителю было легче почувствовать то время и погрузиться в атмосферу, очень важно было найти правильное сказочное окружение для наших героев. Это должна была быть очень необычная, поражающая воображение, не тронутая урбаном природа, которая бы цепляла, - рассказывает Юрий Ковалёв. - Здесь, на скалах Довбуша, невероятная атмосфера – эти камни, скалы, корни, деревья, мох – тут чувствуешь себя ребенком, кажется, что ты действительно попал в другой мир. Помимо Карпат съемки фильма пройдут в Коростышевском карьере, Тетеревском кише, в Буче, а также на натурной площадке студии FILM.UA, где специально для съемок были выстроены масштабные декорации самой Сторожевой заставы.

Почему европейское? В старых летописях пишут, что более красивой рати чем у русинов не было. Все в чистом, цветном, копья в лентах... Как на праздник пришли...

Скорее все же выколотка. Служила как форма для изготовления бляшек.

По параметрам, как и ожидалось, не рогатина, а просто добротное копьецо, но это не умаляет его красоту.

Я думаю, что однозубые вилки достигли своего апофеоза... Лот «Вилки 5-7 век до н.э»

Мне видится выколотка, но вот датировать ее не могу. Есть какие-то скифские черты, но едва уловимые. Может кто-то больше увидит.

Размер и вес какой?

С начала 30-х годов XX века в СССР широко пропагандировался подвиг пионера Павлика Морозова. В книгах и средствах массовой информации красочно описывались его многочисленные подвиги в борьбе с кулачеством и его мученическая смерть. В списке пионеров-героев имя Павлика Морозова стояло под первым номером. Заметим, что в первый период прославления Павлика Мороза упор делался на том, что пионеры должны зорко выявлять врагов советской власти и доносить на них, куда следует, даже если скрытым врагом являются твои родители. В 60-е годы о доносительстве стали говорить немного меньше, а упор стал делаться на героической борьбе юного пионера с кулачеством. В советской прессе отмечалось даже 50-летие героической гибели юного пионера Павлика Морозова. Это было уже незадолго до перестройки. Теперь уже только люди старшего поколения смутно/хорошо помнят, кто такой был Павлик Морозов, в чём заключался его подвиг, и как он погиб. Но их воспоминания основываются исключительно на советском агитационном материале – множестве книг и различных статей, - откуда извлечь достоверную информацию неподготовленному читателю практически невозможно. Поэтому я хочу кратко напомнить нашим современникам, кто же такой был Павлик Морозов, и в чём состоял его подвиг? Сначала я изложу хронологическую последовательность событий в той мере, как их удалось реконструировать, а потом попытаюсь описать картину создания одного из популярных советских мифов. Однако следует иметь в виду, что практически все источники информации (книги, статьи в газетах) противоречат друг другу, или интересующая нас информация вообще отсутствует. Вопреки широко распространённому мнению, Павлик Морозов был белорусом, но это так, для справки. Сергей Морозов, дед Павлика, вместе с семьёй поселился в деревне Герасимовка в 1910 году одновременно с партией других белорусских переселенцев. Это по указанию властей журналисты и писатели сделали из Морозова русского мальчика, "старшего брата", который должен был служить примером для детей всех советских народов. Даже в 1957 году писатель Губарев В.Г. (1912-1981), один из создателей легенды о Павлике Морозове, озаглавил свою статью в "Комсомольской правде" так: "Подвиг русского мальчика". В 1917 году 28-летний Трофим Морозов, второй сын Сергея, женился на двадцатилетней Татьяне Байдаковой – это и были родители Павлика Морозова. Молодые поставили свой дом рядом с отцовским на краю деревни, у леса. Новую пару односельчане описывали так: "Трофим был ростом высокий, красивый. Татьяна тоже была крепкая и сложенная складно, а черты лица правильные, и, можно сказать, она тоже красивая". Вроде бы, всё просто замечательно! Когда их первенец, Павлик Морозов, появился на свет, точно никто не знает: или 14 ноября, или 2 декабря. Да и возраст паренька разные авторы указывают по-разному: в момент гибели в 1932 году Павлику Морозову было от 11 до 15 лет – это по данным различных газет 1932 года. Даже его мать не смогла точно вспомнить дату рождения Павлика. Кстати, при жизни все его называли просто Пашкой. Это "Пионерская правда" вначале назвала его Павлушей, а потом и Павликом. Так и повелось в СССР. Глухая северная деревушка за Уралом (до Тавды 60 км), окружённая почти непроходимыми болотами, практически не знала классовой борьбы, да и власти большевиков никто толком не понимал. Мужики иногда уходили воевать: кто за белых, кто за красных. Иногда вооружённые отряды забирали весь хлеб, но потом гражданская война закончилась, и всё стихло. Белорусская деревня тихо занималась своим натуральным сельским хозяйством и неодобрительно отзывалась о "челоднах"-русских. Их в деревне не любили. Коллективизацию в Герасимовке тоже никто не принял всерьёз. Все попытки Советской власти организовать тут колхоз крестьяне тихо проваливали и игнорировали. Власти крестьяне не боялись, так как считали, что из края ссылок их уже некуда гнать. Да, недооценили крестьяне Герасимовки "родную" советскую власть, хотя в окрестности деревни ко времени описываемых событий уже вовсю прибывали ссыльные из европейской части СССР. Обычно конвой доставлял ссыльных в тайгу, где они сами начинали под присмотром помощников Старшего Брата строить для себя лагерь. Часто не хватало элементарных инструментов: пил и топоров. Иногда охранники могли просто на время бросить людей в тайге, причём, не только без присмотра, но и без еды. Вот такая обстановка складывалась вокруг Герасимовки в начале 30-х годов. Трофим Морозов, по словам различных книг, пользовался у крестьян авторитетом, так как они его выбрали председателем сельсовета, взамен проворовавшегося предшественника, а затем трижды переизбирали его. Однако крестьянин Лазарь Байдаков утверждал, что сельсовет в Герасимовке организовался только в 1932 году. Косвенно это подтверждается и тем фактом, что кандидатуру Трофима на пост председателя сельсовета выдвинула восемнадцатилетняя учительница Зоя Кабина, которая появилась в деревне только осенью 1931 года. Впрочем, возможно, что это были перевыборы председателя сельсовета. За десять лет брака у Морозовых появилось четверо детей, а один умер вскоре после рождения. Пашка был старшим из них. Как эти годы жили Морозовы, толком неизвестно, но через десять лет случилось неожиданное: Трофим Морозов бросил Татьяну и ушёл к новой жене – молодой и весёлой Нинке Амосовой. Татьяна Морозова рассказывала об этом так: "Трофим вещи забрал в мешок и ушёл. Приносил нам сперва сало, а потом стал пить, гулять. Нинка, шлюха продажная, до него сто раз замуж сбегала. Её все бабы ненавидели за то, что отбивала мужиков". Это слова брошенной жены. В блокноте писателя П.Д. Соломеина, который тогда был молодым корреспондентом свердловской газеты "Всходы коммуны", осталась такая запись о доме Татьяны: "Неряха. В комнате грязно. Не подбирает. Это результат российской некультурности. За это не любил её Трофим, бил". Однако в печати подобные заметки, естественно, не появились. Уход из семьи Трофима сильнее всего сказался именно на Пашке, на него теперь легла почти вся тяжесть домашней работы. Ведь он был теперь старшим мужчиной в семье, а мать была плохой помощницей. Забот же у Пашки теперь было много: надо было кормить корову и лошадь и заготавливать для них корма, надо было регулярно убирать навоз, надо было заниматься заготовкой дров. Подросту было просто физически тяжело выполнять все эти работы, а помощи почти не было. Вернёмся к Трофиму. Председатель сельсовета не хотел активно сотрудничать с уполномоченными советской власти, которые постоянно у него требовали сведений об односельчанах: у кого сколько земли, кто применяет наёмный труд, сколько зерна кем собрано и т.д. Эти сведения были необходимы для составления списков на раскулачивание. Как ни хитрил Трофим, но какие-то сведения он всё же вынужден был давать, а крестьяне сердились на своего председателя и грозились в свою очередь донести на него. За что донести? В те времена это было практически неважно. Важен был сам факт доноса с обвинением человека в какой-нибудь антисоветской деятельности, а такой могли посчитать практически любое деяние. Или, наоборот, недеяние, например, недоносительство. В окрестностях Герасимовки в то время уже слонялось много беглых спецпоселенцев. Кого-то вылавливали охранники, но много народу скиталось по тайге и болотам. Из самой Герасимовки к тому времени тоже уже выслали на север около двадцати человек, однако многим удалось бежать. Они жили в лесах недалеко от деревни, в шалашах, и им тайно носили еду. Трофим вроде бы помогал беглецам, выдавая или продавая им липовые справки, чтобы они могли спокойно выехать на Большую Землю как обычные жители деревни. Впрочем, на суде этот факт не был доказан, но донос, как говорится, уже висел в воздухе. Однако поступил донос с другой стороны. Пашке жилось тяжело и голодно, и он попытался вернуть отца в семью, угрожая Трофиму доносом. Они с матерью полагали, что Трофим испугается доноса и вернётся в семью. Последовала ссора отца с сыном, после которой и появился исторический донос Пашки, простите, Павлика Морозова. Сам ли он до этого додумался, или мать подучила – мы не знаем. Татьяна Морозова утверждала: "Павлик надумал, я не знала, он со мной не советовался". Однако на суде Трофим Морозов утверждал, что это Татьяна подучила сына донести на него. Как бы там ни было, но донос на Трофима Морозова возник после его ухода из семьи, а вовсе не в результате обострения классовой борьбы в деревне. Это уже позже советские писатели подробно описали в своих книгах, как сын кропотливо собирал компромат на отца, осторожно подглядывая за ним и его антисоветской деятельностью. На самом деле, такой возможности подглядывать за отцом у Пашки не было, так как Трофим больше с ними не жил. Но эту проблему писатели решили просто, и совсем не упоминали про уход Трофима от жены. Кому, о чём и в каком виде был сделан донос, точно установить не удалось. Вряд ли донос был письменным, так как осенью 1931 года Пашка уже третий раз поступил в первый класс и еле-еле освоил буквы, чтение по слогам, а также сложение и вычитание на пальцах. Он был в состоянии писать буквы и даже мог переписать отдельные слова, но вряд ли он был в состоянии составить хоть сколько-нибудь связный текст. Да и в школу Паша ходил нерегулярно. Скорее всего, это был устный донос какому-нибудь уполномоченному, которые постоянно наведывались в деревню. "Подвиг" доноса подробно описан во многих книгах и газетах того времени, но вот что интересно – везде он описан по-разному, но обязательно с нагнетанием атмосферы. В следственном же деле № 374 об убийстве братьев Морозовых просто записано, что Павлик Морозов "в ноябре 1931 года выказал своего родного отца". В другом месте уточняется, что "25 ноября 1931 года Морозов Павел подал заявление следственным органам..." В чём состоял донос Пашки на отца, кроме голословных обвинений в пособничестве кулакам, так и остаётся невыясненным до сих пор. В следственном деле № 374 есть "Характеристика на убитых Павла и Федора", в которой говорится, что "при суде сын Павел обрисовал все подробности на своего отца, его проделки". Но это всё. Самих подробностей здесь нет. В книге П. Соломеина донос Пашки тоже описан общими словами, и тоже никаких конкретных обвинений нет. Помимо общих утверждений о том, что его отец активно помогает кулакам, Пашка, по словам писателя, добавлял: "...мой отец сейчас присвоит кулацкое имущество, взял койку кулака Кулуканова Арсения [это дядя Пашки] и у него же хотел взять стог сена, но кулак Кулуканов не дал ему сена..." Выяснилось же, что на самом деле Трофим взял койку у своей сестры и хотел постелить на неё сена. Даже таких обвинений было смехотворно мало, и Соломеин добавил в книгу фразу о липовых справках, которые Трофим Морозов продавал за деньги. Это явная выдумка молодого корреспондента! Дело в том, что к моменту доноса Трофим уже не был председателем сельсовета. Он ушёл с этой должности, опасаясь, как мести крестьян, так и давления различных уполномоченных. Примерно через неделю после доноса Трофима Морозова арестовали и увезли из деревни. Следствие по его делу продолжалось три месяца, и в начале марта 1932 года в Герасимовке состоялся суд над Трофимом Морозовым.

Очередной выпуск, посвящённый Чехову, я хочу посвятить “взгляду со стороны”, то есть тому, как видели самого Чехова и его творчество некоторые из известных современников Антона Павловича. Личности и творчеству Антона Павловича Чехова посвящено огромное количество работ, но с подачи Бунина я решил остановиться на двух из них. Одна из лучших статей о Чехове в дореволюционной России принадлежит перу Льва Шестова. [Лев Исаакович Шварцман (1866-1938) – выдающийся и очень оригинальный российский философ.] Статья называлась “Творчество из ничего” и была опубликована в 1908 году. Вторая работа, которая предложена вашему вниманию – это “Сердце смятённое” М. Курдюмова [псевдоним религиозной писательницы Марии Александровны Каллаш, урождённая Новикова (1886-1955)], которая была написана в эмиграции и издана в 1934 году. Вашему вниманию будут представлены довольно обширные выдержки из этих работ, которые иногда сопровождаются комментариями Бунина. Вначале предоставляю слово Льву Шестову: “Молодой Чехов весел, беззаботен и, пожалуй, даже похож на порхающую птичку... но с 1888-1889 годов, когда ему было 28-29 лет, появились две вещи: “Скучная история” и “Иванов”... ”Мы никогда не узнаем, что произошло с Чеховым за то время, которое протекло между окончанием “Степи” (1888 г.) и появлением первой драмы “Иванов” и “Скучной истории... Иванов сравнивает себя с надорвавшимся рабочим”. В этом месте Бунин не удержался и записал: “Шестов думает, что Чехов тоже надорвался и“не от тяжёлой большой работы, не великий, непосильный подвиг сломил его, а так пустой незначительный случай сломил его... и нет прежнего Чехова, весёлого и радостного, а есть угрюмый, хмурый человек”. Шестов продолжает: “Чехов был певцом безнадёжности. Упорно, уныло, однообразно в течение всей почти 25-летней литературной деятельности только одно и делал: теми или иными способами убивал человеческие надежды. В этом, на мой взгляд, сущность его Творчества”. За всё это Шестов сурово осуждает Чехова: “...то, что делал Чехов, на обыкновенном языке называется преступлением и подлежит суровейшей каре. Но как казнить талантливого человека? Даже у Михайловского... не поднялась рука на Чехова. Он предостерегал читателя, указывая на “недобрые огоньки”, но дальше он не шёл: огромный талант Чехова подкупил риторически строгого критика”. Но почти тут же Шестов пишет: “Молодое поколение ценило в Чехове талант, огромный талант, и ясно было, что оно от него не отречется ... и Чехов стал одним из любимейших русских писателей". Интересно, как это молодёжь могла оценить Чехова, если один из властителей молодёжных дум того времени, Михайловский, не слишком-то жаловал молодого писателя? Шестов не унимается, он как будто стоит за плечом Чехова или подсматривает в окошко: “Посмотрите его за работой. Он постоянно точно в засаде сидит, высматривает и подстерегает человеческие надежды... Искусство, наука, любовь, вдохновение, идеалы, будущее, переберите все слова, и они мгновенно блёкнут, вянут и умирают. И сам Чехов на наших глазах блёкнул, вянул и умирал - не умирало в нем только его удивительное искусство... Более того, в этом искусстве он постоянно совершенствовался и дошёл до виртуозности, до которой не доходил никто из его соперников в европейской литературе”. Вот так прямо у Шестова и получается: вянул и умирал, причём не только физически, – и дошёл до виртуозности в своём искусстве. За виртуозность Чехова Шестову стоит вынести отдельную благодарность. Приведу ещё несколько цитат из работы Шестова: “Чехов был кладокопателем, волхвом, кудесником, заклинателем. Этим объясняется его исключительное пристрастие к смерти, разложению, гниению, к безнадёжности”. (Каков вывод!) “Единственная философия, с которой серьёзно считался и потому серьёзно боролся Чехов - был позитивистический материализм”. (Из чего Шестов сделал такое заключение?) “Настоящий, единственный герой Чехова - безнадёжный человек”. “У него нет ничего, он всё должен создать сам. И вот “творчество из ничего”. Что же это такое - “творчество из ничего”? Николай Александрович Бердяев (1874-1948) в своей книге “Самопознание” определяет “творчество из ничего” так: “В “Смысле творчества” я уже выразил основную для меня мысль, что творчество есть творчество из ничего, т. е. из свободы. Критики приписывали мне нелепую мысль, что творчество человека не нуждается в материи, в материалах мира. Творческий акт нуждается в материи, он не может обойтись без мировой реальности, он совершается не в пустоте, не в безвоздушном пространстве. Но творческий акт человека не может целиком определяться материалом, который даёт мир, в нём есть новизна, не детерминированная извне миром. Это и есть тот элемент свободы, который привходит во всякий подлинный творческий акт. В этом тайна творчества. В этом смысле творчество есть творчество из ничего. Это лишь значит, что оно не определяется целиком из мира, оно есть также эманация свободы, не определяемой ничем извне. Без этого творчество было бы лишь перераспределением элементов данного мира, и возникновение новизны было бы призрачным”. Но это нам Бердяев объяснил, а Шестов, не уточняя, просто бросил определение. Затем Шестов пишет, что, по его мнению, в своём творчестве Чехов находился под влиянием Толстого, мол, без “Ивана Ильича” не было бы и “Скучной истории”. Весьма спорное заявление. Далее Шестов справедливо пишет: “У Толстого, тоже не очень ценившего философские системы, нет такого резко выраженного отвращения к идеям, мировоззрениям, как у Чехова..." Но Чехов, по Шестову, пошёл дальше: “Под конец он совершенно эмансипируется от всякого рода идей и даже теряет представление о связи жизненных событий. В этом самая значительная и оригинальная черта его творчества”. Только в этом? Ну, что ж, получается, что Чехов был первым представителем литературы абсурда. Вот Шестов и пишет, что основой действия в “Чайке” является “не логическое развитие страстей, а голый демонстративно ничем не прикрытый случай”. Вот вам и театр абсурда! Ау, Беккет, Ионеско! Где вы? А они ещё и не родились даже. А Шестов находит, что “читая драму, кажется, что перед тобой номер газеты с бесконечным рядом “faits divers” [заголовков], ...во всём и везде царит самодержавный случай, на этот раз дерзко бросающий вызов всем мировоззрениям. В этом наибольшая оригинальность Чехова, источник его мучительнейших переживаний”. Вместе с тем Шестов полагает, что “у Чехова был момент, когда он решился во что бы то ни стало покинуть занятую им позицию и вернуться назад. Плодом такого решения была “Палата № 6”. Это, действительно, одно из лучших произведений Чехова, но вывод Шестова по поводу “Палаты”, по меньшей мере, спорен: ”Чехов хотел уступить и уступил. Он почувствовал невыносимость безнадежности, невозможность творчества из ничего”. Завершая наш обзор этой статьи Шестова, отметим, что Шестов первым увидел “беспощадный талант” у Чехова. Иначе, правда, уже через тридцать лет, подошёл к творчеству Чехова М. Курдюмов. Напомню, что это псевдоним писательницы Марии Александровны Каллаш. По мнению Курдюмова: “Чехова у нас просто не дочитали до конца”. Курдюмов сразу же совсем иначе подходит к оценке творчества Чехова: “О Чехове без преувеличения можно сказать, что он - один из самых свободных художников в русской литературе. А по значению поставленных им вопросов, по его проникновению в глубину русской души с её мучительными поисками высшего смысла жизни и высшей правды, Чехов превосходит и гениального бытописателя русских типов Гончарова”. Оставим на совести Курдюмова (Каллаш) “гениального бытописателя” Гончарова. Здесь стоит отметить, что Чехов не любил Гончарова и серьёзно раскритиковал Обломова в письме к Суворину, но об этом как-нибудь в другой раз. Иначе, чем Шестов, оценивает Курдюмов и взаимоотношения Чехова с эпохой: “Мировоззрение Чехова-человека, близко связывало его с его эпохой, с торжествовавшим тогда рационализмом и позитивизмом. Но он не принял их до конца, не мог на них успокоиться”. С высоты тридцатых годов XX века Курдюмов уже мог написать: “Чехов и своей личностью, и духовным состоянием своих героев из среды русской интеллигенции уже знаменует кризис русского рационализма, как господствующего направления, ещё довольно задолго до того момента, когда этот кризис наступил для значительного большинства уже с несомненной очевидностью. Чехов сумел ощутить его первые трещины. Есть все основания думать, что он носил их в самом себе, но появились они в нём, надо предполагать, со стороны его творческой интуиции... Иногда прорывалась она наружу и в его откровенных беседах”. Поясняя отстранённую позицию Чехова от современных ему веяний, Курдюмов иначе, чем Шестов, освещает и взаимоотношения писателя и общества во времена Чехова: “...не только нашей молодёжи, но и нам самим сейчас трудно представить, до какой степени русский писатель времён Чехова был стеснен и подавлен нашим интеллигентным обществом, которое навязывало ему свои вкусы, оценки, свои злобы дня. И чем талантливее был автор, тем настойчивее всё это ему навязывалось, тем решительнее от него требовали, чтобы он эти определенные лозунги провозглашал...” А Чехов не выносил никакого внешнего давления на себя и своё творчество, и именно поэтому “Чехов, внимательно читаемый теперь после кровавой русской катастрофы, не только не кажется изжитым до конца, но становится гораздо ближе, во многом понятнее и неизмеримо значительнее, чем прежде”. Это проявляется и в том, что “никогда ни в чём он не скрывал того, что человеческая скорбь ему всегда была несравненно дороже, важнее, интереснее “гражданской скорби”. В этом плане интересно противопоставление Курдюмовым Чехова и Горького: “В то время как крикливо прославленный современник Чехова, Максим Горький, победно восклицал:“Человек... это звучит гордо!”, - Чехов всем своим творчеством как бы говорил: “Человек - это звучит трагически. Это звучит страшно и жалостно до слёз”. Развивая эту мысль, Курдюмов пишет: “ Жизнь всякого человека, не утонувшего в пошлом самодовольстве, трагична... Достаточно заглянуть в любую душу, чтобы проникнуться острой жалостью к ней... Чтобы чувствовать трагедию, совершенно не нужно создавать трагических героев в духе Шекспира, ибо человеческая жизнь сама по себе уже есть трагедия, и одиночество человеческой души трагично”. Тут приходится вспомнить чеховскую печатку с девизом “Одинокому везде пустыня”. Интересно, что эту печатку заказал себе ещё отец Чехова, Павел Егорович. Антон Павлович много лет носил потом эту печатку, и свои письма к Авиловой он запечатывал этим девизом. Вот Курдюмов справедливо и пишет: “Его талант в самом большом и серьёзном не вызывал энтузиазма у читателей, потому что Чехов по своему мироощущению оказывался стоящим одиноко в современной толпе”. Лучшими пьесами Чехова Курдюмов считал “Три сестры”, “Дядя Ваня” и, “Вишнёвый сад”. С такой оценкой был совершенно не согласен Бунин, который лучшей пьесой считал одну только “Чайку”. Тем не менее, Бунин был согласен с Курдюмовым в том, что “главное невидимо действующее лицо в чеховских пьесах, как и во многих других его произведениях, - беспощадно уходящее время”. Но это не “невыносимая безнадёжность” Шестова. По Курдюмову: “Чехов подводит человеческую мысль и человеческое сердце к тоскливой мысли о неразрешимом. Для него проблема неразрешимого гораздо важнее всего остального на свете - важнее “прогресса”, “блага человеческого и всех достижений”. Что касается личности Чехова, то Курдюмов характеризует его, как очень скромного и скрытного человека. С такой оценкой Бунин был совершенно не согласен. Бунин считал, что Чехов знал себе цену, но не выставлял этого напоказ. Не был, по мнению Бунина, Чехов и скрытным человеком. Он не был болтлив, но с людьми, которых он очень любил, например с Сувориным, Чехов был весьма откровенен. Достаточно заглянуть в их переписку. В заключение настоящего обзора скажу, что Бунин считал “В овраге” одним из самых замечательных произведений не только Чехова, но и всей всемирной литературы.

Приведённое в прошлом выпуске описание бомбарды показывает, что она состояла из двух частей: ствола, в который помещалось ядро или иной метательный снаряд, и каморы, в которую насыпался заряд пороха. У первых огнестрельных орудий ствол изготавливали из кованых железных полос, стянутых железными же обручами. Так, согласно старым документам, в Ренне в 1456 году ещё можно было видеть разбитую бомбарду, изготовленную из 38 узких железных полос, стянутых 33 обручами. Ствол обычно укладывался в жёлоб, выдолбленный в деревянной колоде на глубину половины диаметра ствола, и крепился к колоде железными обручами или оковками. В казённую часть ствола вставлялась камора, в которую был насыпан заряд пороха. Нижняя часть каморы была наклонена вниз относительно оси ствола, и в ней был проделан запальный канал. Узкая часть каморы затыкалась пыжом или деревянным обтюратором, а затем вставлялась в казённую часть ствола. К стволу камора крепилась специальными клиньями, который вставлялись или в отверстия, проделанные в самой колоде или в оковках. Эти клинья досылали камору в ствол и фиксировали в нём её положение, одновременно прижимая наклонную часть каморы к специальному гнезду, сделанному в колоде. Я так подробно описываю строение первых орудий, чтобы перейти к наглядному описанию процедуры выстрела. Вначале в ствол вставляли метательный снаряд, каменный или железный. Для увеличения эффективности стрельбы эти снаряды обматывали промасленными тряпками. Затем в заднюю часть каморы насыпался пороховой заряд, а узкая часть каморы затыкалась пажом или обтюратором. Хотя порох и насыпался в камору на глазок, уже первые инструкции требовали, чтобы порох занимал около 60% длины каморы, 20% оставались пустыми, а остальные 20% предназначались для пыжа или обтюратора. Затем камора вставлялась в ствол и фиксировалась в нём клиньями. Для усиления обтюрации стык каморы со стенками ствола замазывался глиной. После этого в запальный канал насыпали немного пороху – делали затравку - и вставляли раскалённый на огне железный прут, - наконец, следовал выстрел. Уф! Из приведённого описания видно, что скорострельность первых орудий была смехотворно низкой. Поэтому не стоит удивляться тому, что часто во время сражений войска не применяли свои пушки. Так, например, в битве при Азенкуре в 1415 году французы не сочли нужным применять свои орудия, хотя ещё в битве при Креси в 1346 году англичане применили против них свои первые пушки. Сами же французы впервые применили артиллерию в 1338 году при осаде города Пюи-Гийом. Я тут часто употребляю слова "обтюрация", "обтюратор", так что настала пора прояснить смысл этих терминов. Обтюрацией в артиллерии называется герметизация ствола до момента вылета снаряда, т.е. это комплекс мер направленных на исключение проникновения пороховых газов как в казённую часть ствола, так и в обход метательного снаряда. В первом случае возникала опасность для артиллеристов, а во втором – уменьшалась дальность стрельбы. Самим обтюраторам также уделялось большое внимание, и в инструкции, созданной в первой половине XV века, указывалось: "Если вы желаете сделать добрые обтюраторы для бомбард, вам нужна добрая древесина ольхи либо тополя, вполне сухая, и делайте их таким манером, чтобы передняя часть была тоньше, нежели задняя, дабы, когда вы забьете обтюратор в камору палкою, он вошел точно и отнюдь не торчал из каморы". При достижении определённой величины давления пороховых газов обтюратор вылетал из каморы, и пороховые газы передавали свою энергию метательному снаряду. Однако все эти меры в большинстве случаев оказывались недостаточными, так что выстрел из пушки часто приносил больше вреда самим стрелявшим, чем противнику. Поэтому для обеспечения безопасности орудийного расчёта близ орудия рылись окопы и/или устанавливались заградительные щиты, иногда довольно массивные. Большинство пушек первое время имели очень небольшие размеры. Кроме того, отсутствовала какая-нибудь унификация пушек по калибрам или массе. Так мастер Вильям Вудворт изготовил для Ричарда II (1367-1400) с 1382 по 1388 годы всего 73 пушки: только одна пушка весила около 700 фунтов. Большая часть, 47 пушек, весили в среднем по 380 фунтов; 5 пушек - по 318 фунтов, 4 пушки – по 150 фунтов, 7 пушек - по 49 фунтов и 9 пушек – по 43 фунта. Неудивительно, что ядра для каждой пушки изготавливались по специальным деревянным шаблонам. Соответственно, и расход пороха первое время был в большинстве случаев небольшим. На один выстрел во второй половине XIV века приходилось от одного до полутора фунтов пороха. Нет, иногда создавались и довольно большие пушки. В 1375 году в Монсе была изготовлена пушка массой 9500 фунтов. Для описанной выше технологии это было выдающимся достижением. Правда, нам неизвестно, насколько эффективной и безопасной она оказалась. Стоит отметить, что с конца XIV века большим пушкам стали давать собственные имена, а на стволах таких орудий помещали надписи, иногда в стихах. В начале XV века количество больших пушек начинает стремительно увеличиваться, что было, в первую очередь, связано с технологией их изготовления. Вместо пушек, сделанных из кованных полос железа, появились литые орудия, в основном, железные и бронзовые: "Расплавленный металл заливали в литьевую форму в виде полого цилиндра, по оси которого располагался сердечник". Из бронзы изготовлялись пушки мелких калибров, и бронза для пушек использовалась с пониженным содержанием олова, чем для колоколов, но теперь колокольные мастера могли отливать пушки, а при необходимости и переливать колокола на пушки. Выравнивание орудийного канала производилось с помощью стальных зенкеров. Сталь в это время, хотя и не слишком хорошего качества и в небольших количествах, в Европе уже научились получать. Использование одинаковых литейных форм позволило в какой-то мере стандартизировать калибры орудий и метательных снарядов. Одновременно происходило расширение ассортимента огнестрельных орудий. Если в XIV веке в основном использовались два типа орудий – бомбарда и пушка, то в XV веке появляются кулеврины, серпентины, мортиры, куртоды и фальконеты, а также пищали, аркебузы и много других. Но всё-таки наибольшее впечатление производят на нас да и на современников большие орудия. Вот лишь несколько наиболее впечатляющих примеров. Герцог Бургундии Иоанн Бесстрашный (1371-1419) велел отлить в Осонне большую медную бомбарду весом в 6900 фунтов, которая должна была стрелять каменными ядрами массой в 320 фунтов. В Эдинбургском замке хранится железная бомбарда "Монс-Мег", имеющая массу в 15366 фунтов и длиной около 4,5 метров. Это чудо-орудие заказал в 1449 году герцог Бургундии Филипп Добрый (1396-1467) за 1536 ливров и 2 су. Пороховой заряд этого орудия составлял 105 фунтов для каменных ядер в 549 фунтов. Но и это был не предел. На рыночной площади в Генте стоит бомбарда "Бешеная Грета", имеющая в длину более 5 метров, диаметр ствола – 64 см и массу в 16400 кг. Филипп Добрый решил перещеголять жителей Гента и в 1457-58 гг. велел отлить большую бомбарду, но не преуспел, так как масса бомбарды была всего лишь около 15500 кг и стреляла она каменными ядрами диаметром всего лишь в 17 дюймов. Чтобы из этой бомбарды было безопасно стрелять, позади неё устанавливали свинцовую плиту массой 800 фунтов. Но всех перещеголял герцог Брабанта, который около 1410 года велел отлить пушку массой около 35 тонн. Но это были всё-таки единичные примеры. Большинство пушек в XIV веке и большей части XV века были сравнительно небольшими. В XIV веке они стреляли железными и свинцовыми ядрами, но очень скоро почти все перешли на каменные ядра, и только в XV веке артиллерия вновь переходит на литые железные ядра. В XIV веке небольшими были не только сами орудия, но и арсеналы, которые начали создаваться во многих городах, крепостях и замках. Создание таких арсеналов уже начало становиться задачей государственной важности. Вот лишь несколько примеров. Эдуард III Английский (1312-1377) в качестве графа Понтьё поручает в 1368 году своему интенданту приобрести для крепостей этого графства 20 медных и 5 железных пушек. Однако этого оказалось явно недостаточно, так как уже в 1369 году Карл V Французский (1338-1380) отвоевал это графство у англичан. Планируя поход во Францию в 1372 году, тот же король предполагал захватить с собой 29 железных пушек и 1050 фунтов селитры. Как видим, аппетиты ещё не слишком велики. Но уже в 1388 году в арсенале только лондонского Тауэра находились 50 пушек, 4000 фунтов пороха и 600 фунтов селитры. Отметим, что в том же году только в замке Лилль хранилось 59 фунтов пороха, 652 фунта селитры и 114 фунтов серы. Не отставали и города. Гент в 1380 году закупает 70 пушек, Ипр в 1383 году приобретает 52 пушки, а Мехелен за период с 1372 по 1382 годы увеличивает свой арсенал в среднем на 14 орудий в год. Быстро растёт и потребность в квалифицированных канонирах. Если в самом конце XIV века крепостные гарнизоны вокруг Кале имели лишь по одному канониру, то в 1406 году уже только в самом Кале на службе числилось 50 канониров. Да, а запас пороха на случай осады Кале составлял 20000 фунтов. Транспортировка орудий вплоть до середины XV века осуществлялась преимущественно на различных телегах и повозках. Чтобы орудие могло начать стрелять, его надо было снять с повозки и установить на козлы или станину. Только к середине XV века появляются орудия, снабжённые цапфами и лежащие на двухколёсном лафете.

Когда Эндрю было 16 лет, он получил в наследство от деда 300 фунтов стерлингов. Очень приличные деньги по тем временам. Но Эдрю отправился в Чарлстон и очень быстро спустил все деньги на скачках. Страсть к лошадям и скачкам он сохранил на всю жизнь. Эндрю Джексон говорил, что индейцы никогда не нападают там, где мужчины быстро берутся за ружье. Он также утверждал, что индейцы никогда не нападают на группу, передвигающуюся на полной скорости. Юный Эндрю отличался не столько физической силой, сколько силой духа. Один из его детских приятелей вспоминал: "Я мог повалить его в трех случаях из четырех, но он всегда поднимался на ноги". Однажды ребята решили подшутить над Эндрю и набили почти весь ствол ружья порохом. Отдача от такого выстрела опрокинула его и отбросила на несколько футов. Но Эндрю не дал шутникам долго наслаждаться своим успехом. Он вскочил на ноги с криком: "Клянусь Богом, я убью всякого, кто рассмеется!" Таких не нашлось, ибо никто в этом не сомневался. Когда было принято решение о создании нового штата и получено согласие на это правительства США (для этого на территории должно было проживать не менее 60 000 человек [избирателей, т.е. мужчин]), в законодательном собрании нового штата встал вопрос о его названии. Были предложения назвать новый штат именем Джорджа Вашингтона или Бенджамина Франклина. Тогда встал Эндрю Джексон и произнес небольшую речь: "Джорджия была названа по имени короля, две Каролины, Вирджиния и Мэриленд - по имени королев, Пенсильвания - по имени колониального владельца, Дэлавер - по имени лорда и Нью-Йорк - по имени герцога. После достижения независимости нет оснований заимствовать у Англии все для нашей географии. Мы должны принять для нашего нового штата индейское название "великой извивающейся реки" - Теннесси. У этого слова сладкий привкус, напоминающий горячую кукурузную лепешку с медом". Когда впервые избранный в конгресс Эндрю Джексон прибыл в Филадельфию, он заказал у портного сюртук с фалдами и бриджи. Дальнейшее он описал в письме к жене: "Они были довольно хорошо подогнаны, и я полагал, что выгляжу красивым. Но когда я пришел в конгресс, чтобы принести присягу, оказалось, что я единственный, у кого фалды были связаны кожей угря. По выражению лиц элегантных набобов я мог понять, что они сочли меня неуклюжим персонажем с манерами неотесанного лесника". Почти сразу же Э. Джексон приобрел несколько скандальную известность. В ответ на прощальную речь президента Вашингтона палата представителей подготовила пространный панегирик. Эндрю Джексон был чуть ли не единственным человеком, который проголосовал против. Он заявил, что предлагается бездумное одобрение, а между тем некоторые акты Вашингтона подлежат критике. Примерно в эти же годы в Пенсильвании был принят закон, согласно которому может быть аннулирован брак, если доказано, что во время ухаживания жена "обманула и сбила с толку" своего будущего мужа с помощью косметики. Президент Картер умеет играть на саксофоне, а Эндрю Джексон умел играть на флейте. Летом 1803 года больной Джексон находился в одной гостинице, к которой подошла толпа его политических противников и стала угрожать вывалять его в перьях. Шатающийся Джексон вышел на крыльцо с двумя пистолетами в руках, и толпа быстро рассосалась, т.к. они поняли, что Джексон будет стрелять.